Глава 6: Между - Эмили/Найджел
8 февраля 2026 г., 16:39
Примечания:
Машина Времени — «Пока горит свеча»
И я хотел идти, куда попало Закрыть свой дом, и не найти ключа Но верил я – не всё ещё пропало Пока не меркнет свет, пока горит свеча Но верил я – не всё ещё пропало Пока не меркнет свет, пока горит свеча
Эмили сидела за столом. Макбук перед ней дышал тяжело, как старик на последнем пролёте лестницы: экран тускнел, курсор подрагивал, батарея угрожающе мигала красным. Зарядка была в другой комнате. Целых три метра. Непреодолимая дистанция для человека, у которого внутри пусто и пять утра на часах. Эмили смотрела в экран, не видя строк. На другом конце линии Андреа говорила. Говорила много. Слишком бодро для этого времени суток. Переносы. Требования. «Миранда хочет». «Миранда ожидает». «Миранда сказала, что если…» Эмили даже не подняла бровь. Она не хотела задаваться вопросом, откуда у Андреа, второй помощницы, вся эта информация, если Миранды не было в четверг. И почему в пять утра она звонит ей, а не Эмили Андреа. Она просто слушала. Как дождь за окном — не споришь, не уточняешь, просто принимаешь. — Это всё? — тихо спросила она, когда голос Андреа наконец сделал паузу. И ровно в этот момент Андреа закашлялась. Резко. Глухо. Так, что Эмили вздрогнула и машинально отодвинула телефон от уха, словно кашель мог пролезть через динамик и поселиться у неё в лёгких. — Извини. Да, — прохрипела Андреа. — Это всё. Эмили закатила глаза. Медленно. Устало. — Раз ты так в курсе, — сказала она устало, — Миранда сегодня придёт? Секунда. Две. На линии — тишина. Потом ещё один кашель, менее яростный. — Я… — пробормотала Андреа. — Она этого не говорила, но… вероятно, да. На ужин ты с ней идёшь ведь. Эмили кивнула. Хотя Андреа этого, конечно, не видела. — Поняла, — сказала она и нажала «сброс». Телефон потух. Комната снова стала тихой. Пять утра. Пятнадцать минут. Эмили посмотрела на часы. Потом на экран ноутбука, который в ответ моргнул и окончательно погас. Ну и чёрт с ним. Она встала. Медленно. Как человек, который уже проиграл сегодняшний день, но всё равно намерен выйти на поле. Спальня встретила её полумраком и тёплым дыханием. Серена спала. Эмили скользнула под одеяло. Осторожно, чтобы не разбудить. Подползла ближе. Вписалась в знакомое тепло, в плечо, в изгиб шеи. Серена, не открывая глаз, чуть пододвинулась — будто знала. Будто ждала. Эмили уткнулась лбом ей в спину. Выдохнула. Вот. Единственное место, где не нужно объяснять. Где не нужно быть первой. Где можно просто быть. Она закрыла глаза. Сегодня будет длинный день. Суета. Бег. Приказы. Голос Миранды. Но сейчас у неё было пятнадцать минут. И этого — почти хватало.***
Эмили влетела в офис так, будто за ней гнались. Пакеты били по ногам, ручки впивались в пальцы, бумага шуршала — нервно, обвиняюще. Десятки пакетов. Слишком много для двух рук. Слишком мало для требований. Андреа подняла голову от стола. Махнула рукой — быстро, ободряюще. — Я попросила её подождать пять минут, — сказала она вполголоса. — Они все ждут. Эмили не ответила. Даже не кивнула. Она просто проскользнула мимо, как тень, как человек, у которого нет права на звук, и исчезла в кабинете Миранды. Там было тесно от присутствия. Дизайнеры. Ткани. Голоса. Воздух, пропитанный уверенностью людей, которые точно знают, что их будут отчитывать. Миранда говорила ровно, холодно, расставляя слова как фигуры на доске. Эмили быстро передала пакеты помощнице. Почти швырнула. И попыталась раствориться. Незаметно. Тихо. Как будто её здесь и не было. Потому что впереди — ещё один забег. Ещё одна идиотская просьба. Что-то в стиле comfort. Пижама для улицы. Какой кошмар. — Эмили. Голос. Ровный. Невозмутимый. Приговаривающий. Эмили остановилась. Медленно повернулась. Как всегда — прямо в глаза. Это было почти рефлексом. Смотреть. Не моргать. Не прятаться. Почему-то именно сейчас ей отчаянно хотелось услышать это сухое, редкое, почти мифическое: приемлемо. Но удача сегодня явно была не в её графике. Миранда посмотрела на неё так, словно перед ней стояла не старший ассистент, а случайная оборванка, забредшая с улицы. Оценила. Молча. От головы до обуви. Затем подняла взгляд. Прямо в глаза Эмили. — Это всё. Два слова. Точка. Приговор. Эмили сжала губы. Кивнула. Развернулась. Она выглядела как обычно. Почти идеально. Разве что волосы чуть выбились — проклятая беготня. Ткань на рукаве помялась. Плечи устали держать осанку. Но, конечно, это никого не волновало. Она вышла из кабинета. И только тогда позволила себе прижать ладони к лицу. — Я люблю свою работу, — пробормотала она. Пауза. — Люблю свою работу. Люблю свою работу. Люблю. Ложь была привычной. Почти уютной. Эмили физически чувствовала взгляд Андреа — тот самый, осторожный, внимательный. Она не обернулась. Просто махнула рукой. Мол, всё нормально. Андреа успела сказать: — Мне жа— — Андреа. Голос Миранды снова разрезал пространство. Чётко. Без усилия. Андреа поднялась. И с выражением лица, которое ничего не выдавало — ни тревоги, ни желания, ничего — вошла в кабинет. Эмили не хотела думать о том, что именно было не так в этом лице. Но где-то глубоко внутри она надеялась, что сейчас там будет буря. Что Миранда будет рвать и метать. Что хоть кто-то получит удар, который сегодня пришёлся по ней. Эмили вздохнула. И пошла дальше. Дел было ещё слишком много, а пауз — как всегда — слишком мало.***
