Обычный мир, необычная боль.

Утро в их общей двухкомнатной квартире начиналось с одинакового ритуала: сквозь тонкую стену Эллиот слышал, как Ноли роняет что-то на кухне, громко ругается, затем включал кофемолку. Звук был оглушительный, но Эллиот предпочитал его тишине. Тишина давала пространство для других звуков — для эха из другого мира. Для крика, который он слышал во сне: свой собственный, обращенный к удаляющейся спине Ноли. Эллиот ворочался, уткнувшись лицом в подушку. Ему снился один и тот же сон. Вернее, не сон, а осколок памяти, не принадлежавшей этому миру. Пески, пыль, гулкая пустота каменных руин. И Ноли. Всегда Ноли. Тот, но не тот. Его глаза, обычно ярко-голубые, с искоркой озорства, были холодными и пустыми, как лед на луже в декабре. Он отворачивался. Шел прочь. А Эллиот оставался, пронзенный невидимым клинком, с именем «предатель», выжженным не на коже, а на душе. Он вставал, подходил к зеркалу, водил пальцами по гладкой, неповрежденной коже лица. Ни шрамов, ни следов пыли и крови. Только тени под глазами от бессонницы. Здесь, в этом «обычном» мире, они были просто сокурсниками, снявшими квартиру вместе из-за нехватки денег. Здесь Эллиот писал курсовые по архитектуре, а Ноли с переменным успехом пытался освоить веб-дизайн. Здесь не было монстров из тьмы, но демоны жили внутри Эллиота, и самым страшным из них была любовь. — Элли! Кофе остывает! — донесся с кухни голос Ноли, веселый и немножко хрипловатый с утра. Эллиот вздрогнул, как всегда, когда его звали этим сокращением. Только Ноли называл его так. Для всех остальных он был Эллиот — замкнутый, немного отстраненный парень с идеально уложенными желтыми волосами и неизменной белой рубашкой. Он сделал глубокий вдох, надел маску спокойствия и вышел. Ноли стоял у окна, залитый утренним солнцем. Его светлые, почти белые волосы торчали в разные стороны, на футболке с принтом какой-то непонятной игры было пятно от зубной пасты. Он улыбался, протягивая кружку. — Опять не спал? — спросил Ноли, и его взгляд стал чуть внимательнее, острее. Иногда Эллиоту казалось, что сквозь эту малахитово-голубую поволоку проступает что-то древнее, знающее. Но мгновение спустя это исчезало. — Спал, — солгал Эллиот, принимая кофе. Их пальцы едва соприкоснулись. Искра. Молния. Боль. Он одернул руку, будто обжегся. — Сегодня лекция до трех, потом иду с ребятами поиграть в баскетбол, — болтал Ноли, размазывая тост с арахисовой пастой. — Не жди ужинать. Можешь не морить себя голодом ради моего кулинарного криминала. «Не уходи. Останься. Посмотри на меня. Увидь, что я умираю», — кричало внутри Эллиота. Но губы произнесли: «Хорошо. Удачи». Он наблюдал, как Ноли натягивает кроссовки, хватает рюкзак, посылает ему воздушный поцелуй на прощание — их старая глупая шутка — и выскакивает за дверь. Квартира погрузилась в тишину. И тогда боль накрыла с головой. Эллиот прислонился к косяку и зажмурился, сжимая кружку так, что костяшки пальцев побелели. Он любил его. Любил того холодного воина из своих снов, который отвернулся от него. Любил этого несуразного, жизнерадостного соседа, который не подозревал, что каждый его дружеский жест для Эллиота — и бальзам, и яд. Они познакомились в первый день учебы, случайно столкнувшись в коридоре. Ноли тогда рассмеялся, поднял рассыпавшиеся у Эллиота бумаги и сказал: «Эй, у тебя лицо, как у человека, который несет тяжесть мира. Давай я помогу?». И помог. Всегда помогал. Втянул в свою шумную компанию, заставил ходить на вечеринки, вытаскивал на ночные прогулки по городу. Эллиот сопротивлялся, отгораживался стеной, но Ноли был как ураган: он не ломал стены, он просто находил в них лазейки и просачивался внутрь. А однажды, когда Эллиот заболел гриппом, Ноли три дня не отходил от него, меняя холодные компрессы и дразня сериалами про зомби-апокалипсис. Именно тогда Эллиот понял, что его чувства — не просто болезненная привязанность из снов. Это было настоящее, земное, всепоглощающее чувство. Он влюбился в его смех, в его неуклюжесть, в его упрямство. И этот мир стал его Проклятой землей, потому что жить рядом с Ноли, дышать одним воздухом, делить одну ванную и притворяться просто другом — это была самая изощренная пытка.

