Give me breath

Я не вернусь Так говорил когда-то И туман Глотал мои слова И превращал их в воду

Я все отдам За продолжение пути Оставлю позади Свою беспечную свободу

Не потерять бы в серебре Ее одну заветную

      Миранда посмотрела на мужчину перед собой так, будто пыталась прожечь в нём дыру.       Он сидел напротив. Безупречный. Костюм — ни одной складки. Манжеты — идеально белые. Часы — дорогие, но не кричащие. Даже голос у него был… выверенный. Как будто он не говорил — зачитывал.       И это раздражало сильнее всего. Потому что в его мире всё было логично. Понятно. Контролируемо.       В её — нет.       Он вздохнул, слегка подался вперёд, переплёл пальцы.       — Развод завершён, — сказал он спокойно. — Все условия согласованы. Подписано. Зафиксировано.       Тишина.       Где-то за окном гудел город — далёкий, чужой. Машины ехали, люди жили, кто-то смеялся, кто-то ругался… а здесь всё было стерильно, как в операционной. Только резали не тело.       Он продолжил:       — У Стивена остаётся право подать запрос на встречи с девочками. Но…       Он чуть кашлянул.       — …вероятность, что ему это разрешат, крайне низкая. Его текущий образ жизни… — он чуть склонил голову, подбирая формулировку, — не соответствует требованиям суда. Алкогольная зависимость — серьёзный фактор.       Миранда не смотрела на него. Она смотрела куда-то в сторону — в угол комнаты, где стоял высокий шкаф с папками. Все эти папки были аккуратно подписаны. Всё было под контролем.       Кроме её жизни.       — И, разумеется, — добавил он, — он не является биологическим отцом.       Точка. Приговор.       Миранда медленно кивнула. Один раз. Без слов.       Имя Стивена повисло в воздухе, как неприятный запах. Она не хотела его вдыхать. Не хотела даже думать.       Он писал ей. Звонил. Оставлял сообщения — длинные, с паузами, где он, наверное, пытался собраться с мыслями или с дыханием.       Она не открыла ни одно. Не нажала «прослушать». Не дала себе даже этой слабости. Пусть остаётся в прошлом. Где ему и место.       Адвокат кашлянул тихо, почти вежливо, напоминая о своём присутствии.       — Теперь по делу об опеке, — сказал он, перелистывая документы. — Оно набирает обороты.       Миранда закрыла глаза на секунду. Конечно набирает. В её жизни всё набирало обороты. Только не в ту сторону.       — Суд уже отметил, что развод не оказал негативное влияние на вас и на детей, — продолжил он. — Это играет в вашу пользу. Но…       Он сделал паузу. Всегда делал паузы перед «но».       — …психологическая оценка детей всё равно будет проведена.       Миранда тихо выдохнула сквозь нос.       — Конечно будет, — пробормотала она, не скрывая усталости. — Почему бы не покопаться ещё глубже.       Он проигнорировал тон или сделал вид, что не заметил.       — Мейсон, — продолжил он, — уже проиграл три аналогичных дела.       Он поднял взгляд на неё впервые чуть внимательнее.       — Суд учитывает такие вещи.       Миранда поджала губы.       Мейсон.       Человек, который когда-то казался надёжным. Стабильным. Правильным.       Смешно.       — У него нет постоянного места жительства, — продолжал адвокат. — Частые смены партнёрш. Отсутствие стабильной среды для детей.       Он чуть постучал пальцем по папке.       — Это серьёзный аргумент против него.       Тишина снова упала между ними.       — И, — добавил он, — девочки уже достаточно взрослые, чтобы выразить своё мнение в суде.       Вот здесь она впервые напряглась по-настоящему. Плечи стали жёстче. Пальцы — холоднее.       Выберут ли они её?       Мысль ударила резко. Без предупреждения.       Она не знала.       Адвокат вздохнул.       — Я всё улажу, — сказал он. — Но суд может вынести временное решение…       Он сделал паузу.       — …о разрешении Мейсону навещать девочек дважды в неделю.       Миранда резко подняла взгляд. Глаза вспыхнули.       — Нет, — коротко.       Он тут же миролюбиво поднял ладони.       — Я постараюсь сократить это до одного раза.       Она смотрела на него ещё секунду. Потом закатила глаза и отвернулась.       — Постарайтесь лучше, — бросила она.       Он кивнул. Без обиды. Без эмоций.       Потом медленно встал, аккуратно собрал бумаги — каждая легла на своё место, ровно, без перекосов.       — Всё будет нормально, — сказал он, уже у двери.       И вышел. Дверь закрылась тихо, можно сказать деликатно и наступила настоящая тишина.       Не та, что была раньше. Эта была пустой.       Миранда осталась одна. Она не двигалась. Даже не моргала сначала. Просто сидела, уставившись в стол, на котором лежала тонкая папка — итог её брака, её семьи, её жизни, сведённый к нескольким страницам.       «Нормально».       Слово медленно прокрутилось в голове.       Она горько усмехнулась.       Нормально не будет. Уже нет.       Потому что проблемы не заканчиваются. Они не уходят. Они не закрываются, как эти аккуратные папки. Они множатся. Тихо. Методично.       Как трещины в стекле, которые сначала едва заметны, а потом вдруг рассыпают всё к чёрту.