Найджел вошёл в приёмную Миранды Пристли так, будто делал это всю жизнь. Потому что, по сути, так и было. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно — но звук каблуков по гладкому полу всё равно отдался коротким эхом, как щелчок секундной стрелки. Здесь даже воздух казался другим: холоднее, чище, пахнущий бумагой, дорогими духами и каким-то невидимым напряжением, которое никогда не уходило полностью. У него была назначена встреча. Конечно же. И, конечно же, её перенесли на полчаса раньше. Разумеется. И, конечно же, он оказался «опоздавшим», хотя ещё час назад по расписанию был бы образцовым профессионалом. Подиум жил по своим законам. Законам, которые менялись быстрее, чем погода в Нью-Йорке. Найджел снял очки, провёл пальцами по переносице и позволил себе один короткий вдох — такой, который делает человек, чтобы не закатить глаза на глазах у всего мира. Очередная фотосессия. Осенняя тематика. Листья. Шарфы. Пальто. Глянцевая тоска, тщательно замаскированная под «сдержанную роскошь». Скучно. Не потому что плохо. Нет. Он мог сделать скучное красивым, мог сделать пресное острым, мог сделать даже чёртов мешок из-под картошки предметом желания. Но дело было не в нём. Он любил свою работу. Всегда любил. Иногда даже слишком. В ней была магия — настоящая, живущая в деталях: в правильном шве, в свете, в том, как ткань ложится на плечо, как взгляд модели становится историей. Раньше. А теперь… Теперь фотосессии стали какими-то… безопасными. Правильными. Гладкими. И самое страшное — Миранда перестала так сильно его критиковать, как раньше. Найджел не мог бы объяснить это словами. Даже себе. Даже учитывая то, что знал её больше, чем большинство людей в этом здании. Возможно, больше, чем те, кто называл себя её «друзьями». Он просто чувствовал. Как чувствуют смену сезона по воздуху. В ней исчезло что-то хищное. Что-то жадное до красоты. Что-то, что заставляло мир дрожать и подстраиваться. И вместе с этим исчезло что-то в нём. Работа стала… тяжелее. Не физически. Не организационно. Внутренне. Он выдохнул — медленно, почти беззвучно — и его взгляд упал на Андреа. Она сидела за своим столом, будто была частью мебели. Нет. Будто она была частью этой комнаты, как стекло, как металл, как строгий порядок, который никто не смел нарушать. Телефон прижат к уху, голос тихий, ровный, но напряжение чувствовалось даже в том, как она держала трубку. Глаза прикрыты, словно она слушала не человека, а бурю. Пальцы постукивали по пробелу на клавиатуре — один раз, второй, третий… будто она пыталась успокоить себя ритмом. Найджел задержался на секунду. Просто посмотрел. И снова поймал себя на мысли, что эта девушка — загадка, которую он никак не может даже дослушать до конца. Белая ворона. Особенная белая ворона. Он пытался сблизиться с ней. Правда пытался. Даже делал то, что делал редко — проявлял терпение. Приглашал на обед. Подкидывал темы «ни о чём». Пытался быть лёгким, дружелюбным, чуть язвительным, чуть тёплым — тем самым Найджелом, которого обычно либо обожают, либо уважают, либо и то и другое сразу. Но Энди… Андреа не давала шанса. Она держала дистанцию так, будто это было вопросом выживания. Как будто любая лишняя эмоция — это ошибка. Любая улыбка — слабость. И это было странно. Потому что Найджел почти был уверен: когда-то, до Подиума, она была другим человеком. Ему казалось, что она должна была быть из тех, кто смеётся громко, кто заражает всех вокруг своей энергией. Из тех людей, рядом с которыми становится теплее просто потому, что они существуют. Но Андреа улыбалась редко. И ещё реже — смеялась. Если вообще смеялась. И было ещё кое-что. Она не смотрела людям в глаза. А если смотрела… То её взгляд не был пустым или застенчивым. Нет. Её взгляд был как крик. Как будто она говорила без слов: «Не трогай меня. Не подходи. Не пытайся. Я не выдержу.» Это было не грубо. Это было… страшно честно. Найджел едва заметно приподнял брови, потом, почти машинально, махнул ей рукой. Привет. Нормальный жест. Нормального человека. В нормальном офисе. Энди чуть повернула голову. Кивнула. И снова исчезла в разговоре — будто Найджела и не существовало. Он задержал взгляд на ней ещё на секунду, потом медленно покачал головой. — Ну конечно, — пробормотал он себе под нос. — Почему бы и нет. И направился дальше. К двери кабинета Миранды. Но прежде чем войти, он почувствовал это. То, как меняется атмосфера. Не звук — нет. Напряжение. Там, внутри, были дизайнеры. Несколько человек. Они говорили, но слишком тихо. Слишком осторожно. Как будто в комнате лежала граната без чеки, и каждый вдох мог быть последним. Найджел вошёл и сразу увидел Миранду. Она стояла, слегка повернувшись боком. Идеальная осанка. Идеальная причёска. Идеальный макияж, который не выдавал ни одной эмоции. Но глаза… Глаза выдавали всё. Не злость. Нет. Миранда не выглядела злой. Не было привычного ледяного презрения, которым она могла расплавить человека на месте. Она выглядела… усталой. Но не той усталостью, что бывает после тяжёлого дня. А той, что бывает, когда человек держит на плечах мир слишком долго и начинает понимать, что мир всё равно не благодарит. И это было хуже. Потому что злость можно переждать. А вот это… это ощущалось, как трещина. Найджел внутренне напрягся. Его профессиональная улыбка появилась сама собой — натренированная, как мышца. Он прошёл чуть глубже, кивнул дизайнерам, обозначил своё присутствие, но не вмешивался. Он был частью этой сцены, но пока ещё не её участником. Миранда бросила на него взгляд. Одну секунду. И Найджел понял: она заметила его опоздание. Конечно заметила. Она замечала всё. Но она ничего не сказала. И от этого стало ещё тревожнее. Потому что молчание Миранды всегда означало только одно: что-то не так. Найджел едва заметно сжал губы. Ладно. Ему всё-таки придётся поговорить с этой женщиной. Даже если разговор будет похож на прогулку по тонкому льду. Даже если лёд уже трещит.***
