Смотри на меня

      Школьная столовая гудит, как растревоженный улей. В воздухе витают запахи подгоревшего масла, сладкой газировки и выпечки. Смех, звон посуды, крики над тарелками с едой — обычный полуденный хаос. У всех школьные будни начались как обычно. И только у Пак Чимина — через его омежью задницу.       Он стоит на коленях в липкой луже в углу столовой. Холодная кола просачивается сквозь ткань джинс, а сладковато-кислый запах томатного соуса въедается в ноздри, вызывая тошноту.       — Чтоб ты провалился, мудила, — шипит Чимин, дрожащим от ярости голосом.       Липкими от соуса руками сгребает разбитую тарелку на пластиковый поднос. Рис рассыпался, как жалкое конфетти, и вместе с колой затекает под подошвы начищенных до зеркального блеска туфель Кёнсу.       — Я не расслышал, ты что-то сказал? — Голос сверху сладок, как сироп.       Кёнсу медленно пинает носком полупустую банку колы. Она крутится на боку, и тёмно-коричневая газировка брызгает Чимину в лицо. Заливает шею, розовые пряди, прилипшие ко лбу, и белую толстовку. Холод обжигает кожу.       — Я с тобой разговариваю, Сакура Харуно недобитая! В твоей дурацкой деревне Конхи опять манго не уродились, вот ты и злишься?              Смешок унизительной волной пробегает за спиной Кёнсу. Чимин чувствует, как начинает закипать:             — Вали к черту, задрот, — цедит он сквозь стиснутые зубы.       Пак пытается встать, но грубая рука дёргает его вверх за капюшон так резко, что в глазах мутнеет. Теперь он висит, как щенок, на уровне маленьких поросячьих глаз Кёнсу. В них плещется тупое, самодовольное удовольствие. Ну как тут удержаться? Инстинкт опережает мысль. Чимин собирает во рту всю слюну, всю горечь, все унижение — и плюёт вместе со жвачкой. Мокрый, розовый комок, пахнущий арбузной химией, шлёпается Кёнсу прямо на переносицу и ползёт вниз, к губе.              Глаза Кёнсу округляются от шока, а затем сужаются в щёлочки.              — Вот же... сучёнок!..              Чимин самодовольно лыбится, не обращая внимания, как этот мудак замахивается второй рукой для удара.              — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?!              Оглушительный рёв директора по дисциплине и по совместительству их учителя химии, мистера Чхве, заставляет содрогнуться всех в столовой. Чимин тут же летит на пол, и это звучит слишком громко в наступившей тишине. Слышно как где-то капает вода из крана. И как с переносицы Кёнсу, наконец отрываясь, с тихим шлепком падает на пол жвачка.              Чимин оглядывается на звук шагов. К ним через толпу направляется учитель с красным от ярости лицом. А по правую руку от него, как тень, вышагивает староста их класса, Мин Юнги.              Его ледяной взгляд обычно заставляет одноклассников безоговорочно подчиняться ему, некоторых даже в страхе обходить стороной. Юнги почти незаметно кивает головой в сторону выхода в дальнем конце столовой, но Чимин кривит губы в уродливой усмешке и медленно показывает ему липкий от колы средний палец. Альфа закатывает глаза, но через секунду незаметно для учителя, показывает в ответ тот же жест, прежде чем снова сложить руки на груди.              — Ли Кёнсу, немедленно ко мне! Пак Чимин…       — Идите тоже к черту, уважаемый господин Чхве, — перебивает его Чимин. Голос у него звонкий, насмешливый, и он намеренно делает его громче, чтобы услышали все вокруг.              Он демонстративно встряхивает головой, сбрасывая с розовых прядок рис и капли липкой газировки. Затем задирает подбородок и идет вперёд сквозь молчаливый коридор из одноклассников. Проходит мимо Юнги и нарочно задевает его посильнее плечом. Тот даже не пошатывается, лишь мышцы на его скуле напрягаются.              Чертов стукач.       Примерный ученик.       Идеальный сыночек.              Бесит.              