***

      Комната для переговоров была слишком холодной. Не по температуре — по ощущениям. Свет падал сверху ровными, безжалостными полосами, делая лица резче, углы — острее, слова — тяжелее.       Миранда сидела прямо, не опираясь на спинку стула. Руки лежали на столе — спокойно, расслабленно, только пальцы едва заметно касались друг друга.       Её взгляд был направлен на мужчину напротив.       Не на Мейсона.       На его адвоката.       Мейсона она игнорировала демонстративно не из слабости, а из точного, выверенного расчёта. Взгляд — это внимание. А внимание — валюта. И она не собиралась тратить её впустую.       Адвокат Мейсона, сухой, аккуратный мужчина с идеально уложенными седыми волосами, спокойно выдерживал её взгляд. В его лице не было ни раздражения, ни сочувствия — только профессиональная вежливость и усталость человека, который уже знает, чем всё закончится.       Рядом с Мирандой сидел её адвокат чуть наклонившись вперёд, с папкой документов, которую он открывал уже третий раз, хотя прекрасно помнил каждую страницу.       Тишина длилась дольше, чем было комфортно.       Первым её нарушил Мейсон.       Он усмехнулся громко, нарочито, так, чтобы это нельзя было проигнорировать.       — Знаешь, — сказал он, откидываясь на спинку стула, — мне даже неинтересно, что вы там предложите. Это всё… — он махнул рукой в сторону документов, — бессмысленно.       Миранда не перевела на него взгляд. Даже бровью не повела.       Её адвокат спокойно вмешался:       — Мистер Тат, мы здесь для того, чтобы обсудить возможное внесудебное соглашение. Это в интересах обеих сторон—       — В моих интересах, — перебил тот, резко подавшись вперёд, — чтобы мои дочери не росли рядом с человеком, который… — он коротко усмехнулся, — вообще не понимает, что такое быть матерью.       Тишина снова упала — но теперь тяжелее.       Миранда медленно перевела на него взгляд. Холодный. Ровный. Без вспышки.       Мейсон встал. Резко. Стул скрипнул по полу. Он опёрся ладонями о стол, наклоняясь вперёд.       — Женщина должна заниматься детьми, — сказал он с нажимом. — Или хотя бы делать вид, что пытается найти баланс между ними и работой. А не… — он усмехнулся, — строить из себя не пойми что.       Адвокат Мейсона слегка повернул голову:       — Мистер Тат—       — Нет, пусть услышит, — отрезал тот.       Миранда выдержала паузу. Короткую. Ровно настолько, чтобы слова осели.       И только потом ответила:       — Вам стоит прислушаться к своему адвокату, — её голос был тихим, но чётким, — и замолчать, пока ваши слова снова не начали мешать вам жить.       Мейсон закатил глаза. Отстранился от стола, прошёлся по комнате, словно ему стало тесно.       — Вот об этом я и говорю, — бросил он, почти смеясь. — Холодная, отстранённая… идеальная для интервью. Но не для семьи.       Он остановился, повернулся к ней.       — Ты проиграешь, Миранда. Просто потому что дети тебя не знают.       Это было сказано без крика, спокойно и от этого — точнее.       — Они Стивена знают лучше, чем тебя, — добавил он. — Потому что он хотя бы рядом был. А ты… — он пожал плечами, — всегда занята собой.       В этот раз пауза затянулась. Адвокат Мейсона наклонился к нему, тихо что-то сказал — почти неслышно, но достаточно, чтобы тот раздражённо выдохнул.       — Да, да, — бросил Мейсон, отмахиваясь.       Он выпрямился. Кинул короткий взгляд на Миранду — скользящий, скучающий.       — В любом случае, разговор бесполезен.       Он чуть наклонил голову неуважительный, насмешливый жест, который формально можно было принять за вежливость.       — Мне жаль тратить на это время.       И вышел.       Дверь закрылась чуть громче, чем нужно.       В комнате остались трое.       Адвокат Мейсона аккуратно поправил рукав пиджака, будто ничего не произошло.       Адвокат Миранды тяжело выдохнул.       — Итог… — он замолчал, подбирая слова, — очевиден.       Миранда медленно поднялась. Мужчины встали следом автоматически, по привычке. Она чуть кивнула.       — Хорошего вечера, — сказала она.       Никто не стал отвечать.       Она развернулась и пошла к другой двери. Каблуки отстукивали по полу чётко, ровно, без колебаний.