Серена вошла в приёмную спокойно. Ровно. Как входит человек, который здесь не гость, но и не часть механизма — скорее, тёплая помеха в холодной системе. Она даже не сразу заметила Андреа. И, возможно, заметив — решила не замечать. Намеренно. Потому что знала: Эмили это ранит. Потому что Эмили и так держится на честном слове и кофеине, балансируя где-то между «я справлюсь» и «я напишу заявление прямо сегодня». Серена была здесь по приказу Деборы. И — если честно — просто потому, что хотела увидеть Эмили. Пару минут. Короткий вдох рядом. Напоминание, что вне этих стеклянных стен существует жизнь. Она привычным движением поставила стакан с американо на стол Эмили. Ровно туда, где тот всегда стоял. Рука не дрогнула. И только потом она почувствовала взгляд. Не острый. Не наглый. Скорее… отсутствующий. Андреа сидела за своим столом с карандашом между губ — старый жест, нервный, детский. Смотрела будто бы на них. И одновременно — сквозь. Грудь у неё ходила ходуном. Слишком быстро. Слишком заметно. Серена уже начала поворачиваться к ней — почти инстинктивно, — когда Андреа открыла рот. Сделала вдох. Потом ещё один. И ещё. Слишком частые. Слишком неглубокие. А потом она резко встала. И почти выбежала. Не красиво. Не аккуратно. Почти бегом — цепляясь за край стола, за дверной косяк, за воздух. Кашель накрыл её в коридоре. Глухой. Разрывающий. Такой, от которого кажется, что человек сейчас выкашляет что-то жизненно важное. Серена замерла. Она посмотрела на Эмили — вопросительно, тревожно, слишком явно. Эмили даже не подняла головы. — У неё так часто, — пробормотала она буднично, будто говорила о сбое принтера. — Не переживай. Но Серена переживала. Её взгляд всё ещё был прикован к коридору, где Андреа, согнувшись, шла, прижимаясь к стене, будто та могла удержать её на ногах. Эмили вздохнула. Тяжело. Устало. — Я читала про эту болезнь, — добавила она. — Это… в пределах нормы. «Норма», — подумала Серена. И не поверила. Не Эмили, а тому, как всё это проходило. Как это всё было сейчас. Она посмотрела на Эмили. Та, почувствовав взгляд, смягчилась. Уголки губ чуть приподнялись — не улыбка, а обещание, что всё под контролем. Пальцы легко, почти незаметно, коснулись бедра Серены сквозь какую-то новомодную и откровенно ужасную юбку. Тепло. Здесь. Сейчас. И в ту же секунду раздался голос Миранды: — Андреа. Эмили закатила глаза так выразительно, будто репетировала это годами. — Идиотка, — прошипела она, вставая. — Отлично. Она просто отлично портит мне день. Она бросила Серене быстрый, тёплый взгляд — потом, извини, я вернусь — и, не дожидаясь Андреа, скрылась в кабинете Миранды. Помогать. Работать. Делать вид, что всё идёт по плану. А Серена осталась стоять. И внутри что-то не складывалось.***
Найджел сидел у стола Миранды. Не напротив — нет, не так смело. Чуть сбоку. Там, где посетитель вроде бы и присутствует… но как будто не имеет права занимать слишком много воздуха. Стул под ним был произведением искусства. Тонкие ножки, идеальная обивка, линии — чистая эстетика. И при этом — абсолютно неудобный. Слишком прямой. Слишком узкий. Найджел знал этот трюк. Миранда ставила такие стулья специально. Чтобы разговоры не длились долго. Чтобы люди начинали ёрзать, чувствовать себя лишними, спешили уйти, пока их позвоночник не сломался окончательно. На Найджела это действовало слабо. Он прожил в этом офисе слишком много лет, чтобы позволить мебели командовать его достоинством. Миранда делала вид, что его не существует. Почти виртуозно. Она листала что-то на планшете, будто на экране была не статья, а судьба мира. Пальцы двигались плавно, без нервов — как у хирурга, который не имеет права дрогнуть. Только Найджел видел. Как у неё напряжены плечи. Как слишком сильно напряжена линия губ. Как в этом идеальном спокойствии что-то скрипит внутри. Он вздохнул. — Что происходит? — спросил он наконец, негромко. Миранда не подняла глаз. Она пролистала ещё пару страниц. Медленно. С демонстративным спокойствием. И только потом, будто разговор с ним был случайным шумом, произнесла: — Тебе стоит… конкретизировать… свой вопрос. Она намеренно растягивала слова. Как всегда, когда хотела показать: ты пришёл не вовремя. Ты мешаешь. Ты никто. Найджел закатил глаза. Медленно снял очки. Подержал их в руке, словно это было единственное, что удерживало его от желания удариться лбом о стол. — Миранда, — произнёс он с той самой интонацией, где терпение уже стоит на краю, — ты можешь притворяться с кем-угодно. Он наклонился чуть ближе. — Но не со мной. Я вижу, что что-то не так. Я же вижу. Ты стала заниматься делами не твоего уровня. Приём на работу? Встречи с моделями? Твой личный разговор с Адель, чтобы поместить её на обложку, о котором даже Эмили не знает, а я в курсе только из-за мужа? Мне продолжать? Тишина. На секунду казалось, что она проигнорирует его снова. Что сделает вид, будто это всего лишь офисный шум — кондиционер, неудачный день, лишняя пыль. Но Миранда вздохнула. И этот вздох был… не раздражённым. Уставшим. Слишком человеческим. Она откинулась в кресле, будто