Я ненавижу тебя

Тишина в лесу была не природной, а воровской — она крала звуки, поглощала их, оставляя после себя лишь густой, вязкий сумрак. Воздух, плотный от запаха влажной земли, гниющих листьев и чего-то еще, сладковато-приторного, застревал в легких. Два силуэта, резко контрастирующие с полумраком бука и ели, двигались по едва заметной тропе, будто не они ее протаптывали, а она, живая, вела их куда-то вглубь. Дазай, Осаму, шел впереди. Его высокий стан легко преодолевал бурелом, длинное пальто цеплялось за колючие ветки, но он, казалось, не замечал этого. Кудрявые темно-каштановые волосы, обычно вызывающе небрежные, были примяты влажным воздухом. Его карие глаза, обычно игривые или скучающие, теперь были пусты и сосредоточенны, как поверхность черного озера, что они минули полчаса назад. Он не оглядывался, но чувствовал за спиной жгучее присутствие другого человека — присутствие, которое было единственной точкой тепла в этом ледяном мире теней. Чуя Накахара следовал за ним, отставая на пару шагов. Его рыжая голова, похожая на тлеющий уголек в серо-зеленой пелене леса, была опущена. Плечи, обычно поднятые в боевой стойке, сейчас были напряжены иначе — не готовностью к удару, а тяжестью, давящей изнутри. Голубые глаза, яркие и ясные, как небо в иной жизни, теперь метались по сторонам, выискивая несуществующие угрозы в клубках теней. Он курил, резкие затяжки бросали багровые искры под ноги, и дым, едкий и человеческий, на мгновение прогонял сладковатый запах тлена. «Почему именно этот проклятый лес?» — выдохнул Чуя, с силой швырнув окурок в папоротник. Голос его, хриплый от молчания и дыма, разорвал тишину, как стекло. «Потому что здесь легко заблудиться,» — ответил Дазай, не замедляя шага. Его голос был мелодичным, но лишенным всякой музыки. «И еще потому, что здесь растет определенный вид грибов. Говорят, в сочетании с речной водой с того озера они дарят очень… спокойный уход.» Чуя с силой пнул корягу. Та с хрустом переломилась. «Идиот. Всегда с его театральными выходками. Мог бы просто наглотаться таблеток в дешевом отеле, как все нормальные самоубийцы.» «Скучно, Чуя. Невыносимо скучно. А здесь… здесь есть настроение. Трагедии. Забвения.» Чуя стиснул зубы. Эта вечная игра, этот бесконечный танец вокруг пропасти. Он ненавидел этот лес. Ненавидел эту миссию — сопровождать Дазая в его очередном «поиске идеальной смерти», как будто он был не напарником, а сиделкой для капризного, гениального ребенка, одержимого собственной гибелью. Но больше всего он ненавидел то, как его собственное сердце сжималось от бессильного страха каждый раз, когда Дазай заговаривал об этом так… буднично. Они вышли на поляну. Вернее, это был провал в лесном пологе, где деревья расступались, открывая кусок бледного, беззвездного неба. В центре лежало огромное, черное как смоль бревно, упавшее, должно быть, десятилетия назад. Оно было покрыто мхом и какими-то лишайниками, фосфоресцирующими тусклым, зловещим зеленоватым светом. Картина была одновременно прекрасной и отталкивающей. Дазай остановился и обернулся. Его лицо в этом призрачном свете казалось высеченным из мрамора — красивым, холодным и безжизненным. «Вот. Отличное место, правда? Как декорация для финального акта.» «Для идиотского фарса, ты имеешь в виду,» — пробурчал Чуя, но подошел ближе. Его сапоги утопали в сыром ковре из хвои. Дазай улыбнулся — тонко, только уголками губ. Он сбросил пальто, бросил его на бревно, и сел рядом, жестом приглашая Чуя. Тот не двигался, стоя, как охранник у входа в склеп. «Чуе-ка-а-н, не будь таким угрюмым. В последний путь стоит отправляться в хорошей компании. Хотя…» — он наклонил голову, изучая рыжего. «Ты всегда такой. Мой вечно злой, вечно верный пес.» Это должно было ранить. Всегда ранило. Но сегодня укол был тупее, глубже. Чуя почувствовал, как что-то рвется у него внутри, словно гнилая ткань. «Перестань,» — прошипел он. «Просто… перестань. Если ты хочешь это сделать — делай. Не тяни. Не играй со мной.» Тишина повисла снова, но теперь она была иной — наэлектризованной, хрупкой. Дазай перестал улыбаться. Его взгляд утратил отстраненность, в нем промелькнуло что-то живое и болезненное. «А что, если я играю не с тобой, а с собой?» — спросил он тихо, почти шепотом. «Что, если каждый раз, когда я завязываю петлю или набираю воду в легкие, я на самом деле жду, что кто-то придет и развяжет веревку? Кто-то с рыжими волосами и кулаками, вечно готовыми вмазать мне в лицо?» Чуя замер. Его дыхание сперло. Эти слова были опаснее любого демона в этом лесу, любой твари, что могла таиться в чащобе. Они вскрывали нарыв, который они оба годами замалчивали. «Ты… эгоистичный ублюдок,» — выдавил Чуя, но в его голосе не было силы, только хрип. «Ты хочешь сделать меня ответственным. За твою жизнь. За твою смерть. Это непосильно. Это жестоко.» «А разве мир не жесток?» — Дазай откинул голову, глядя в черное небо. «Разве он не жесток ко мне, заставляя меня в нем существовать? И разве я не