Вайбмен

      Очнулся Наруто уже в своём номере. Один. Тишина, давящая и непривычная после шума ночного клуба, давила на уши, будто ватой. Голова была не просто тяжёлой- она раскалывалась на тысячи острых осколков, каждый из которых пульсировал своей собственной, изощрённой болью. Рассвет, пробивающийся сквозь щели в плотных шторах, казался враждебным, режущим.       Он прикрыл глаза ладонью, и под веками вспыхнули красно-оранжевые круги. Во рту стоял устойчивый, отвратительный вкус- будто он жевал и глотал смесь из перегоревшего асфальта, дешёвой текилы с привкусом меди и собственной глупости. Тело ломило, будто его не танцевальному батлу подвергли, а прокатили в бетономешалке. Он медленно, с тихим стоном, сел на кровати. Простыни были смяты, одеяло сброшено на пол. На тумбочке стоял пустой стакан с мутным осадком на дне и лежала ключ-карта от номера. Как он здесь оказался? Память была рваной, как старый, изодранный в клочья плакат.       Фрагменты всплывали, болезненные и яркие, как вспышки фотоаппаратов: ослепительный неон, липкий от пота паркет, восторженные крики толпы, выброс адреналина такой силы, что хотелось кричать. Он помнил танец. Помнил это блаженное чувство полёта и власти над пространством. Помнил батл, того парня с чёлкой, Обито, его наглую ухмылку и плавные, насмешливые движения. Помнил рукопожатие, перешедшее в дружеское похлопывание по мокрому от пота плечу.       И помнил.. её. Образ вспыхнул в сознании с такой ясностью, что боль в висках на секунду отступила. Её серебряные волосы, распущенные, как водопад лунного света, даже в удушливом полумраке клуба. Её лицо- бледное, с острым подбородком и губами, которые казались чуть более тёмными, чем нужно, будто она их прикусывала.       И её взгляд. Глаза цвета старого, выгоревшего на солнце чёрного шёлка. Тяжёлые, полуприкрытые длинными ресницами, полные такого леденящего, всепоглощающего равнодушия, что от него физически стыло внутри. Он просканировал его вчера с той же безучастностью, с какой смотрят на рекламный щит по дороге. Но именно этот холод, эта неприступность обжигали его сейчас сильнее, чем любое пламя. Это был не просто отказ. Это был вызов, брошенный самой природе его натуры- громкой, навязчивой, требующей немедленного внимания и одобрения.       И это воспоминание, смутное от алкоголя, но невероятно яркое по эмоциональному заряду, разожгло в нём новый жар. Не ту простую, животную жажду вечеринки, похвалы, сиюминутного веселья. Это было иное. Глубокое, настойчивое, почти болезненное желание.       Жажда завоевания. Он хотел добиться её. Не просто переспать, а разгадать эту загадку, понять, что скрывается за этим шёлковым взглядом и язвительными репликами. Он хотел взять этот неприступный, молчаливый замок штурмом, разрушить стены ледяного безразличия, даже если для этого придётся потратить все свои силы, всю свою настойчивость. Мысль о том, что она может просто забыть о его существовании, как о назойливой мухе, была невыносима.       Но как? Как подступиться к такой женщине? Цветы? Банально. Драматичное извинение за пьяное поведение? Скучно и покажет слабость. Притвориться тем, кем он не был- интеллектуалом, циником? Это было бы смешно и обречено на провал. Он сидел на краю кровати, сжимая пальцами стакан виски, и чувствовал себя беспомощным. Весь его "вайб", всё его умение привлекать внимание оказались бесполезными перед её тихим холодом. Это было унизительно и.. безумно интересно.

***

Со стороны Какаши.