вдруг перестала держать спину. Будто что-то внутри неё наконец сдалось. Рука поднялась к лицу — и она потёрла глаза ладонью. Не аккуратно. Не изящно. Так, как делают люди, которые не спали ночами. Люди, которым больно. Найджел замер. Он видел Миранду в слезах — один раз за всю жизнь. И это было почти мифом. Чем-то настолько невозможным, что хотелось забыть, чтобы не нарушить реальность. А сейчас она… не плакала. Но была где-то рядом. Она сделала глубокий вдох. Слишком глубокий. И пробормотала, почти шёпотом: — Я не знаю. Её голос прозвучал так, словно она сказала что-то неприличное. Что-то, чего она не имела права произносить. — Не знаю, — повторила она. Найджел медленно выдохнул. Миранда резко опустила руки. Пальцы слегка дрожали. — И тебе нужно перестать пытаться понять, — добавила она. Уже жёстче. Уже привычнее. Но Найджел не отступил. Он чуть повернулся к ней — не резко, не вызывающе. Скорее… внимательнее. — Для начала, — сказал он мягко, — ты могла бы рассказать, с кем это связано. Миранда покачала головой. Резко. Будто сама мысль была ей неприятна. — Это… — она сглотнула, и в этом было больше человеческого, чем во всех её приказах за последние десять лет, — …просто последствия очередного развода. Она уставилась в планшет, будто там было спасение. — Мне нужно чуть больше времени, чтобы прийти в себя. Её слова были ровными. Слишком ровными. Будто она зачитывала официальное заявление, которое подготовила заранее. Найджел молчал. Он дал ей пространство. Тишина растянулась, как тонкая ткань — ещё чуть-чуть, и порвётся. Миранда продолжила, уже тише: — Мейсон хочет забрать близнецов. Найджел почувствовал, как у него внутри что-то холодеет. Миранда говорила дальше, и голос её звучал всё более сухо — как будто она пыталась выдавить из себя это признание и как можно быстрее забыть. — Очередной судебный иск. Лишение прав. Он… всё никак не успокоится. Она резко провела пальцем по экрану. — Я просто устала. И вот это прозвучало хуже всего. Не «мне страшно». Не «я злюсь». Не «я ненавижу». А «я устала». Это было не поражение. Но это была трещина. Найджел посмотрел на неё с сочувствием, которое не нуждалось в словах. — Что говорит адвокат? — спросил он мягко. Миранда снова уткнулась в планшет. Как в щит. — Он говорит, что я определённо выиграю, — произнесла она. И это должно было звучать уверенно… но прозвучало так, будто она убеждала не Найджела. Себя. Пауза. — Я не отдам ему своих дочерей. Найджел кивнул. Он знал это. Знал так же хорошо, как знал запах её духов. Как знал её привычку поправлять волосы перед важными разговорами. Миранда могла потерять обложку. Могла потерять контракт. Могла потерять статус. Но не их. Возможно, это было единственное, ради чего она действительно могла бы разрушить свою империю собственными руками. Он помолчал. Пауза затянулась, но Найджел не торопился. Он ждал. И думал, стоит ли произносить следующее имя. Он произнёс. — А что насчёт Андреа? Он не сказал «мисс Шестой размер». Намеренно. Не потому что был великодушен. А потому что видел: сегодня этот маленький яд может попасть в открытую рану. Миранда замерла. На секунду всего. Но этого было достаточно. Найджел удивлённо поднял брови. Миранда медленно повернула голову, будто делала это с усилием. — Причём тут моя вторая помощница? — спросила она. Голос был холодным. Почти безупречным. Но Найджел видел, как напряглась её челюсть. Видел, как пальцы сильнее сжали планшет. — При том, — спокойно сказал он, — что ты хочешь, чтобы Андреа носила лучшие вещи. Пауза. — Чтобы у неё здесь были друзья. Чтобы она чувствовала себя… частью этого места. Он чуть наклонился вперёд. — Разве это не повод спросить о ней? Миранда вздохнула. Не раздражённо. Опять устало. Она посмотрела на экран, но глаза её явно ничего не видели. — В ней есть что-то. Я хочу знать пока она не ушла, — сказала она спокойно. Как приговор. Как факт. Как холодное медицинское заключение, которое произносят, чтобы не дать себе права подумать о чём-то хорошем. И всё. Она больше ничего не добавила. Просто подняла голову и, не глядя ни на Найджела, ни на дверь, произнесла: — Андреа. Найджел напрягся. Секунда. Две. Тишина была такой, что даже кондиционер звучал слишком громко. И в дверях появилась Эмили. Миранда уже открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, привычное — своё. Но Эмили заговорила первой. Спокойно. Слишком спокойно. — Андреа сейчас отошла, — сказала она. — У неё очередной приступ кашля. Найджел посмотрел на Миранду. Миранда смотрела на Эмили так, будто та лично придумала этот кашель. Будто Эмили была виновата в том, что тело Андреа не выдерживает. Эмили сделала шаг ближе. Голос её стал тише, осторожнее. — Что я должна передать ей? Миранда смотрела на неё несколько секунд, не моргая. Потом медленно покачала головой. И махнула рукой. Не жестом приказа. Жестом усталости. Жестом: «убирайся». Эмили на мгновение застыла. Найджел видел, как она сдерживает раздражённый вдох — буквально зубами удерживает его внутри, потому что иначе это было бы самоубийство. Она развернулась и вышла. Дверь закрылась. Снова тишина. Миранда снова опустила взгляд в планшет. Будто ничего не случилось. Будто она снова стала собой. Но голос её звучал глухо. — Мне нужно закончить всё до благотворительного вечера. Найджел медленно кивнул. Он поднялся со стула, чувствуя, как затекли ноги, как ноет спина — но это было ничто по сравнению с тем, что сейчас происходило внутри этого кабинета. Он постоял секунду. Потом тихо сказал: — Миранда… если что, ты всегда знаешь, где меня найти. Он произнёс это не как фразу. Как обещание. Как единственное, что он мог дать ей, когда она явно не позволяла себе просить. И вышел. Уже у двери он почувствовал взгляд. Ледяной. Привычный. Тот, который должен был резать людей пополам. Но сейчас в нём было что-то другое. Не злость. Не презрение. А отчаянная, яростная попытка удержаться. Не упасть. Не дать себе стать человеком. Найджел закрыл дверь.***
