Осенняя тоска

В Надоре было сыро и грустно. Замок Окделлов, и без того мрачный, осенью напоминал каменный склеп. Герцогиня Мирабелла встретила сына не объятиями, а потоком упрёков: «И где ты пропадал? Ни одного письма не было. Забыл, как выглядит родной дом? Позволяешь этому убийце вертеть тобой как хочет?» Ричард молчал, стиснув зубы, чувствуя, как стены детства снова смыкаются вокруг него. Единственным утешением была Айрис, его младшая сестра. Они, как в детстве, прятались от мира в её комнате или на чердаке, укутавшись в одно огромное, поношенное одеяло. Там, в безопасной темноте, под шум осеннего дождя, они шептались. Сначала о пустяках, потом — о серьёзном. Айрис рассказывала о своих мечтах сбежать в столицу учиться живописи. Ричард… Ричард начинал говорить о Талиге, о жизни на улице Мимоз. И всё чаще — о нём. Вначале это были осторожные упоминания: «Монсеньор сказал…», «Эр показал мне…». Потом, подогретый бутылкой слёз (из той самой партии, которую Рокэ, уезжая, сунул ему в руки со словами: «Сестру угостите. Да и сами пейте, а то разучитесь ещё, а мне опять обучать»), язык развязывался. — Он поёт, знаешь ли, — говорил Ричард, глядя в потолок, его щёки были румяными от вина и волнения. — И на гитаре играет. Я когда слышу так и хочется в кабинет войти. — И ты подслушиваешь? — смеялась Айрис. — Нет! Я… я просто прохожу мимо. А иногда, он сам зовёт. — Ричард отпивал вина. — И он силён. Сила в нём какая-то спокойная и твёрдая. Как скала. И когда он смотрит… — он замолкал, чувствуя, как горит лицо. Вино лилось рекой. С каждым вечером признания становились откровеннее, путанее, искреннее. Ричард говорил о том, как Алва учил его фехтовать, и его руки поправляли хватку, оставляя на коже жгучие следы воспоминаний. О том, как он молча слушал его глупые рассуждения о тактике и на следующий день давал задание, основанное на них. О его смехе, редком и от этого таким драгоценным. — Дик, — как-то раз тихо сказала Айрис, когда он, заплетающимся языком, описывал, как Рокэ однажды сам зашил ему порванный в драке рукав. — Я не хочу тебя пугать, но ты кажется влюбился. Ричард замер, потом фыркнул, отводя глаза. — Что? Нет, что ты! Он мой эр. Это… это уважение. Благодарность. Всё не так. Но зерно сомнения было посеяно. И оно росло. В один особенно тоскливый и пьяный вечер, когда ветер выл, а мысли о возвращении, в ставший родным особняк на улице Мимоз, стали невыносимо острыми, Ричард сел за стол. Он хотел написать монсеньору простое письмо. Вежливое, сдержанное. Спросить о здоровье, о том, как дела в Алвасете, когда тот планирует возвращаться. Написать о скучных делах в Надоре. Словом, то самое письмо, которое ждёт от оруженосца скучающий где-то на юге монсеньор. Но вино и тоска сделали своё дело. Он взял другой листок. Перо пошло не туда. Из-под него поплыли признания. Сначала робкие, потом — всё более безумные. Он писал о том, как скучает по его голосу. О том, что в Алвасете, наверное, тепло и солнечно, а здесь холодно, а без него — ещё холоднее. Он писал о том, как вспоминает их вечерние беседы у камина, и что ни одна беседа с матерью или даже с Айрис не может сравниться с ними. Слова текли, как вино из упавшего кубка: искренние, пылающие, неосторожные. Отлично, два письма готовы: одно он оставит себе, другое отправит монсеньору. Он подписал, запечатал конверт и уснул. Уже утром, выходя из комнаты слегка пошатываясь, он приказал отправить его в Кэналлоа, игнорирую подозрительные взгляды гонца. А вернувшись в спальню, увидел, что на столе, осталось лежать письмо. Короткое, сухое, правильное. То самое, которое он намеревался отправить.

Темнота слишком быстро подступила к глазам. Обратный отсчёт пошёл.