      Рассвет за окном её номера был жидким, перламутровым, словно небо просочилось молоком и радужной плёнкой бензина. Какаши сидела на широком балконе в плетёном кресле, поджав под себя ноги. Утренний воздух, ещё прохладный и влажный, пахнул морем, цветущим жасмином где-то внизу и сигаретным дымом. В руках она держла потрёпанную книгу. Корешок был перетянут скотчем, страницы пожелтели от времени.       Она открыла её на закладке, но буквы не складывались в слова. Они плыли перед глазами, дрожали, превращались в бессмысленные, абстрактные узоры, как в детской головоломке. В другой руке, зажатой между длинными пальцами, тлела сигарета с тонким ментоловым фильтром. Она сделала глубокую затяжку, пытаясь прогнать назойливый, прилипчивый привкус вчерашнего виски на языке и.. чего-то ещё. Какого-то послевкусия, которое было не физическим, а скорее эмоциональным. Тяжёлым, тёплым и тревожным.       И снова, в сотый раз за это утро, в голове проигралась плёнка. Не зрительный образ, а звук. Его голос, хриплый от криков и алкоголя, наклонённый слишком близко к её уху, так что она чувствовала тепло его дыхания на коже.       "Заходи завтра. В мой номер. 404. Там.. живёт любовь. Честно. Я знаю.. в каких укромных уголках твоей души её искать. Я найду".       Эти слова. Чудовищно глупые, пьяные до невменяемости. Она слышала миллион подкатов за свои двадцать пять лет. Слышала их все. Грубые, прямолинейные, от тех, кто смотрел не в глаза, а на грудь. Пошлые, с намёками, от самоуверенных красавчиков. Льстивые, слащавые, от тех, кто считал, что все женщины любят ушами. Примитивные, состоящие из трёх слов и жестов. Их можно было аккуратно раскладывать по коробочкам, классифицировать, как энтомолог классифицирует насекомых- по семействам, родам и видам. И все они вызывали в ней одну реакцию- усталое раздражение, желание отгородиться книгой или резким словом.       Но это... Это было иначе. Это не было желанием залезть ей под одежду или покрасоваться перед друзьями. В этой нелепой, почти поэтичной фразе слышалось что-то другое. Это звучало как.. обещание. Глупое, наивное, данное в состоянии алкогольного опьянения, но обещание. Обещание заглянуть внутрь. Не в декольте, а туда, куда она сама боялась подолгу смотреть- в те самые "укромные уголки души", которые она тщательно прибирала, запирала на ключ и заставляла пылиться. Ключ она давно потеряла. А этот парень с пшеничными волосами и глазами цвета летнего неба нагло заявлял, что знает, где этот ключ валяется. Наглость неслыханная. Она мысленно выругалась.       "Он был пьян в дрова. В стельку. Не помнит ни меня, ни этих слов. Не помнит вообще ничего. Типичный клубный павлин, у которого в голове одна извилина, и та танцует брейк. Ему нужно было потереть эго, произнести что-то эдакое, чтобы потом хвастаться перед друзьями. И всё".       Логика была железной, неопровержимой. Она строила эти стены из аргументов с привычной, почти автоматической лёгкостью.       Но почему тогда эта дурацкая, нелепая фраза вертелась в голове, как заезженная виниловая пластинка с заскоком? Почему она прокручивала её снова и снова, пытаясь уловить интонацию, тембр, тот самый странный оттенок искренности, который, должно быть, привиделся ей от виски? Почему от этих слов у неё в груди возникало это глупое, щемящее чувство, похожее на ностальгию по чему-то, чего никогда не было?       Она резко потушила сигарету в стеклянной пепельнице, встала и прошлась по комнате. Пол был прохладным под босыми ступнями. Она остановилась перед большим зеркалом в полный рост в ванной, но не стала включать свет. Её отражение в полумраке было призрачным, размытым. Бледное, почти прозрачное лицо с резкими чертами. Тёмные, почти синие круги под глазами- наследие бессонной ночи. И это серебро волос, которое в предрассветных сумерках казалось некрасивым, выцветшим, почти больничным.       