Благотворительные вечера были… ужасны. Ужаснее, чем недели мод. Потому что… Эмили всегда чувствовала себя не очень хорошо. Даже несмотря на то, что привыкла к этому миру, к его шуму, к его лицемерию, к его блеску. Каждый вечер отнимал слишком много сил. Особенно… с Мирандой. Особенно в пятницу вечером, когда Миранда была зла на своего бывшего мужа. Потому что он не захотел принять тот факт, что Миранда не встретилась с ним в четверг. Эмили три раза пересылала его звонки Андреа. Пусть она выслушивает его крики, пока Эмили стоит за спиной Миранды, в красивом… но, на её взгляд, совершенно неуместном платье. Она не знала, чем руководствовался отдел, который отвечал за их внешний вид. Рубиновое, от Dior, зимняя коллекция двадцать первого. Миранда — в тёплом карамельном от Fendi. Эмили никогда не хотела быть ярче Миранды. Никогда. Поэтому она надела минимальное количество украшений. Старалось быть тихой, незаметной. Но… рубиновый — это рубиновый. Как ни вертись, цвет не изменить. Он просто есть. Хотя, признавала она сама себе, он всё же подчёркивал её рыжие волосы. И это хотя бы немного радовало. Миранда разговаривала со всеми привычно, уверенно. Эмили шептала ей имена, напоминала, подсказывала — как всегда. Но сейчас… стоять на каблуках было пыткой. После нескольких дней постоянной беготни ноги предательски ныли. Тело кричало «Хватит». А разум всё ещё пытался держать лицо. Мысли Эмили уходили к Серене. И сразу становилось легче. Серена обещала дождаться её после вечера, не ложиться спать. Эмили, хоть и хотела, чтобы та высыпалась, радовалась, что есть хотя бы один человек, который ждёт её. Серена собиралась приготовить десерт с минимумом калорий. И хоть бодипозитив медленно проникал в жизнь Эмили, РПП — её старая, тихая, назойливая тень — никуда не делось. Серена следила, чтобы Эмили ела достаточно, но не поправлялась, раз той так это важно. Эмили обещала, что пойдёт к врачу. Но пока… некогда. Когда идти? Когда есть хотя бы пять минут для себя? Эмили вздохнула. Она разберётся со всем. Рано или поздно. Она просто должна дожить до конца. До конца сегодняшнего вечера. До завтра. Завтра — выходной. Единственный плюс её сумасшедших, новых обязанностей. Субботу как и воскресенье она проведёт целиком с Сереной. И даже Миранда… даже Миранда не сможет испортить ей настроение. Хотя… это ведь Миранда. (В этот раз без происшествий, слава всем Богам Моды)***
Комната дышала ленивым утром. Эмили лежала на их двуспальной кровати — в ужасно немодных шортах и такой же майке, растянутой и домашней до стыда. Но стыд сегодня не пришёл. Сегодня ему просто не открыли дверь. Она лежала и слушала. Слушала, как Серена на кухне — в одном нижнем белье и явно не своей рубашке — негромко подпевает назойливой мелодии из рекламы. Той самой липкой, которая обычно бесит, а сейчас почему-то казалась уютной. Голос Серены был тёплым, ленивым, чуть мурчащим — как у человека, которому никуда не надо бежать. Эмили повернулась на бок. Медленно. Чтобы не тянуло мышцы. Так было легче смотреть. Серена резала фрукты, чуть покачивая бёдрами из стороны в сторону, будто музыка жила у неё внутри. Единственная оверсайз рубашка Эмили сидела на ней неправильно — слишком свободно, слишком интимно. Рукава спадали, ворот открывал ключицы. Эмили усмехнулась — тихо, почти лениво. — Мм? — Серена обернулась сразу, словно почувствовала взгляд. Улыбнулась так тепло, что в груди у Эмили что-то мягко осело. — Проснулась? — Я и не засыпала, — пробормотала Эмили, зная, что это не так. Серена взяла тарелку с фруктами и подошла к кровати. Не спеша. Села рядом, потом легла, прижалась боком и поцеловала Эмили в губы — коротко, спокойно, как будто это самый естественный жест на свете. Эмили ответила. И в следующую секунду Серена сунула ей в рот виноградину. — Эй—! Эмили от неожиданности сомкнула зубы… вместе с пальцем Серены. Они замерли. Посмотрели друг на друга. А потом обе захихикали — тихо, по-детски, почти беззвучно. — Прости, — Эмили прожевала виноград и тут же поцеловала укушенный палец. — Я не специально. — Я вижу, — Серена покачала головой и провела рукой по её рыжим волосам. Медленно. — Как ты? Эмили скривилась, подтянула колени и свернулась ближе, уткнувшись лбом в руку Серены. — Всё ещё болит, — призналась она глухо. — Везде. — Я так и думала, — вздохнула Серена. — Хочешь ещё массаж? Эмили кивнула. Совсем чуть-чуть. — Ноги… — пробормотала она. — Я не знала, что они вообще так умеют болеть. Серена чмокнула её в губы и осторожно сползла к изножью кровати. Взяла ноги Эмили — бережно, как хрупкую вещь, — уложила себе на колени. Первое прикосновение к икрами заставило Эмили тихо застонать. — Тшш, — прошептала Серена. — Расслабься. Её пальцы были тёплыми. Уверенными. Они медленно разгоняли боль, как будто та была чем-то живым, что можно уговорить уйти. Эмили закрыла глаза. Выдохнула. Позволила себе расслабиться.***