И лишь преодолев всю столовую, вырвавшись в пустой прохладный коридор, Чимин позволяет себе сорваться на бег. Его кеды шлепают по линолеуму, заглушая ропот учеников и возмущенные крики учителя, доносящиеся из-за двери. Да плевать. Чимин никогда не был примером хорошего поведения, но за его твердые пятерки по естественным наукам и идеальное знание английского его всегда прощали. Ведь нужно лишь пережить эту последнюю четверть, а там — выпускные экзамены и конец этому аду.              Омега блаженно щурится на весеннее солнце, сидя на крыше, на краю парапета, и беспечно болтает ногами в пустоте. Его белоснежная кофта лежит рядом на трубе — сушится. Чимин обхватывает голые предплечья руками, в тщетной попытке спрятать дрожь от пронизывающего ветерка, но внутри он все ещё горит — ярость не остыла. Она просто притихла, придавленная усталостью.              — Это было глупо и опрометчиво с твоей стороны, — внезапно прерывает хрупкую идиллию низкий голос за спиной.              Чимин слегка вздрагивает.              — Чё ты увязался за мной? — цыкает он, лениво разворачиваясь.              Мин Юнги стоит под козырьком у выхода, засунув руки в карманы тёмных брюк. Его лицо скрыто в тени, но Чимин улавливает нотки темного шоколада от его феромона. Альфа молча достаёт пачку сигарет, ловко выбивает одну и закуривает. Пламя зажигалки на мгновение освещает его скулы и равнодушный взгляд за стильными очками. Лишь после первой глубокой затяжки, выпустив с наслаждением струйку дыма вперёд, Юнги окончательно обращает внимание на Чимина.              — Велено привести тебя к директору.              Чимин фыркает, смотря вдаль, где город теряется в дымке.              — Передай своему директору, что он тоже может пойти к черту. И свою дисциплинарную папку с собой взять, — бросает он, не глядя на Юнги. Дрожь от холода заставляет его голос звучать чуть надтреснуто, что его бесит ещё больше.              Юнги не отвечает. Вместо этого он докуривает, гасит о бетон окурок и просто опускается рядом на край парапета. Его плечо почти касается Чиминова, и тот инстинктивно отодвигается.              — Я тебя не приглашал. Убирайся.       — Потерпишь, — спокойно возражает Юнги.       Он пристально скользит взглядом по предплечью Чимина, где под редкими лучами солнца отчётливо видны мурашки. Тонкие, почти бесцветные волоски встали дыбом на коже.       — Я тоже не горю желанием тащиться на корейский. Тем более после ваших разборок.       — Ну и иди домой тогда, — язвит Чимин, упираясь локтями в холодный бетон за спиной. — Ты не ту компанию выбрал для своих посиделок.       — Меня устраивает, — пожимает Юнги плечами.       Он отрывает взгляд от Чимина и смотрит вдаль, а омега нагло пользуется такой возможностью и молча разглядывает теперь его профиль — небольшой нос, очки на нем, резко очерченную линию скулы, упрямый подбородок. И снова фыркает, но не возражает. Тишина тянется, наполненная лишь далеким гулом города и свистом ветра в вентиляционных трубах.              — Не знал, что ты куришь, — наконец говорит Чимин глухо. Он кивает на пачку, торчащую из кармана Юнги. — Разве таким примерным мальчикам, как ты, разрешают иметь вредные привычки? Не подрываешь устои?       — Много ты обо мне знаешь, Пак Чимин? — Юнги поворачивает голову, с вызовом глядя на омегу.       — Достаточно, — Чимин скалится, обнажая зубы в не то улыбке, не то гримасе, — чтобы ты раздражал меня одним только своим видом. Своей выглаженной рубашкой, своей идеальной причёской, своими правильными ответами на уроках.       — Ты тоже меня часто раздражаешь, — отрезает Юнги. Он снова достаёт сигарету, зажимает её между пальцев, но не прикуривает. Просто вертит. — Но по крайней мере, ты не притворяешься кем-то другим. Как бы громко и мерзко ты ни орал — это ты. А не удобная для всех картинка. И не тупой болван, которыми кишит наша школа.              