Она была стабильна. Рациональна. Независима. Она сама строила свою жизнь, кирпичик за кирпичиком, и стены этой жизни были прочными, надёжными, защищали от глупостей, разочарований и вот таких вот идиотов с их "любовью в укромных уголках".       И эта стабильность, эта надёжность, которую она так ценила, сейчас вдруг показалась ей тесной. Как рамка для этого призрачного отражения в зеркале- она не давала ему двигаться, дышать, жить. Она просто фиксировала бледное, усталое лицо женщины, которая в двадцать пять лет чувствовала себя на все сто.       И тогда мысли Какаши, вопреки всем её усилиям, всем фильтрам рациональности и сарказма, начали обретать странную, непривычную, лирическую форму. Будто её внутренний голос, всегда такой сухой и язвительный, начал подстраиваться под его дурацкий, рваный, но какой-то заразный стиль. Мысли текли плавно, как строчки из плохого, но цепляющего песенного текста.       "Постоянно в голове эта песня. Будто его песня. Обо мне. Глухая, назойливая мелодия без слов, только этот хриплый шёпот в ухе. Будто кто-то посадил меня в это кресло, привязал к этому утру и примотал намертво эту дурацкую мелодию прямо к сознанию. Мне теперь одной не справиться, не выключить её. Ты нравишься мне... Точнее, не ты. Эта навязчивая идея о тебе. Этот образ. Этот вызов".       Она закрыла глаза, но мелодия в голове не стихала.       "Этот трек.. его трек.. будто написали специально для вот таких вот крутых дискотек в три часа ночи. Для полуоткрытых губ, когда уже нет сил улыбаться. Для полуприкрытых век, когда мир расплывается в цветных пятнах. Для запаха сигарет и виски. Для.. меня. Для той части меня, которая не хочет читать утром, а хочет... Сука, а чего она хочет?"       Она с силой сжала виски пальцами, будто пытаясь физически выдавить из головы эту заразу.       "Я сумасшедшая. Конкретно, невменяемо сумасшедшая. Поддалась на дешёвый трюк какого-то мальчишки. Но..."       Но её ноги, будто получив приказ не от мозга, а от того самого назойливого "трека", сами понесли её. Она не думала, не анализировала. Она просто двинулась. Из номера в коридор. По длинному, залитому утренним солнцем коридору с глухими дверями по обеим сторонам. К лифту. Панель блеснула холодным металлом. Она нажала кнопку, и лифт, словно ждал её, сразу же, с тихим шуршанием, открыл двери.       Внутри пахло озоном и чистящим средством. Она вошла, нажала "4". Двери закрылись, и она оказалась в маленькой, зеркальной капсуле, где её бледное отражение множилось со всех сторон. Сердце, предательское, глупое, давно отученное от сильных чувств, начало биться с неприличной силой. Оно колотилось не в груди, а где-то в горле, под самой челюстью, мешая глотать. Ладони стали холодными и влажными.       Лифт плавно остановился. Двери разъехались. Четвёртый этаж. Коридор такой же, как на её, седьмом. Она медленно пошла по тёмно-красному ковру, вслушиваясь в тишину. Номера 401... 402... 403... И вот он. 404. Чёрные цифры на латунной табличке. Дверь из тёмного дерева.       Она замерла перед ней. Что она делает? Что она, собственно, здесь забыла? Она подняла руку, сжатую в кулак, чтобы постучать лёгко, нежно, как бы случайно... И замерла. Из-за двери донёсся звук. Не голос, а шаги. Быстрые, нервные. Потом голос, приглушённый дверью. Он что-то напевал? Он был не один? Или это.. уборка? Может, он уже ушёл, и в номере горничная?       Паника, холодная и резкая, впилась ей в живот. Она сделала шаг назад, собираясь развернуться и бежать, как последняя трусиха, но было уже поздно.       