Комната тонула в вечернем полумраке — таком мягком, что углы казались не острыми, а округлыми, будто мир нарочно сбавил резкость. Лампа не горела. Свет шёл только от экрана телефона в руках Серены: холодный, мерцающий, с быстрыми вспышками выстрелов и дергаными тенями вертолёта. В следующий раз, когда Эмили нашла нить реальности, был уже вечер. Она лежала на Серене — щекой на груди, ухом там, где сердце бьётся ровно и упрямо. Серена играла в какой-то шутер, сосредоточенная, спокойная, почти неподвижная, если не считать больших пальцев, которые бегали по экрану. Эмили пошевелилась. Потянулась лениво, как кошка, и прижалась ближе, обняв Серену крепче. Серена только чуть улыбнулась краешком губ. Не отвлекаясь. Не комментируя. Просто приняла вес Эмили, как нечто само собой разумеющееся. Тишину рвали короткие команды из динамика, треск выстрелов, низкий гул виртуального вертолёта. Эмили приоткрыла глаза. Посмотрела, как Серена в игре забирается на какую-то вышку, как замирает на секунду, а потом спокойно, без суеты, начинает снимать противников из винтовки. Одного за другим. Чисто. Холодно. — Я бы всё отдала, — пробормотала Эмили и чмокнула Серену в щёку, — лишь бы так же пристрелить эту Андрэээааа. Серена подняла бровь. Не отрывая взгляда от экрана. — Если честно, — сказала она спокойно, — я до сих пор не понимаю, почему ты так её ненавидишь. Эмили фыркнула, даже не открывая глаз. — Я её не ненавижу. Пауза. — Она меня просто бесит. Серена вздохнула — тихо, почти неслышно — и… выключила игру. Экран погас. — Эй! — Эмили тут же приподнялась на локте. — Ты же почти первое место заняла! — Потом доиграю, — Серена аккуратно уложила Эмили обратно себе на плечо. — Ничего страшного. Есть кое-кто поважнее. Эмили недовольно фыркнула, но спорить не стала. Сопротивляться сейчас было лень. Да и бессмысленно. Они замолчали. Серена медленно гладила спину Эмили сквозь тонкую майку — вверх, вниз, ровно, почти гипнотически. И Эмили почти сразу начала снова проваливаться в сон, когда голос Серены, негромкий, будто между делом, прорезал тишину: — Знаешь… Энди показалась мне не такой уж и плохой. Эмили усмехнулась, не открывая глаз. — Я и не говорила, что она плохая. — Тогда я вообще не понимаю, — тихо рассмеялась Серена, — что с ней не так. Эмили вздохнула. Рука её лениво скользнула по обнажённому животу Серены, очерчивая линию кожи. — Её устроили на эту работу так, будто она богиня модного Олимпа, — пробормотала она. — Миранда почти умоляла меня найти её посреди ночи. Умоляла. Миранда. Пауза. — А потом, — продолжила Эмили, уже с раздражением, — ей предложили условия, которых я добивалась два года. И зарплату. И возможность не носиться, как идиотка по всему Нью-Йорку. Она будто стала первой помощницей, а не я. Как будто всё, что я делала не имеет никакого значения. Я вечно буду кем-то там, кто когда-то там был правой рукой Пристли. Серена провела пальцами по её спине чуть сильнее. — Я понимаю, — сказала она просто. Эмили хмыкнула, но смех был пустой. — Миранда никогда бы так со мной не возилась. Заболей я — меня бы просто выкинули за порог. Она замолчала, потом добавила тише: — Я угробила столько лет. Боготворила её. А в итоге всё внимание — больной, умирающей девочке, которая вообще отношения не имеет ни к моде, ни к Миранде… Серена наклонилась и мягко коснулась губами макушки Эмили. — …и легче сорваться на новенькую, чем на босса, — закончила она за неё. — Понимаю. Эмили промычала в ответ. — И даже сорваться нельзя, — добавила она спустя секунду. — У неё, чёрт возьми, нормальная самооценка. Представляешь? Серена усмехнулась. Эмили вздохнула, голос стал глуше: — За последние тринадцать дней Миранда меня почти убила. Не только физически. Вздох. — А потом ещё все смотрят, осуждают. Мол, много болтаю. Срываюсь. Она почти всхлипнула: — Никто просто не работает так, как я. Никто не понимает. Серена кивнула, не споря. — Я вижу. Ты так стараешься, — сказала она тихо. — Я рядом. Секунда. Две. Эмили поцеловала её в плечо и больше ничего не сказала. И Серена знала: говорить не нужно. Нужно просто быть рядом, давать высказаться. Эмили расслабилась, прижалась ближе, будто позволила себе устать ещё немного. А Серена наклонилась и поцеловала её в волосы — медленно, тепло, потому что это всё, что было нужно.***
Найджел стоял у плиты в одних шортах, босиком, и кухня казалась слишком большой для одного человека. Слишком тихой. Даже вытяжка работала лениво, будто тоже не хотела вмешиваться. Он резал куриное филе ровными, выверенными движениями — как всегда, как будто мог нарезать вместе с мясом и мысли. Как будто если держать руки занятыми, голова перестанет шляться по тем местам, куда ей не положено. Но мысли всё равно ускользали. Миранда. Андреа. То, как они сегодня смотрели друг на друга. Не долго. Не демонстративно, так, что кажется ни одна из них не поняла, что смотрят друг на друга. Даже почти незаметно — но Найджел слишком давно живёт среди людей, которые умеют прятать правду под идеальным макияжем и идеально подобранными костюмами. Он видел. Видел это «что-то», висящее между ними, как тонкая нитка — натянутая до предела. Найджел сжал губы, бросил кусок курицы на сковороду. Масло зашипело. Этот звук был почти приятным — хоть что-то в мире звучало честно. Он выдохнул. Покачал головой. Не твоё дело. Да. Не его. Но, чёрт возьми, он всё равно думал. Потому что Миранда была… Миранда. Она не позволяла себе ошибок. Не позволяла себе слабостей. И если сегодня она выглядела так, будто внутри у неё трещит