***

Вечер затянулся. Эллиот пытался чертить проект, но линии на экране плыли перед глазами, складываясь в профиль Ноли. Он уже приготовился к очередной ночи в тисках воспоминаний-снов, когда дверь резко открылась. Ноли вошел не один. Его поддерживал под руку их общий знакомый, Марк. Ноли был бледен, на лбу виднелась ссадина, а его обычно ясные глаза были мутными от боли. — Что случилось? — Эллиот вскочил, сердце упало в пропасть. — На площадке подвернул ногу, — буркнул Ноли, пытаясь улыбнуться. — Глупо, да? Марк, оставив Ноли на попечение Эллиота, ушел. Дверь закрылась. Они остались одни в прихожей. Эллиот молча подставил плечо, и Ноли, прихрамывая, оперся на него. Они медленно двинулись в сторону комнаты Ноли. От него пахло потом, свежим воздухом и чем-то неуловимо родным. — Элли, прости, что вломался… — начал Ноли, но Эллиот резко перебил его: — Молчи. Просто иди. Он усадил его на кровать, принес аптечку, влажную ткань. Руки сами знали, что делать. С холодной, почти хирургической точностью он очистил ссадину, обработал ее. Но когда дотронулся до щиколотки, чтобы снять кроссовок, его пальцы задрожали. — Кажется, просто растяжение, — пробормотал Эллиот, не поднимая глаз, изучая опухший сустав. — Нужен холод. — Знаешь, — тихо сказал Ноли, и в его голосе не было привычной веселости. — Ты всегда так заботишься. Как будто… как будто чувствуешь себя виноватым. Эллиот замер. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. — О чем ты? — его собственный голос прозвучал чужим. — Не знаю. — Ноли отвернулся, глядя в темное окно. — Просто иногда, когда ты смотришь на меня… у тебя такие глаза. Будто ты сделал мне что-то ужасное и ждешь, когда я это вспомню. Ледяная игла вошла прямо в сердце Эллиота. Он вскочил, отпрянув к стене. — Ты несешь чушь. У тебя шок. — Возможно, — Ноли повернул голову, и его взгляд был теперь пронзительным, неотрывным. — Но это не отменяет того, что ты от меня что-то прячешь, Элли. Все эти годы. Я не слепой. Тишина повисла между ними, напряженная, звенящая. Маска, которую Эллиот годами так тщательно лепил, дала трещину. Страх, дикий и животный, охватил его. Он боялся, что Ноли увидит это — древнюю тьму, пустоту, предательство. Увидит и снова отвернется. На этот раз навсегда. — Я… — голос сорвался. — Я не могу. — Не можешь что? — Ноли не отводил глаз. Он попытался встать, застонал и снова сел, схватившись за ногу. Но его взгляд был сильнее любой хватки. — Скажи. Что бы это ни было. Ты мой лучший друг. Почти брат. И это стало последней каплей. «Почти брат». Не «любовь». Не «все». Друг. Эллиот почувствовал, как внутри что-то рвется, ломается, и на поверхность вырывается черный, горький поток. — Я не хочу быть твоим братом! — выкрикнул он, и его голос прозвучал