***

      Проблемы никогда не приходят по одной. Они не стучат — они вламываются, снимают пальто, раскладывают вещи и ведут себя так, будто останутся здесь навсегда.       Миранда это знала и всё равно каждый раз надеялась, что в этот раз будет иначе.       Не будет.       После того вечера стало… тише. Но это была не та тишина, в которой можно отдохнуть. Это была тишина, в которой каждое слово, не сказанное вовремя, начинало звучать громче, чем крик.       Она наблюдала за Андреа.       Не в упор. Не демонстративно. Миранда никогда не позволяла себе такой роскоши — смотреть прямо, когда можно видеть боковым зрением. Она замечала детали: как Андреа входит в кабинет, как кладёт папки на стол, как задерживается на долю секунды, прежде чем что-то сказать. Раньше этой паузы не было.       Она давала ей пространство. Давала — насколько вообще была способна давать. Потому что понимала: Андреа нужно время. Осмыслить. Разложить всё по своим внутренним полкам. Найти форму для того, что между ними повисло. Но, если честно, время нужно было и ей самой.       Миранда не привыкла к тому, чтобы быть… открытой. Тем более вот так. Тот вечер был сбоем системы. Ошибкой в идеально выстроенной архитектуре. И, как оказалось, последствия у этой ошибки были не мгновенными — они растягивались, вплетались в повседневность, становились частью рутины.       Андреа не говорила об этом вообще. Ни намёка. Ни взгляда, который можно было бы считать попыткой вернуться к разговору. Ничего.       Она просто… работала. Так же точно. Так же быстро. Так же безупречно.       И всё же не так.       Миранда это чувствовала кожей.       Андреа осталась той же в жестах, в голосе, в умении появляться рядом ровно в тот момент, когда это нужно.       — Ваш кофе остынет, — тихо напомнила Андреа однажды, не поднимая глаз от планшета.       Миранда даже не заметила, когда он появился. Она посмотрела на чашку. Потом на Андреа. Та уже листала почту, будто ничего не произошло. Как будто всегда так было и это раздражало.       И… странным образом успокаивало.       Андреа по-прежнему угадывала её ритм. Когда нужно поесть — на столе появлялась еда. Когда нужен был перерыв — расписание вдруг «случайно» освобождалось на пятнадцать минут. Когда давление становилось слишком сильным — кто-то из «неважных» встреч таинственно переносился.       Без обсуждений. Без объяснений. Просто работало. И, чёрт возьми, работало безупречно.       — Встреча на пятницу подтверждена, — сказала Андреа однажды утром, спокойно перелистывая блокнот.       — С кем? — не отрываясь от документа, спросила Миранда.       — Кристиан Бейл. Обложка предновогоднего номера.       Пауза была небольшая, но достаточная, чтобы воздух в кабинете стал плотнее.       Миранда медленно подняла взгляд.       — Он отказывался, — произнесла она.       — Да, — коротко кивнула Андреа.       — Дважды.       Миранда чуть прищурилась. Андреа пожала плечом. Лёгкое движение. Слишком лёгкое.       — Мы нашли компромисс.       Мы.       Интересно.       Миранда не стала спрашивать, какой именно. Если Андреа сказала «компромисс» — значит, он был выгоден, иначе она бы не стояла здесь так спокойно.       — Хорошо, — только и сказала Миранда.       Но внутри… Внутри она отметила это. Записала. Сделала вывод.       Позже была ещё одна деталь.       — У нас будет короткое интервью с Адель, — добавила Андреа. — В рамках нового формата.       Новый формат. Несколько строк от самих героев съёмки — не про бренд, не про тренды, а про то, что они думают о себе в этом всём.       Миранде не нравилось это если честно совсем. Журнал, который она когда-то строила, был про дистанцию. Про недосягаемость. Про холодную красоту, к которой нельзя прикоснуться.       А это… делало всё ближе. Теплее. Понятнее. Почти опасно близко к массовому.       Миранда посмотрела на неё чуть дольше обычного и вернулась к работе.       Ничего не сказала.       И именно это было самым громким.       Через пару дней она положила перед Андреа свежий макет. Просто — раскрытый разворот.       Статья.       Подпись.       Андреа.       Миранда продолжала читать свои документы, будто это ничего не значило, но она видела боковым зрением. Всегда.       Как Андреа остановилась. Как её пальцы чуть сильнее сжали край бумаги. Как дыхание сбилось — едва заметно, но сбилось и не от болезни.       Она читала, медленно, внимательно. И чем дальше — тем тише становилось вокруг.       Даже город за окнами будто притих.       Когда Андреа дошла до конца, её губы были сухими. Она чуть провела по ним языком — нервный, детский жест, который она старалась больше не позволять себе.       И потом… Улыбнулась. Почти незаметно. Но по-настоящему. Не профессионально. Не вежливо. А так, как улыбаются, когда вдруг понимают — тебя увидели так, как хотелось.       Миранда отвела взгляд слишком поздно. Она уже успела это заметить.       И, к своему раздражению… запомнить.       Ей идёт эта улыбка.