лёд — значит, там и правда что-то случилось. Курица прожарилась. Найджел аккуратно переложил филе на тарелки, будто выполнял ритуал. Гарнир лёг рядом — красиво, ровно, как на фото для журнала. Он ненавидел, что даже в одиночестве всё делает идеально. Потому что идеальность — это не характер. Это защита. Он поставил тарелки на край стола и опёрся ладонями о столешницу. Наклонил голову. На секунду закрыл глаза. Плечи чуть опустились. Усталость навалилась внезапно — не физическая, нет. Та, что копится годами. Та, которая живёт в груди и давит на рёбра. Мне нужно отвлечься. Я наверняка чего-то не знаю. Конечно, не знает. Миранда никогда не рассказывала всего. Даже ему. Даже когда они сидели вдвоём после показов, после скандалов, после бессонных ночей, и она позволяла себе снять туфли и на минуту стать человеком. Она всё равно оставалась закрытой. И Найджел, если честно, давно должен был перестать ждать от неё тепла. Давно. Он усмехнулся — коротко, горько. Даже без радости. Просто как человек, который случайно наступил на старую рану и проверил: болит ли ещё. Болит. И в этот момент… Холодная ладонь прошлась по его спине. Не резко. Не требовательно. Просто — как знак: я здесь. Пальцы коснулись шеи, мягко сжали, и следом — лёгкий поцелуй в плечо. Найджел вздрогнул всем телом. Потом выдохнул. И улыбнулся, уже настоящей улыбкой, потому что некоторые вещи не требуют усилий — они случаются сами. — Я даже не услышал, как ты вошёл, — прошептал он, чуть поворачивая голову. За спиной раздалось тихое, ленивое хмыканье. — Потому что ты опять думаешь так громко, что я боюсь, у нас сейчас стены треснут. Найджел фыркнул. — Ты голоден? — Как зверь, — ответил муж, и в этом голосе было что-то усталое, но довольное. Домашнее. Спасительное. Найджел взял тарелки, поставил их на стол. Мужчина уже стягивал рубашку прямо в гостиной — совершенно спокойно, без стеснения, как тот, кто давно перестал притворяться перед тем, кого любит. Управляющий редактор The Times. Вечный человек новостей. И при этом дома — просто его муж. Просто мужчина, который хочет снять одежду, смыть день и поесть. Найджел задержал на нём взгляд на секунду дольше, чем нужно. Поймал себя на этом. И почему-то стало легче. — Как ты? — спросил Найджел тихо, почти между делом. Мужчина пожал плечами, продолжая расстёгивать ремень. — Мир орёт, а у меня беруши. Так что… нормально. Найджел улыбнулся шире. — Прекрасная философия. — Единственная, которая спасает, — отозвался тот и скрылся в ванной. Дверь хлопнула мягко. Через секунду оттуда донеслось, уже громче: — А ты как, Найдж? Найджел застыл на месте. Вопрос был простой. Слишком простой. И от этого опасный. Он посмотрел на тарелки. На ровные куски курицы. На аккуратно разложенный гарнир. На стаканы, которые ещё не налиты. Пауза вышла длиннее, чем нужно. Он мог сказать: нормально. Мог сказать: устал. Мог сказать что угодно, лишь бы не касаться Миранды. Не касаться Андреа. Не касаться этого ощущения, что его прошлое снова дышит ему в затылок. Но вместо этого он вдохнул. И чуть громче, чем планировал, ответил: — С твоим приходом определённо лучше стало. Секунда. Две. Тишина. Потом включилась вода — сильная струя, будто кто-то нарочно сделал звук громче, чтобы скрыть эмоции. Найджел усмехнулся. Наверняка не услышал. Ну и ладно. Он налил воды в стаканы. Поставил их на стол. Сел. Руки лежали на коленях, пальцы чуть дрожали — не от холода, а от того, что внутри всё ещё было слишком много несказанного. Он смотрел в пустое место напротив. Слушал воду за стеной. Слушал, как дом живёт. И думал, что сегодня точно не будет говорить о Миранде. Не сейчас. Не в этот вечер. Не тогда, когда сам до конца не понимает, что у него внутри: интерес ли это… тревога… или просто старая боль, которая снова нашла повод напомнить о себе. Он глубоко вдохнул. Выдохнул. И заставил себя быть здесь. Дома. А не на работе.***
Найджел спал. Как все нормальные люди. Как люди, у которых завтра — обычный день, утро с кофе, список дел, пара встреч и, возможно, надежда прожить хотя бы сутки без чужих катастроф. Но, очевидно, нормальность уже второй раз за неделю считалась чем-то вроде дурного вкуса. Комната была тёмной, тёплой, спокойной — той редкой, почти святой тишиной, которая бывает только глубокой ночью. Шторы плотно закрывали окна, где-то за ними город жил своей жизнью: редкие машины, далёкий шум вентиляции, мерцающие фонари, которым тоже, наверное, хотелось лечь и уснуть. Рядом дышал мужчина. Его муж спал так, как умеют спать только люди, не вынужденные ночью держать мир под контролем. Глубоко. Ровно. С мягким, едва слышным сопением, которое в другой ситуации могло бы раздражать, но Найджелу оно казалось самым уютным звуком на планете. Тёплая рука лежала у него на груди, пальцы чуть согнуты, будто даже во сне он не отпускал. Найджел был почти счастлив. В том смысле, в каком может быть счастлив человек, который слишком много лет живёт среди чужих проблем. И вот тогда телефон завибрировал. Тихо. Настойчиво. Не громко — нет, этот звук был даже не звонком, а именно жужжанием: как назойливая муха, которая решила, что ей срочно нужно влезть тебе в ухо и рассказать новости о конце света. Найджел не сразу понял, что происходит. Сначала он просто сморщился, уткнулся носом в подушку, пытаясь утопить раздражение в ткани. Потом звук повторился. Ещё раз. И снова. Ровными импульсами, не оставляя шансов притвориться мёртвым. Он медленно открыл глаза. Темнота не