Он все-таки закуривает и выпускает дым тонкой струйкой, и ветерок подхватывает и гонит её прямо в лицо Чимина. Тот морщится, но не отворачивается.              — О, какой глубокий анализ моей скромной персоны. Устроил себе тут философские посиделки с изгоем, — ехидничает Чимин, но уже без прежней острой злости.       От усталости раздражение притупляется. Он невольно втягивает носом дым и шоколад Юнги, ловя от этого какой-то извращенный кайф.       — Что, надоело быть золотым мальчиком? Решил поискать острых ощущений?       — С тобой не скучно, — Юнги говорит это так, словно признаётся в чём-то постыдном.       Он покручивает фильтр в пальцах, а потом вдруг спрыгивает и пересаживается на другую сторону от Чимина. Омега смотрит на него, не понимая этих странных телодвижений.       — Ты как гроза — знаешь, что будет гром, но никогда не угадаешь, куда ударит молния. Хоть какое-то развлечение в этих серых буднях. — Альфа затягивается, продолжая как ни в чем не бывало разглядывать внешний двор их школы. И только сейчас Чимин замечает, что ветер больше не задувает так сильно. — Я даже заскучал на каникулах. Без наших еженедельных перепалок из-за оценок.       — Да пошёл ты, — лениво усмехается Чимин, но его улыбка становится чуть шире от воспоминаний. Он отводит взгляд, как будто его заинтересовала трещина в бетоне под ладошкой. — Я отстаю от тебя всего на четыре балла. И для меня это не «перепалки». Это священная война, и я почти победил.       — Это отличный результат, — тихо говорит Юнги и наконец отправляет окурок в свободное падение. Они оба следят за тем, как маленькая серая точка исчезает внизу. — Для тебя.       — Не нуждаюсь в твоей похвале, — огрызается уже скорее по привычке Чимин.       Омега крупно вздрагивает от очередного порыва ветра и непроизвольно вжимает голову в плечи. Мурашки снова бегут по его обнажённым предплечьям, несмотря на то, что он скрыт телом одноклассника.       Юнги оборачивается на него, бросая внимательный взгляд из-под очков. Потом с раздраженным вздохом, будто выполняет надоевшую обязанность, стягивает с себя тёмно-синий школьный пиджак. А затем небрежно накидывает его на плечи Чимина, не спрашивая разрешения.              — Ты чё делаешь? — Чимин растерянно дёргается, пытаясь сбросить чужую одежду. От пиджака пахнет стиральным порошком, шоколадом и дымом сигарет. — Забери свою тряпку!       — Сиди и не рыпайся, — ворчит Юнги, даже не пытаясь скрыть в голосе стальную нотку старосты, который привык, что его всегда слушаются.       Его тяжёлая рука ложится на плечо Чимина поверх ткани, чтобы не ерзал. Не больно, но и не оставляя выбора. Альфа наклоняется к уху Чимина, но смотрит вперёд, на город вдали.       — Пока не согреешься. А то замёрзнешь тут, заболеешь, а мне потом отчёты писать за твои пропуски.              Чимин хочет огрызнуться, сказать что-то язвительно, но слова застревают в горле. Он замечает алые пятна на бледных щеках Юнги и кончиках ушей. Этот вечно холодный и невозмутимый зазнайка… что, покраснел? От ветра? Или от смущения?…              Чимин замирает, стиснув зубы, и смотрит на Юнги с таким видом, будто его только что публично унизили. Но сбрасывать пиджак больше не пытается. Лишь краем глаза, под прикрытием розовых прядей, наблюдает за действиями альфы.              Юнги, игнорируя повышенное внимание, слезает и разворачивается к своему рюкзаку. Он шуршит в глубине сумки и выкладывает на бетонный парапет небольшой арсенал: пачку чипсов со сметаной и зеленью, зелёное яблоко и баночку с чем-то мутно-розовым, похожим на сок.              — Выбирай. Яблоко или чипсы? — Он поворачивается к Чимину, держа в каждой руке по одному варианту. Сама невозмутимость, если бы не яркие алые островки на скулах.       