***

      К вечеру дом будто немного оседал — не в прямом смысле, конечно, а в том, как звуки становились мягче, шаги медленнее, а свет теплее. Сквозь окна в гостиную лился приглушённый золотистый свет, и тонкая пыль в воздухе едва заметно мерцала, когда кто-то проходил мимо.       Миранда сидела на диване, поджав одну ногу под себя, и держала в руках несколько листов с мелко напечатанным текстом. Бумага была тонкой, слегка шуршащей, и ей приходилось чуть прищуриваться, чтобы разобрать строки — шрифт был слишком мелким, будто его нарочно сделали таким, чтобы никто не читал без усилия.       Она не спешила.       В доме было слышно, как где-то наверху открывается и закрывается дверь, как по полу проходят быстрые шаги, как что-то падает — не слишком громко, но достаточно, чтобы понять: близнецы тут и, вероятно, уже нашли, чем заняться.       Перед ней появилась Кэссиди.       Она не сразу начала говорить. Сначала просто стояла, чуть ссутулив плечи, потом выпрямилась, потом снова опустила взгляд на свои руки. Пальцы то переплетались, то разжимались, будто она пыталась удержать ими мысль.       — Мам… — наконец сказала она, негромко.       Миранда подняла взгляд, сразу без раздражения, без «подожди минуту». Листы остались в её руках, но внимание полностью перешло к дочери.       — Да?       Кэссиди сделала маленький шаг вперёд.       — Можно тебя попросить кое о чём?       Миранда чуть повернулась к ней корпусом и, почти не задумываясь, отложила листы на край дивана.       — Конечно.       Кэссиди кивнула, будто собираясь с духом.       — Я подала заявку… на школьную постановку. «Наш город».       Она замолчала на секунду, наблюдая за реакцией.       Миранда чуть приподняла брови с интересом.       — И?       — На роль Эмили, — добавила Кэссиди, быстрее, чем нужно, как будто боялась, что если роль была бы незаметнее, то мама бы отказала.       Миранда гордо, почти незаметно улыбнулась.       — Главная роль.       Кэссиди пожала плечами, но в этом жесте было больше напряжения, чем равнодушия.       — Мне нужно пройти прослушивание… там небольшой отрывок… и я… — она запнулась, потом выдохнула. — Я подумала, ты могла бы помочь. Ты же… умеешь это всё. Говорить, выступать…       Она не договорила, но смысл был ясен.       Миранда протянула руку и коротко, мягко коснулась её пальцев, не задерживаясь, но достаточно, чтобы Кэссиди почувствовала: её слышат.       — Давай посмотрим.       Она взяла листы, которые дала ей дочь, пробежала глазами текст и нашла нужный отрывок.       — Отсюда, да?       Кэссиди кивнула и отступила на шаг, будто между ними внезапно появилась сцена. Она расправила плечи, втянула воздух и на секунду закрыла глаза.       Когда она начала отыгрывать, голос сначала был осторожным, чуть напряжённым. Слова шли не совсем ровно, иногда спотыкались друг о друга, но постепенно что-то менялось. В интонации появлялось больше жизни, в паузах — смысл, во взгляде — попытка представить, что перед ней не гостиная, а зрительный зал.       Миранда слушала внимательно. Не перебивала, только иногда слегка наклоняла голову, следя за тем, где Кэссиди торопится, а где наоборот — боится задержаться. Иногда подсказывала, направляла, давала советы.       Когда они повторили сцену кажется несколько десятков раз, Кэссиди выдохнула так, будто всё это время не дышала.       