***

Осень в Алвасете была ласковой и яркой. Солнце ещё цеплялось за виноградные лозы, море пахло солью и спелыми фруктами, а воздух был тёплым, словно лето не желало уходить. Но Рокэ Алва, сидя в тенистой беседке родового поместья, не чувствовал ни тепла, ни уюта. Его мысли были далеко на севере, в мрачных, сырых горах Надора. Там, где сейчас находился его оруженосец. Он отправил Ричарда в Надор с тяжёлым сердцем. Формально — проведать семью, уладить дела, выявить основные проблемы и направления для восстановления Надора. По сути — Рокэ нужна была дистанция. Дистанция от этих слишком выразительных глаз, от этой наивной преданности, которая с каждым днём становилась для него всё более опасной. Он боялся, что его собственное чувство, это тихое, всепоглощающее безумие, прорвётся наружу и испугает, сломает мальчика. И этот страх был сильнее страха, что в Надоре, под гнётом вечно недовольной матери и воспоминаний, Ричард снова закроется, уйдёт в себя. В ту болезненную меланхолию, из которой Рокэ с таким трудом его вытянул. Но в своей вотчине мальчик хотя бы был в безопасности от сошедшего с ума монсеньора. Но Рокэ тосковал. Солнечные дни казались пресными, ни чёрная, ни дурная кровь не имели вкуса, а шум моря, такой родной раньше, сейчас казался назойливым. Он ловил себя на том, что выглядывает в толпе знакомую светло-русую макушку, а в тишине библиотеки — звук, ставшего таким родным, бормотания. Он беспокоился. Не попал ли Ричард в неприятности? Не сильно ли давит на него мать? Не заболел ли он в этом проклятом сыром климате? О надорской болезни Алва знал не по наслышке, от самого Окделла. Когда слуга подал ему письмо с надорской печатью, сердце Рокэ ёкнуло. Он сломал сургуч почти с нетерпением. И начал читать. С первых же строк мир вокруг перевернулся. Это был не отчёт. Это была исповедь. Искренняя, прекрасная в своей неосторожности исповедь. И видимо пьяная. Каждое слово обжигало, похлеще касеры, но было в тысячу раз слаще. Его любовь была взаимна. Мальчик, которого он считал лишь преданным оруженосцем, тосковал по нему так же сильно, видел в нём не только господина, но и мужчину. Первой волной было ослепительное, головокружительное счастье. Потом ледяной водой окатили шальные мысли. А что, если? Что, если Ричарда держат против воли, и это письмо — крик о помощи, зашифрованный в любовных признаниях? Что, если это ловушка, чья-то злая шутка с идеально подделанным почерком? Мысли путались, страх за безопасность мальчика смешивался с дикой надеждой. Сидеть в Алвасете и гадать было выше его сил. Необходимо было ехать. Выяснить. Увидеть всё своими глазами. Потребовать объяснений. Немедленно. Он приказал снаряжать карету без каких—либо подробностей. Ему не нужны ни какие предлоги. Он как первый маршал он имел право инспектировать пограничные территории, включая Надор. Проверить готовность гарнизонов к зиме, состояние дорог — всегда полезно. А то, что он лично поедет в захолустный замок Окделлов, что ж, у Алвы могут быть свои причины. И оруженосец, находящийся там — приятное, очень приятное дополнение к этим причинам. Крайне желанное. Дорога на север заняла гораздо меньше дней, чем обычно, ибо Алва не имел никакого желания оттягивать встречу. Но тем не менее каждая миля казалась вечностью. Рокэ представлял себе лицо Ричарда — растерянное, испуганное, обрадованное? Он не знал, что ждёт его в Надоре. Но знал одно: если это письмо — правда, он больше не отпустит это чудесное солнце. Никогда. Если же это игра или принуждение, то тому, кто посмел использовать его мальчика как оружие, он покажет, что такое настоящая месть Ворона. Карета въехала в мрачные ворота замка Окделлов под холодным осенним дождём. Рокэ, не дожидаясь, пока ему откроют дверцу, вышел сам. Его взгляд, острый и беспощадный, сразу же нашёл того, кого искал: на крыльце, бледный, с широко распахнутыми от ужаса глазами, стоял Ричард. Он казался таким хрупким и напуганным, что его захотелось завернуть в тёплое одеяло и никогда не отпускать. Всё остальное — ворчание герцогини, суета слуг, стук капель по камню — перестало иметь значение. Мир сузился до этого юноши, до его дрожащих губ и глаз, в которых читалась целая буря: паника, стыд, надежда и та самая, выплеснутая на бумагу любовь. Рокэ медленно поднялся по ступеням, не отрывая от него взгляда. — Я получил твоё письмо, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Ричард. — Очень содержательное. Предлагаю обсудить его. Наедине. И желательно без света. И по выражению лица Ричарда, по тому, как он мгновенно покраснел и чуть не подавился воздухом, Рокэ понял главное: письмо было настоящим. И его мир, холодный и упорядоченный, в эту секунду наконец-то обрёл своё давно потерянное солнце. И теперь он намерен был его никогда не отпускать. И плевать на проклятия, предназначение и долг. И пусть всё горит закатным пламенем, у них всё будет хорошо.