Дверь резко, с щелчком, открылась внутрь. И перед ней оказалась не фигура Наруто, а запыхавшаяся, светловолосая девушка лет двадцати в строгой серо-белой униформе горничной. За её спиной виднелась тележка, заставленная чистящими средствами, свёртками белья и мусорными пакетами.       Девушка широко улыбнулась, обнаружив перед дверью гостью. -Доброе утро!- бодро, с лёгким акцентом, проговорила она- Нужно убрать ваш номер?       Какаши молча, не в силах вымолвить ни слова, лишь покачала головой. Она почувствовала, как жар стыда заливает её лицо, шею, уши. Она отступила ещё на шаг, в тень, которую отбрасывала тележка, желая провалиться сквозь этот самый ковёр. Горничная, ни о чём не подозревая, кивнула, вежливо сказала "Хорошего дня!" и, толкнув перед собой тележку, поехала дальше по коридору, начиная напевать ту же самую песню, что доносилась из-за двери.       Какаши стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как стыд, дикое облегчение и горькое, щемящее разочарование сплелись у неё в горле плотным, колючим клубком. Она была готова расплакаться от ярости на саму себя.       "Идиотка. Полная идиотка. Что ты себе позволила? Бегать за мальчишками по отелю? Позвила играть собой, как будто марионетка?"       Она уже собралась было уйти, сделать вид, что ничего не было, забыть этот номер, этот этаж, этого парня, как её взгляд, упавший в пол от стыда, скользнул по ручке двери. Латунная ручка блестела. И на ней, прилепленная на маленький кусочек прозрачного скотча, была маленькая, идеально ровно оторванная полоска бумаги. Бумага от блокнота отеля, с его логотипом в углу. На ней чётким, немного угловатым, но старательным почерком было написано:       "Какаши, звони, не стесняйся. Твой брбр патапим :)".       И ниже- номер мобильного телефона. Какаши замерла. Шум в ушах стих. Она медленно, почти не веря своим глазам, протянула руку. Кончики её пальцев коснулись бумажки. Она аккуратно, чтобы не порвать, отклеила её от ручки. Бумага была тёплой от её пальцев. Она перевернула её, как будто с обратной стороны могло быть что-то ещё. Нет. Только эти слова, этот тупой, несмешной мем из тик тока и этот глупый смайлик, нарисованный синей шариковой ручкой.       Уголки её губ, совершенно без её ведома, дрогнули. Потом дрогнули ещё раз. И на её усталом, бледном лице, впервые за это утро, а может, и за много дней до него, появилось выражение. Не улыбка, а нечто более сложное. Это было изумление, смешанное с облегчением и какой-то детской, почти забытой радостью.       "Может..,- прошептала она про себя, сжимая бумажку в ладони- Может, не так уж он и не помнит?"       Она повернулась и быстро пошла к лифту, на этот раз не чувствуя стыда, а чувствуя что-то совсем другое. Что-то похожее на азарт.

***

Со стороны Наруто.

      Наруто сидел за маленьким столиком у себя в номере и без всякого энтузиазма ковырял вилкой в тарелке с так называемым "полным английским завтраком". Яичница была резиновой, бекон- пережаренным до угольков, фасоль в томатном соусе- слишком сладкой. Он запивал это всё апельсиновым соком, который казался единственным съедобным элементом этой трапезы.       В половине десятого утра к нему ворвались Саске и Сакура- уже одетые для вылазки. Саске в своих неизменных тёмных шортах и чёрной футболке, с видом человека, которого ведут на казнь. Сакура- в лёгком сарафане и с огромной соломенной шляпой, сияющая от предвкушения. -Мы идём на экскурсию в старый город,- объявила Сакура- Там руины какой-то древней крепости, виды потрясающие! Идёшь с нами?       Наруто лишь мрачно покрутил головой, жестом показывая на свою раскалывающуюся башку. -Не, я останусь. У меня дело. -Какое ещё дело?