И почти сразу, без всякого перехода, она рухнула на диван рядом с матерью.       — Всё, — пробормотала она, закрывая глаза. — Я устала.       Миранда тихо усмехнулась, сдвинулась чуть в сторону и освободила место.       — Иди сюда.       Кэссиди не сразу, но подвинулась ближе. Её движения были чуть неловкими — как у человека, который давно не просил о таком и не до конца уверен, что это по-прежнему можно, но через секунду она устроилась удобнее и положила голову на мамины колени.       Миранда автоматически провела рукой по её волосам — медленно, мягко, как будто это было не действие, а привычка, закреплённая годами.       — Ты неплохо справляешься, — сказала она спокойно.       Кэссиди открыла глаза и посмотрела на неё снизу вверх.       — Да?       — Да. Просто не спеши. Ты всё время немного торопишься. Попробуй дать словам место.       Кэссиди застенчиво улыбнулась.       — Спасибо.       Миранда наклонилась и поцеловала её в волосы. Они замолчали.       Секунды текли спокойно, без напряжения. В доме тихо скрипнули ступени, потом что-то упало уже громче, чем раньше. Грохот прокатился по потолку.       Кэссиди слегка дёрнулась.       — Это Кэролайн, — сказала она, не отрывая взгляда от матери.       — Мгм, — тихо согласилась Миранда.       Её рука продолжала медленно гладить волосы дочери, будто этот ритм удерживал порядок в доме лучше любых слов. Кэссиди наблюдала за ней ещё несколько секунд. В её взгляде было что-то внимательное, почти взрослое.       — Мам…       — Да?       Пауза.       — А когда мы увидим твою… эээ… Андреа?       Рука Миранды замерла. Просто остановилась, как будто мысль на мгновение опередила движение. В комнате стало чуть тише, хотя наверху всё ещё что-то происходило.       — Она сейчас занята, — сказала Миранда спустя короткую паузу. Голос её остался ровным. — У неё много дел. Но как только станет посвободнее, она придёт.       Кэссиди прищурилась не недоверчиво, а скорее оценивающе, как будто примеряла эту фразу к тому, что уже знала или предполагала.       Потом просто пожала плечами.       — Ладно.       Ни упрёка, ни давления. Миранда вдруг ясно почувствовала: её четырнадцатилетняя дочь понимает больше, чем говорит. И, возможно, щадит её так же, как она старается щадить её.       Кэссиди резко приподнялась и встала — слишком быстро — и на секунду потеряла равновесие.       — Ой!       Она сама же тихо рассмеялась, поймав себя и равновесие, и провела рукой по волосам.       — Спасибо, мам.       — Всегда пожалуйста, — ответила Миранда.       — Я пойду посмотрю, что там Кэролайн делает. Пока она не разобрала второй этаж.       — И постарайтесь не разнести дом, — добавила Миранда с лёгким намёком на серьёзность.       — Никаких обещаний, — усмехнулась Кэссиди.       Она развернулась и почти бегом направилась к лестнице. Её шаги быстро затихли наверху, и уже через секунду раздался её голос:       — Кэролайн! Ты что больная?!       В ответ послышалось что-то невнятное и ещё один глухой звук.       Миранда осталась в гостиной одна.       Она медленно взяла свои листы обратно, но не сразу начала читать. Несколько секунд просто сидела, прислушиваясь к дому — к голосам, шагам, скрипам, к этой неровной, живой тишине, которая бывает только там, где есть семья.