Чимин не отвечает. Он медленно переводит взгляд с еды на лицо Юнги, изучая его. Альфа под его взглядом чуть напрягается и прикусывает нижнюю губу — мелкий, почти неуловимый жест, который выдаёт смущение. Омеге становится внезапно интересно, чем это все вызвано и почему Юнги себя так ведёт.              — А почему не то и другое? — наконец лениво спрашивает Чимин, подтягивая колени к груди.       — Я из-за вашей стычки тоже пропустил обед. На двоих не хватит, — сухо объясняет Юнги, нетерпеливо притоптывая ногой. — Ну?       — Кстати… Кёнсу ведь тебя, как ни странно, побаивается, — замечает Чимин, кивая на пачку чипсов в его правой руке.       Но, вопреки невербальному выбору, Юнги решительно суёт ему в свободную руку крупное яблоко, а сам с тихим, довольным кряхтением вскрывает пакет с чипсами.              — И? — Юнги отправляет в рот первую картофельную пластинку, не глядя на Чимина.       — Почему ты позвал учителя, а не втащил ему сам, если так хотел мне «помочь»? — Чимин делает воздушные кавычки и откусывает от яблока. Кисло-сладкий сок освежает пересохшее горло.       — Тогда бы его не отчислили, — спокойно говорит Юнги, жуя.              Чимин замирает с яблоком у рта.              — А его… могут? — он медленно опускает руку, во все глаза глядя на альфу.       — Уже. На него собрали достаточно жалоб от других учеников и родителей. Дошло до рукоприкладства с младшеклассниками. Он всех достал. Так что не бери в голову, — Юнги машет рукой, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и берёт ещё одну горсть чипсов.       — А бери в рот, — вдруг ухмыляется Чимин, глядя на то, как Юнги уплетает чипсы.       Альфа моментально давится. Крошки летят во все стороны, он хрипит и кашляет, хватаясь за горло. Его лицо, и без того румяное, становится пунцовым.              Чимин сначала замирает в шоке, а потом заливается громким и искренним смехом. Он хохочет так, что у него слезятся глаза и сводит живот, забывая и про холод, и про унижение, и про всё на свете.              Юнги, откашлявшись, бросает на него убийственный, осуждающий взгляд, полный немого возмущения.              — Ну чё не так? — сквозь смех выдавливает Чимин, вытирая ладонью слезу. — Ты же сам сказал!       — Дай сюда сок, — хрипит Юнги, всё ещё покашливая и тыкая пальцем в сторону банки с мутно-розовым содержимым.              Чимин, не переставая ухмыляться, тянется к соку и открывает его. В нос тут же ударяет сладковатый, до боли знакомый аромат. Арбуз. Спелый, сочный, летний. Как его собственный запах омежьего феромона. Чимин аж моргает от неожиданности.              — О, как интересно… Арбузы, значит? — он протягивает банку, наблюдая за реакцией Юнги.              Тот выхватывает её, делает несколько жадных глотков, чтобы прочистить горло, и отставляет в сторону.              — Люблю их, и что? И вообще, — он бросает на Чимина раздражённый взгляд, — ешь молча, придурок. Уже достал со своим трёпом.              Чимин берёт своё яблоко и откусывает с преувеличенно громким хрустом.              — А-а, вот теперь я узнаю своего Мин Юнги, — тянет он с набитым ртом. — А то ты меня начал пугать, знаешь ли.       — И чем же я тебя так напугал? — Юнги отламывает кусочек чипсинки и бросает его в сторону голубей, снующих по соседней крыше.       — Ведёшь себя странно как-то, — Чимин пожимает плечами, всё ещё не осознавая глубины ямы, в которую катится разговор.              Юнги достает из кармана платок и медленно вытирает пальцы, не глядя на омегу.              — По-моему, вполне обычно. Так и ведут себя альфы, когда им кто-то нравится.              Он произносит это так же спокойно, как обсуждал отчисление Кёнсу. Без пафоса, без намёка на шутку, без издёвки. Просто факт.              — Ага, — автоматически фыркает Чимин, продолжая жевать. — Вечно виляют своим особо умным хвостом перед нашим носом, мол, давай, догоняй меня на следующей олимпиаде по геометрии, я тебе такие интегралы посчитаю…              Он резко замолкает. Мозг, наконец-то, с запозданием в несколько ударов сердца, обработал услышанное.              «…когда им кто-то нравится…»              Слово «нравится» сильно бьёт под рёбра, сбивая дыхание.              Почти съеденное яблоко выскальзывает из внезапно ослабших пальцев и с глухим стуком падает на бетон у ног Юнги, подпрыгивает и катится к середине крыши.       Чимин даже не смотрит на него. Он медленно поворачивает голову, и его широко распахнутые глаза встречаются со спокойным взглядом Юнги, который уже полностью контролирует себя.              — Чё… — хрипит омега — голос тоже подвёл его. Чимин сглатывает комок, внезапно застрявший в горле. — Чё ты щас сказал?       — Я сказал, что так альфы ведут себя, когда им кто-то нравится, — повторяет Юнги медленнее. — Или ты не только хулиганистый, но ещё и туповатый?              Чимин хочет ответить какой-нибудь колкостью, но не успевает. Ведь Юнги и не ждёт ответа. С лёгким вздохом, словно уступая внутреннему импульсу, который уже не в силах сдерживать, Юнги решительно подходит ближе. Он разворачивает Чимина к себе, оставляя небо и город за его спиной, и придерживая за талию растерянного омегу, спускает его с парапета на бетон крыши.              — Ещё раз повторить или ты услышал? — шепчет он.              Холодные пальцы осторожно касаются щеки Чимина сначала просто кончиками, будто спрашивая разрешения. Потом ладонь полностью ложится на мягкую кожу, и это прикосновение парадоксальное — властное и бережное одновременно. Большой палец проводит по выступающей скуле, и Чимин едва заметно подаётся этому действию.              Всё его взрывное и колючее существо отказывается ему подчиняться. Чимин жадно впитывает это прикосновение, эту ласку. По коже разливается странное, глубокое тепло, которое не имеет ничего общего с теплом пиджака. Оно проникает внутрь, успокаивая дрожь куда эффективнее любой одежды.              Ему чертовски приятно. Приятно слышать эти слова именно от этого альфы — от вечно правильного, холодного, неприступного Мин Юнги. Приятно осознавать, что за всем этим фасадом из идеальности и отстранённости что-то пряталось: усталость от одиночества на вершине и восхищение живой, неукротимой свободой, которую олицетворяет Пак. Что этот альфа, на которого равняется вся школа, на которого засматривается половина омег — все это время смотрел на Чимина. На задиристого изгоя и нарушителя всех правил, но вопреки этому с хорошей успеваемостью.              Шок медленно отступает, сменяясь нарастающей, головокружительной волной странного торжества и смятения. Чимин опускает взгляд, но не отстраняется. Его собственный феромон теперь, кажется, витает в воздухе сильнее, отзываясь на близость альфы.              — Так и… Чёт я всё равно не догоняю, — качает головой Чимин, чувствуя, как мысль ускользает, будто масляная рыбка. — Ты же… Я… Мы ведь вечно…       — Очень информативно, — фыркает Юнги, опуская руку. Его щёки уже не такие алые, но в глазах появляется тихое ожидание. — Обычно у тебя слов побольше.       — Заткнись хотя бы на минуту.              Хаотичные мысли Чимина начинают выстраиваться в кривую линию, ведущую прямо в самую сердцевину его собственной лжи. Он медленно выдыхает, глядя на Юнги совершенно новым взглядом.              Чимин ведь всегда воевал с этим альфой. Но… зачем? Омеге никогда не нужны были эти проклятые «первые места». Он не зубрил ночами формулы, чтобы потешить своё эго. Он бывало даже списывал у отличников и ставил эксперименты на уроках химии просто потому, что это было весело. Его тянуло к наукам, да, но не к строчкам в рейтинге.              Его тянуло туда, где был Юнги.              