- фыркнул Саске, одним взглядом оценивая его помятый вид и полную тарелку- Срать на туалете и смотреть своих тупых брейнротов? -Очень смешно,- буркнул Наруто. -Ты в курсе, что brainrot переводиться как "гниение мозга"? -Саске, офни свою халабуду уже и иди. Личное дело. Отстань.       Сакура посмотрела на него с лёгким подозрением, но Саске уже тянул её за руку к двери. -Оставь его. Пусть тут со своим "делом" разбирается. А мы пойдём смотреть на древние камни, которые интереснее его рожи,- сказал Учиха и, закрывая дверь, добавил- И сам свою варежку прихлопни, инцел недоделанный!       Дверь захлопнулась, и Наруто снова остался в тишине. Какое дело? Он и сам не знал. Всё его "дело" заключалось в том, что он не мог выкинуть из головы её образ. Он пытался отвлечься- включил телевизор, пролистал каналы, уставился в телефон, листая ленту в соцсетях. Но всё было бесполезно. Перед его внутренним взором, поверх экрана, словно голограмма, висело её лицо. Холодное, отстранённое, с шёлковыми глазами. Он вспоминал каждый миг вчерашнего вечера, связанный с ней, выискивая хоть какой-то знак, намёк, что он ей не совсем безразличен. И находил лишь равнодушие и колкости. Это было обескураживающе.       И тут, словно в ответ на его мучительные размышления, телефон на столе завибрировал. Коротко, настойчиво. Он вздрогнул. Это было сообщение от незнакомого номера. Он потянулся к аппарату, сердце неожиданно ёкнуло смутной надеждой. Он открыл сообщение. Неизвестный: Это Какаши. Ты там выжил, вайбмен? Или лучше брбр патапим?       Он чуть не поперхнулся глотком апельсинового сока, который как раз решил сделать. Сок пошёл не в то горло, он закашлялся, глаза наполнились слезами, но он не отрывал взгляда от экрана. Сердце не просто ёкнуло- оно совершило прыжок с десятиметрового трамплина прямо в солнечное сплетение, откуда по всему телу разлилась горячая, живая волна. Она написала! Она написала первой!       Он уставился на эти сообщения, как на священное писание. Его пальцы, вдруг ставшие непослушными и потными, затрепетали над клавиатурой. Он стёр три первых неудачных варианта ответа: "Привет! Конечно выжил!", "Какаши! Спасибо, что написала!", "Да, живой, а ты как?" Всё казалось слишком банальным. Ему нужно было что-то.. его. Что-то, что запомнится. Что выбьет её из равновесия так же, как её сообщение выбило из равновесия его.       Он набрал, тщательно выводя каждую букву, стараясь избежать опечаток: Наруто: Выжил, но еле-еле... Только ради того, чтоб тебя снова увидеть!) Приходи сегодня в 18:00 в то кафе на пляже, я всё организую. Только не забудь свою книгу, а то заскучаешь со мной, и тогда придётся накуриться шмали, чтобы скучно не было ;) Если что, это рофл, а то вдруг не шаришь...       Он перечитал и затем нажал "Отправить". Телефон издал тихий свистящий звук. Сообщение улетело. Теперь начался мучительный отсчёт секунд. Он уставился на экран, не в силах оторваться. Прошла минута. Две. Тишина.       "Всё,- подумал он с горьким сожалением- Перегнул, идиот. Надо было просто "да" написать".       И тут телефон снова вибрировал. Одно короткое слово на экране: Неизвестный: Посмотрим.       Наруто откинулся на спинку стула и выдохнул воздух. "Посмотрим". Это не "да", но это и не "нет". Это был шанс. Маленький, зыбкий, но шанс.       И тогда по его лицу расплылась широкая, безумная, сияющая улыбка. Вся похмельная слабость, вся головная боль куда-то испарились. Внутри него снова включился мотор, зажглись лампочки, запустился генератор вайба. У него была цель. Миссия. И до её выполнения оставалось меньше десяти часов.       "Ну что ж, Какаши,- мысленно сказал он, вставая и отправляя тарелку с недоеденным завтраком в сторону- Готовься. Твой вайбмен идёт на задание. И на этот раз- трезвый".