***

      Сон не приходил.       Он стоял где-то рядом — за стеной, за стеклом, за тонкой границей, которую можно почти коснуться, но невозможно переступить. Миранда лежала с закрытыми глазами уже… сколько? Час? Два? Время потеряло форму, расплылось.       Она сделала всё правильно.       Сначала — чай с мятой. Тёплый, терпкий. Она пила его медленно, почти слишком дисциплинированно, как будто соблюдение ритуала само по себе могло усыпить. Потом — молоко с мёдом. Слишком сладкое, липкое на языке, неприятное, но якобы успокаивающее.       Потом — таблетка. Маленькая. Белая. Обещающая тишину.       Она даже открыла окно, впуская в комнату холодный ночной воздух. Шторы чуть дрожали от ветра. Город снаружи был почти мёртв — редкие машины, далёкие огни, редкие шаги.       И всё равно ничего. Только собственные мысли. Громкие. Навязчивые. Чужие.       Миранда резко открыла глаза.       Хватит.       Она села на кровати, раздражённо провела рукой по лицу, будто могла стереть усталость, как пыль. В голове было тяжело не от сна, а от его отсутствия. Такое ощущение, будто она уже несколько дней живёт на краю, где любое движение может стать лишним.       Ей нужно было спать. Нужно было быть собранной. Нужно было… работать. Но вместо этого она сидела в тишине и не могла даже закрыть глаза без того, чтобы внутри не начинало что-то зудеть.       Она встала. Пол холодный — неприятно реальный. Миранда прошла к двери, открыла её тихо и вышла в коридор.       Дом спал.       На втором этаже — детская. Она остановилась у двери, чуть приоткрыла её и заглянула внутрь. Полумрак. Ночник в углу отбрасывал мягкий жёлтый свет, который делал комнату уютной, безопасной. Близняшки спали. Одна лежала, уткнувшись лицом в подушку, другая — раскинувшись поперёк кровати. Одеяло сбито, волосы растрёпаны. Дыхание ровное, глубокое.       Миранда едва заметно улыбнулась и закрыла дверь.       Спустилась вниз.       Кухня встретила её темнотой. Она щёлкнула выключателем — свет оказался слишком резким, болезненно ударил в глаза. Миранда прищурилась, но не выключила. Пусть будет свет. Тьмы ей сейчас хватало внутри.       Чайник. Кнопка. Щелчок. Вода начала нагреваться.       Она прислонилась ладонями к столешнице, наклонила голову вперёд, закрыла глаза. Тревога была уже не фоном — она била в виски, в грудную клетку, под кожу.       Что-то не так.       Она не знала что.       Всё ведь было… нормально. Работа — под контролем. Дом — в порядке. Дети — спят.       Но это ощущение… Как будто что-то уже произошло, просто она ещё не знает.       Пока чайник медленно набирал силу, Миранда прошлась по первому этажу. Окна — закрыты. Замки — на месте. Задний двор — пустой. Ни движения. Ни тени. Она задержалась у стеклянной двери, вглядываясь в тёмный сад. Ничего. Только отражение — её собственное лицо, бледное, напряжённое, с тенью под глазами.       Чайник закипел. Резкий звук вернул её в кухню. Она налила воду, наблюдая, как листья чая медленно разворачиваются, окрашивая её в мутно-зелёный цвет. Движение было почти гипнотическим.       Она смотрела на это слишком долго.       Пальцы сжали край стола. Она провела руками по лицу, на секунду надавила на виски, будто пыталась собрать себя обратно.       Не помогло.       Тревога всё ещё была там.       Она сделала глоток. Медленно. Осторожно. Горячо.       И вдруг… Взгляд остановился. Не на кружке. Не на столе.       Где-то внутри.       Образ возник так резко, будто его кто-то включил.       Не её собственный.       Андреа.       Миранда дернула головой резко, будто могла вытряхнуть это из себя. Закрыла глаза, сжала их до звёздочек.       — Бред, — выдохнула она.       Но это не исчезло.       Шоколадные глаза — тёплые, внимательные, слишком живые — остались. Зацепились где-то под рёбрами, там, где логика уже не имела власти.