Каждая колкая шутка на уроке бросалась не в пустоту, а целенаправленно в затылок сидящего впереди старосты. Каждая драка, после которой Юнги молча и с каменным лицом вёл его к директору, держа за локоть, вызывала не чувство стыда, а эйфорию. Каждая прогулянная лекция, после которой он находил в своём шкафчике конспект с чётким почерком, заставляла испытывать извращенное удовольствие.              Он бунтовал не только против системы. Он бунтовал, чтобы пробить эту ледяную стену, за которой все это время скрывалась его трепетная симпатия к старосте. Чтобы заставить правильного, невозмутимого и до ужаса вредного Мин Юнги смотреть на него. Видеть его. Пусть даже со злостью, с раздражением, с усталостью — но видеть. Иметь с ним дело. Проводить время. Дышать одним воздухом в кабинете директора.              Чимин никогда не хотел быть первым. Он хотел быть замеченным только одним альфой.              Именно этим альфой.       От этой мысли дыхание перехватывает. Она обжигает изнутри, как слишком крепкий виски. Он смотрит на Юнги — на его спокойное, терпеливое лицо, на руки, которые сейчас лежат по обеим сторонам от его ног на парапете. В ожидании решения.       И Чимин понимает, почему ему было так сладко слышать это признание. Почему не хотелось отстраняться от прикосновения. Почему его феромон сейчас витает в воздухе и выдаёт с потрохами все его состояние.       — Блин, — вырывается у омеги хриплый, лишённый всего сарказма, шёпот. Он опускает голову, запуская пальцы в розовые пряди. — Да я же просто… ну я просто… идиот?..       Для него это признание куда более страшное, чем любая драка.       — Ну, должен же быть в нашей паре хотя бы один умный человек, верно? — тихо говорит Юнги.       Он чуть склоняется ниже, чтобы поймать взгляд Чимина, и его губы растягиваются в застенчивой улыбке. Но Чимин поднимает ладони и упирается ими в грудь альфы, не подпуская его.       — Ещё чего, — говорит Чимин, позволив вспыхнуть в глазах знакомому дерзкому огоньку. — Разрешу поцеловать себя, если перестанешь быть настолько невыносимо заносчивым.       Юнги хмыкает и поднимает вверх брови.       — Не перестану, — отвечает он без тени сомнения. — Ведь это то, из-за чего ты на меня «запал». Так что твои условия недействительны.       Чимин закатывает глаза, но его пальцы непроизвольно сжимают рубашку под ладонями, чувствуя твёрдый контур ключиц, когда альфа снова тянется к нему.       — Ну, стой, — Чимин морщит нос. — Это что же получается… никаких больше войн? Никаких стычек на контрольных? Ты же скучать начнёшь, золотой мальчик.       Юнги наклоняется ещё чуть-чуть, максимально сокращая расстояние, которое Чимин так старательно охраняет.       — Не дождёшься, — обещает он низким голосом. — Скоро городская олимпиада по физике. Так что готовься получать моим заносчивым хвостом по своему прелестному, и вечно недовольному носику. Я уже видел твои пробные работы. У тебя нет шансов меня опередить.       И тогда Чимин не выдерживает. Сдавленное и счастливое хихиканье вырывается у него наружу. Он бьёт Юнги кулаком по плечу, но уже не чтобы оттолкнуть, а потому что переполнен этой странной и головокружительной реальностью, которая ему в новинку.       — Я выдам тебе такой результат, что ты свои идеальные волосы рвать от досады будешь!       — Попробуй, — бросает Юнги вызов, улыбаясь при виде довольных глаз Чимина. — Только давай договоримся: проигравший покупает победителю его любимый арбузный сок до конца четверти.       Их взгляды встречаются и в этом беззвучном поединке исчезает без следа прежняя вражда. Там остаётся лишь азарт и невысказанное обещание. Тёплая и щемящая в груди нежность заставляет Чимина расслабить ладони, упирающиеся в грудь Юнги, и наконец позволить тому приблизиться. Война для них не закончилась. Она просто сменила правила, которые оба принимают с удовольствием.