хрипло, отчаянно. — Понимаешь? Я не могу смотреть, как ты идешь на свидания, как ты говоришь о ком-то с восторгом, как ты живешь своей жизнью, а я тут, рядом, как мебель! Я люблю тебя! Не как друга! Я влюблен в тебя, Ноли! И это сводит меня с ума, потому что я знаю… — он сделал шаг назад, к двери, готовый к бегству, — …потому что я знаю, что ты никогда не посмотришь на меня так. И ты прав. Я виноват. Я виноват перед тобой в чем-то ужасном, чего даже не помню, но это сидит во мне, как осколок! И я заслуживаю эту боль! Он выпалил все на одном дыхании. В комнате повисла мертвая тишина. Ноли сидел, широко раскрыв глаза. Его лицо было абсолютно пустым, лишенным каких-либо эмоций. Эллиоту показалось, что он видит того самого Ноли из своих снов — холодного, отстраненного. «Вот и все», — с горьким облегчением подумал Эллиот. «Он отвернется. И на этот раз все закончится». Но Ноли не отвернулся. Он медленно, преодолевая боль, поднялся на ноги и сделал шаг к Эллиоту. Потом еще один. — Ты… идиот, — прошептал Ноли, и голос его дрожал. — Полный, безнадежный идиот. Он стоял так близко, что Эллиот чувствовал его тепло. — Ты думаешь, я не видел? Ты думаешь, я не чувствовал, как ты смотришь на меня, когда я не вижу? Как ты напрягаешься, когда я к тебе прикасаюсь? — Ноли качнул головой, и светлые пряди упали ему на лоб. — Я все видел. И я ждал. Ждал, когда ты, наконец, перестанешь прятаться за этими своими стенами из прошлого, о котором я ничего не знаю! Я не знаю, что тебе снится и отчего ты кричишь по ночам! Но я знаю, кто ты здесь и сейчас. Ты — Эллиот. Тот, кто всегда рядом. Тот, кто заботится. Тот, чье молчание для меня громче любых слов. Он поднял руку и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся пальцами щеки Эллиота. — Я не отвернусь, — сказал Ноли твердо, и в его глазах горел тот самый огонь, который Эллиот боялся навсегда потерять. — Никогда. И тогда в Эллиоте что-то рухнуло. Все плотины, все укрепления, вся многовековая (хотя в этом мире было всего двадцать лет) боль. Он схватил Ноли за лицо и притянул к себе, прижавшись губами к его губам. Поцелуй был не нежным. Он был отчаянным, голодным, полным ярости и страха и облегчения. Это был поцелуй утопающего, нашедшего наконец воздух. Ноли на мгновение замер, а затем ответил с такой же силой, обхватив Эллиота за шею и вцепившись пальцами в его желтые волосы, сминая безупречную прическу. Они дышали в один ритм, сердце Эллиота колотилось так, будто хотело вырваться из груди и слиться с сердцем Ноли. Он целовал его щеки, веки, ссадину на лбу, шею, бормоча что-то бессвязное между поцелуями: «Прости… прости… я люблю тебя… я так тебя люблю…». — Я знаю, — шептал Ноли в ответ, прижимая его к себе. — Я всегда знал. Я просто ждал, когда ты сам это поймешь.