жесток ко всему миру, оставаясь в нем? Это замкнутый круг, Чуя. А ты… ты единственная точка, в которой он… болит по-настоящему.» Чуя не выдержал. Он шагнул вперед, одним движением схватив Дазая за грудки рубашки и приподняв его. Но не для удара. Он просто встряхнул его, отчаянно, будто пытаясь вытрясти дурь, смерть, всю эту черную хмарь из его души. «Точка боли? Точка боли?!» — его голос сорвался. «А для меня что ты? Ты — рана, которая никогда не заживает! Постоянно кровоточит! Каждый твой вздох в сторону смерти — это нож, который ты в меня вонзаешь! Ты думаешь, я твой сторож? Пес? Я… Я…» Он не смог договорить. Дыханье перехватило. Голубые глаза, ясные даже в этом мраке, наполнились не властью гравитации, а чем-то более человеческим и страшным — слезами бешенства, отчаяния и той любви, которую невозможно было высказать иначе как через ярость. Дазай смотрел на него, не сопротивляясь. Его карие глаза были широко открыты, в них отражался фосфоресцирующий мох и лицо Чуи, искаженное страданием. Он поднял руку — медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление — и коснулся пальцами щеки напарника. Там, где кожа была натянута над скулой, влажно блестело. «Вот,» — прошептал Дазай. «Вот она. Идеальная смерть.» Чуя замер, не понимая. «Не понимаю…» «Когда ты смотришь на меня так, будто от моей жизни зависит твоя, и ненавидишь меня за это… когда твои глаза кричат то, что ты никогда не скажешь…» — пальцы Дазая скользнули ниже, к уголку дрогнувших губ Чуи. «В эти мгновения та пустота внутри… она заполняется. Она горит. Это больно. Невыносимо больно. Но это… живое. Только рядом с тобой я чувствую, что еще не совсем разложился, как это бревно. Что во мне еще есть что-то, что может причинять и принимать такую боль.» Он потянул Чую вниз, на себя. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое у Чуи, и прохладное, ровное у Дазая. «Ты мой лес, Чуя,» — сказал Дазай, и его голос впервые за вечер дрогнул, обнажив ту бездну усталости и тоски, что он всегда скрывал. «Темный, опасный, бесконечно сложный. В нем можно заблудиться навсегда. В нем можно умереть. Но он… единственное место, где я не чувствую себя призраком.» Чуя закрыл глаза. Внутри него бушевала война. Желание ударить эту прекрасную, разбитую, невыносимую личность и желание прижать ее к себе и никогда не отпускать. Он проиграл. Обеим частям себя. Его кулаки разжались. Он обхватил лицо Дазая руками, грубо, по-своему, впиваясь пальцами в темные кудри. «Я ненавижу тебя,» — выдохнул он, и это прозвучало как молитва, как клятва. «Знаю,» — ответил Дазай, и это прозвучало как «люблю». Их губы встретились не в нежном поцелуе, а в яростном столкновении — битве, капитуляции, причастии. Это был поцелуй, полный соли от слез, горечи дыма и той сладковатой гнили, что витала в воздухе. Чуя прижимал Дазая к холодному, мшистому бревну, а тот отдавался, цепляясь за него, как утопающий за спасительный, колючий выступ скалы. Они были двумя одинокими зверями в этом огромном, равнодушном лесу, и в этом жесте было больше отчаянной правды, чем во всех их словах за годы знакомства. Когда они наконец разъединились, дыхание было сбито у обоих. Фосфоресцирующий мох освещал их лица, теперь близкие и открытые, уязвимые, как никогда. «Грибы,» — хрипло сказал Чуя, не отпуская его. «Ты все еще будешь их искать?» Дазай посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та самая старая, знакомая искра — смесь дьявольской насмешки и чего-то нежно-трогательного. «Зачем? Я только что нашел самый сильный яд и самое действенное противоядие в одной точке. Потреблять их одновременно — верх неэффективности.» Чуя фыркнул, коротко и беззвучно, и опустил голову ему на плечо. Он был так устал. Дазай обнял его, пальцы вцепились в рыжую куртку, и они сидели так, на гниющем бревне в сердце мрачного леса — два скитальца, два монстра, два человека, нашедших в другом свое самое страшное и единственное убежище. Лес вокруг них не изменился. Он все так же был тих, мрачен и полон скрытых угроз. Воздух все так же пах смертью и тленом. Но теперь эта тьма была не враждебной, а объединяющей. Она была их тайной, их оболочкой. Они были частью этого разложения и частью друг друга — два темных корня, сплетенных в один, уходящий в самую глубь, где нет ни света, ни надежды, но есть странное, уродливое подобие жизни. И когда спустя долгое время они поднялись, чтобы идти обратно — к машине, к городу, к бессмысленной войне, что ждала их за пределами деревьев — Дазай взял пальто, но не надел его. А Чуя, шагая рядом, его рука время от времени намеренно задевала холодные пальцы напарника. Они не нашли выхода из леса. Они просто унесли его с собой в душе. И теперь этот внутренний лес, мрачный и безнадежный, стал их общей территорией. Местом, где можно заблудиться, чтобы быть найденным только одним-единственным человеком. Местом, где можно умереть маленькими частями каждый день, чтобы воскреснуть в чьем-то взгляде, полном яростной, невыносимой жизни.