изменилась. Только его тело вдруг стало слишком тяжёлым, как будто сон вцепился в него когтями и не хотел отпускать. Найджел тихо, почти бесшумно вздохнул — длинно, устало, так, как вздыхают люди, которые ещё даже не услышали проблему, но уже заранее её ненавидят. — Чёрт… — выдохнул он едва слышно, скорее в матрас, чем в воздух. Мужчина рядом пошевелился. Его рука, до этого лежавшая на Найджеле, чуть крепче сжала ткань футболки — инстинктивно, сонно, словно он хотел удержать его рядом. Найджел замер на секунду, боялся разбудить. Он всегда боялся разбудить его. Потому что он работал много. Потому что он заслуживал сон. Потому что если кто-то и заслуживал хотя бы одну нормальную ночь, то точно не Найджел, а этот человек рядом с ним. Найджел осторожно, почти нежно, высвободился из объятий. Муж что-то пробормотал во сне — неразборчивое, тёплое, будто жалоба или просьба не уходить. Его ладонь скользнула по простыне, на секунду пытаясь вернуть Найджела обратно, но не смогла. Найджел замер, чувствуя укол вины. — Я тут… — прошептал он бессмысленно, как будто тот мог услышать. Телефон снова завибрировал. На прикроватной тумбе он дрожал, как маленькое устройство, которое только и ждало, чтобы разрушить остатки спокойствия. Найджел протянул руку. Пальцы нащупали холодный корпус. Он не открывал глаза до конца — не хотел видеть экран, потому что если увидит время, то это станет реальностью. Но он и так знал. Только один человек мог звонить ему в три часа ночи. Только одна женщина считала, что ночь — это просто время суток, а не социальный договор о том, что все живые существа должны молчать. Он нажал кнопку принятия вызова, даже не глядя. — …Алло. Секунда тишины. А потом знакомый голос — ровный, сухой, будто она звонила не среди ночи, а в середине рабочего дня. — Найджел. Он закрыл глаза. Он попытался сделать голос профессиональным. Попытался собрать его, как собирают волосы в хвост в темноте — вслепую, торопливо, криво. Но получалось плохо. Его язык был тяжёлым, мысли вязли в сонной вате, а гортань звучала так, будто он только что выпил стакан песка. Найджел прочистил горло и пробормотал: — Что случилось, Миранда? Это прозвучало не как вопрос, а как молитва о том, чтобы это было что-то простое. Что-то типа: «я забыла имя того дизайнера». Но судьба не любила Найджела. Судьба любила Миранду Пристли. Миранда на другом конце не тратила времени. — Мне нужен номер той девушки, которая ушла на пенсию год назад. Найджел моргнул. Он даже не сразу понял, что она сказала. Слова будто пролетели мимо головы, зацепились за сон и упали куда-то в темноту. — …Что? — выдохнул он, нахмурившись так, что даже во сне у него собрались морщины на переносице. Он приподнялся на локте, одеяло соскользнуло вниз, холод ночного воздуха коснулся плеча. — Какая… пенсия? — пробормотал он. — Кто? Миранда тяжело выдохнула. Не громко. Просто так, как выдыхают люди, которым приходится объяснять очевидное ребёнку, который почему-то родился взрослым и ещё смеет спрашивать. — Найджел. Мне нужен телефон бывшей сотрудницы найара. Я не буду действовать через их компанию. Нужен тот, кого ты знаешь и веришь, потому что тебе я доверяю. Тон был ровный. Но в нём было раздражение, тщательно спрятанное под ледяной крышкой профессионализма. Раздражение, которое говорило: «если ты сейчас не поймёшь, я тебя уничтожу даже через трубку». Найджел замолчал. Он смотрел в темноту комнаты и пытался понять, что вообще происходит. Найар? Пенсия? Почему Миранда звонит ему ночью и просит номер бывшей сотрудницы Найара так, будто это контакты службы доставки суши, а не чёртово сыскное агентство? В голове лениво щёлкали шестерёнки. Медленно. Сопротивляясь. Он попытался вспомнить хоть одну «бывшую сотрудницу Найара» в их окружении, с которой он дружил, и понял, что память отказывается работать без кофе и угрозы смерти. Найджел снова зевнул — громко, открыто, без стыда. В трубку. Если бы кто-то другой так сделал, он бы уже лежал в земле. Но Найджел был Найджелом. Он был тем самым человеком, который каким-то образом умудрялся оставаться живым рядом с Мирандой уже много лет. Видимо, это давало ему минимальную привилегию — право умереть от усталости. — Я… — начал он, голос был хриплым, будто он разговаривал через подушку. — Я не могу обещать, но… попытаюсь. Он даже не добавил «конечно». Не добавил «сейчас же». Он сказал правду. Потому что в три утра честность — единственное, что ещё работает. Миранда молчала. И это молчание было хуже любого крика. Найджел слышал только слабый шум линии, как будто сама связь дрожала от страха. Он представил Миранду: сидит где-нибудь в темноте, в своём идеально выстроенном мире, с прямой спиной, с тем выражением лица, которое ломает судьбы. Даже ночью она, вероятно, выглядела так, будто собирается выйти на подиум сама вместо моделей. Ему вдруг стало не по себе. Потому что Миранда не звонила ночью, если это не было серьёзно. А если Миранда звонила ночью и говорила слово «Найар»… значит, где-то рядом уже начинал гореть дом. Просто дым ещё не дошёл до всех. Он хотел спросить. Хотел сказать: «что случилось?» Хотел вытащить хоть кусок информации, чтобы мозг мог перестать тонуть в догадках. Но Миранда не объясняла. Миранда отдаёт приказ. А мир сам догоняет последствия. Наконец она произнесла сухо: — Благодарю. Это было сказано так, будто благодарность — это не чувство, а штамп на документе. Как подпись на казни. И сразу же — короткий звук. Вызов оборвался.