***

Они не разговаривали. Слова были исчерпаны, остались только прикосновения. Эллиот, все еще дрожа, помог Ноли дойти до его кровати. На этот раз не как друг или сиделка, а как влюбленный, наконец-то получивший право прикасаться. Он опустил Ноли на матрас и сам оказался над ним, опираясь на локти, боясь всей тяжестью лечь на него. Он смотрел в эти голубые глаза, искал в них отторжение, страх, но находил только понимание и жаркое, ответное желание. — Ты уверен? — прошептал Эллиот, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. В ответ Ноли потянул его вниз и снова поймал в поцелуй, более глубокий и влажный. Его руки скользнули под рубашку Эллиота, ладони оказались на горячей коже спины. Эллиот вздрогнул от прикосновения, от этого простого, интимного жеста, на который он не смел надеяться. Он позволил рукам исследовать. Снял с Ноли запачканную футболку, касаясь каждого сантиметра кожи — ребер, плоского живота, ключиц. Он целовал каждую новую открывшуюся зону, как паломник, поклоняющийся святыне. Его губы обожгли ссадину на лбу, спустились к уголку рта, к пульсирующей точке на шее. Ноли запрокинул голову, тихо стонав, его пальцы впились в плечи Эллиота. — Элли… — простонал он, и в его голосе была мольба и поощрение. Эллиот отступил лишь на мгновение, чтобы сбросить собственную одежду. Взгляды их тел встретились в полумраке комнаты, освещенной только уличным фонарем. Для Эллиота это было похоже на чудо — видеть Ноли таким: уязвимым, желающим, полностью ему открытым. Он был бережен, но нетерпелив. Каждое прикосновение было и лаской, и проверкой реальности. Да, это кожа. Да, это его дыхание. Да, это его стоны — тихие, прерывистые, сводящие с ума. Эллиот опускался ниже, целуя грудную клетку, проводя кончиком языка по соску, чувствуя, как все тело Ноли выгибается под ним. — Подожди, — выдохнул Ноли, останавливая его. — Не так быстро. Я хочу… я хочу видеть тебя. Он поменял их положение, усадив Эллиота спиной к изголовью, и сам устроился у него на коленях лицом к нему. Эллиот замер, завороженный. Ноли смотрел на него с такой нежностью и такой неистовой решимостью, что дух захватило. — Я тоже тебя люблю, идиот, — сказал Ноли просто, целуя его в губы, в подбородок, в основание горла. — Всегда любил. Просто… не знал, как сказать, чтобы ты не сбежал. Его руки опустились ниже, скользнули по животу Эллиота, и тот застонал, когда пальцы Ноли обхватили его. Эллиот откинул голову на стену, глаза закатились. Это было слишком. Слишком много чувств, слишком много ощущений, слишком большое счастье, которое его мозг отказывался принимать. Они двигались вместе, находя ритм интуитивно, будто танцевали этот танец много раз в другой жизни. Боль, страх, одиночество — все отступало, растворяясь в жаре, в запахе кожи и пота, в прерывистом дыхании. Эллиот впился пальцами в бедра Ноли, помогая ему, глядя, как его лицо искажается от наслаждения. Это был самый прекрасный вид в мире. — Я с тобой, — шептал Ноли, наклоняясь к его уху. — Я здесь. Я никуда не уйду. И Эллиот поверил. Впервые за много лет — или веков — он поверил. Его тело напряглось, мир сузился до точки, до этого единственного человека, и он крикнул его имя, не «Ноли», а что-то более древнее, интимное, что пришло из глубины сна. И Ноли, словно услышав, отозвался, уткнувшись лицом в его плечо, содрогаясь в последних спазмах. Тишина, которая наступила потом, была мягкой и мирной. Они лежали, сплетенные в клубок конечностей, слушая, как бьются их сердца, постепенно замедляясь. Ноли первым нарушил молчание, легонько ткнув Эллиота в бок. — Так о каком предательстве речь? — спросил он, и в его голосе не было осуждения, только любопытство. Эллиот глубоко вздохнул. И начал рассказывать. О снах. О пустыне. О боли потери и одиночества. О том, что чувствует себя виноватым, даже не зная, в чем вина. Ноли слушал, не перебивая. А потом обнял его крепче. — Это не мы, — сказал он твердо. — Там — они. А здесь — мы. У нас есть только это. Настоящее. Ты и я. И я никуда не ухожу. Даже если тебе снова приснится эта ерунда, ты проснешься, а я буду здесь. Рядом. Понял? Эллиот кивнул, прижимаясь к его волосам. Он понял. Проклятие было не в прошлом, а в страхе его повторить. И Ноли, своим простым, упрямым «я здесь», это проклятие снимал. Утром они проснулись вместе. Лучи солнца падали на переплетенные тела. Ноли первым открыл глаза, улыбнулся и потянулся, чтобы поцеловать Эллиота в губы. — Кофе? — спросил он своим обычным веселым тоном. — Только если ты не будешь его ронять, — парировал Эллиот, и улыбка на его лице была самой естественной за долгие годы. И когда Ноли, прихрамывая, пошел на кухню, он не отпустил его руку. Он пошел с ним. Потому что теперь он знал: куда бы Ноли ни пошел, он имеет право идти рядом. Не как тень, не как страдалец из прошлого, а как любовь. Как настоящее. Как его Эллиот.

***

Сны не исчезли. Иногда Эллиот все еще просыпался в холодном поту, с именем Ноли на губах. Но теперь рядом было тепло. Рядом было дыхание. И рука, которая тут же тянулась к нему в темноте, чтобы поймать его ладонь и крепко сжать. — Я здесь, — бормотал спросонья Ноли. — Спи дальше. И Эллиот засыпал. Потому что это была не ложь, а правда. Ноли был здесь. С ним. И это был единственный мир, который имел значение.