С любимыми не расставайтесь

но если я безвестно кану —

короткий свет луча дневного,

но если я безвестно кану

за звёздный пояс, млечный дым?

— я за тебя молиться стану,

чтоб не забыл пути земного,

я за тебя молиться стану,

чтоб ты вернулся невредим

До матча оставалось полтора часа, но в раздевалке уже было людно и шумно. Монреальцы готовились выйти на лёд с Каролиной. Разгромная победа Кентавров над Ураганами держала всю команду в тонусе — Шейну казалось, что все вокруг чересчур перевозбудились, когда увидели, что Илья Розанов наконец-то поднял Оттаву со дна турнирной таблицы. А быть хуже бостонца, пусть и бывшего, Монреалю было не к лицу. — Ставлю на пять, — Джей-Джей кинул стодолларовую купюру в общую кучу и, уловив насмешливый взгляд Шейна, возмутился: — Что? Оттава отодрала их с разрывом в четыре, Розанов сделал хет-трик. Мы что, хуже какого-то русского хуесоса? — «Какого-то», — хмыкнул кто-то из товарищей по команде. Послышались смешки. Шейн тоже украдкой усмехнулся. Он обожал то, что как бы ни ненавидели Илью за грязную игру и дерзкий язык, его профессионализм для всех оставался вне сомнения. Ещё более забавным было то, что они даже не подозревали, насколько Джей-Джей прав насчёт слова на букву Х. Унылые мысли о том, на какой ноте они попрощались днём ранее, снова наводнили голову. Нельзя было уезжать. Нужно было продавить и остаться. Проглотить обиду. Сделать вид, что собираешься домой, посидеть в машине с полчаса, пока Илья не остынет. Нужно было вернуться, найти его в спальне, лечь под бок и попросить прощения. Они же неделями не виделись. Как с этой тяжестью на сердце прожить ещё несколько дней? Пора было выходить на раскатку. Шейн встал со скамейки и только сделал шаг, как конёк под правой ногой провалился. Раздался противный скрежет металла. Слетело лезвие. — Воу, — сокомандники переглянулись. Кто-то присвистнул. — Ты чё сегодня, капитан? Два левых обул? Шейн присел, подтянул лодыжку и недоумённо уставился на свои хорошие обкатанные коньки. Проверил второй — лезвие держалось как влитое. С чего вдруг так, на пустом месте? Не на катке, не на мощном повороте в битве за шайбу, а просто так, с первого шага. — Идите, я догоню, — Шейн кивнул команде, стараясь игнорировать охватившее его досадное предчувствие. Русские хоккеисты — существа суеверные. А с кем поведёшься… Первое — Джей-Джей продул сто баксов. Они точно проиграют. Второе — надо позвонить Илье. Шейн загуглил расписание на сайте авиакомпании. Рейс Ильи вылетал через несколько минут. Они не созванивались после ссоры, и оба наверняка надеялись, что получится поговорить, когда они окажутся в одной комнате — в Оттаве или Монреале. В голове назойливо червоточила мысль: нужно позвонить сейчас. Почему — он не знал. Шейн вышел с этой мыслью на лёд. Проехав пару кругов, он едва не упал. На ровном месте. Снова. Он даже не помнил, когда такое случалось в последний раз. Наверное, когда ему было пять. — Кэп, ты в порядке? Просто позвонить и спросить, скоро ли посадка. Уже приехал в аэропорт? Что ел с утра? Поговорим дома. Мы обязательно поговорим дома. Мы всё решим, у нас столько времени впереди — целая жизнь. Разве её не хватит, чтобы наговориться? Пятнадцать минут до матча. Шейн держал в руках телефон, гипнотизировал экран. Илья наверняка уже на посадке вместе со своей командой. Звонить ему сейчас — только множить проблему. — «Привет, это Илья, я никогда не прослушаю ваше голосовое сообщение», — привычно раздалось из трубки. Шейн поёжился; его передёрнуло от того, насколько странно прозвучали слова автоответчика. Дурацкая мысль закралась в голову; он попытался отогнать её, но она тревогой впилась под рёбра. И тут произошло то, от чего волосы встали дыбом. В раздевалке погас свет; всё вокруг погрузилось в кромешную темноту. Издалека на арене протяжно завыла сирена. Конец игры. Телефон в руках задрожал. Он что, пропустил игру, пока пытался дозвониться до Ильи? Шейн снова и снова набирал его номер, но напрасно. Ответом был лишь набивший оскомину автоответчик. Дверь раздевалки с грохотом распахнулась. Монреальцы понуро прошли к своим шкафчикам. Никто словно не заметил, что его не было. Шейн спросил у Хейдена: — Мы проиграли? — Оттава не прилетела. Шейн нахмурился. — Почему? Ответом была тишина. Шейн не успел даже подумать, причём здесь Оттава, если играли они с Каролиной. Это было нелогично, но он сломя голову выбежал на лёд. Трибуны встретили его гробовым молчанием. Свет погас и здесь, и он оказался в кромешной темноте. Резкий щелчок заставил его поднять глаза. Джамботрон под куполом арены вспыхнул яркой картинкой. Она пестрела всполохами пожара — огромного, взмывающего в небо витками пламени и чёрными клубами дыма. Дюжина пожарных машин стояли рядом — и сотни пожарных тушили огонь. Чуть поодаль, над обломками сновали люди в штатском. Крупным планом показали покоцанный киль с канадским флагом и бортовым номером. На обломках покрупнее виднелся номер рейса. Номер рейса Ильи. Шейн кричал. Что и кому — не помнил. Не помнил он и себя в эти секунды, что казались часами. Телефон, лёд, сорванное горло, снова телефон; что-то держало за ноги и за руки, и хотелось вылезти из собственной кожи, не знать, не чувствовать, не читать ничего, бесконечно обновляя страницу. — Самолёт пропал с радаров на высоте двенадцать тысяч метров, — сказал кто-то над ухом. — Замолчи! — Предположительно, катастрофа произошла над… — Заткнись! Заткнись, блядь! — губы складывались в слова, но голос куда-то пропал. Шейн стоял за спинами людей в чёрных одеждах и беспомощно открывал рот. Траурная процессия медленно двигалась под заунывную речь православного священника. Слишком далеко, подумал Шейн. Он попытался сдвинуться, но не смог: земля крепко держала за ноги, и его словно пригвоздило к месту. Вокруг были кресты в оградках, искусственные цветы пестрели в огромных венках — претенциозно яркие на свежих могилах и выцветшие на старых. Вокруг, похоже, Россия. Да, точно: Илью хоронят в России, рядом с родителями. Шейн потянулся к плечу стоящего впереди человека, усиленно вспоминая вежливые русские слова, чтобы попросить его отойти, дать пройти к гробу, но рука не послушалась, а язык будто отсох. Люди произносили пафосные речи о том, каким замечательным человеком он был — весёлым, отзывчивым, ответственным, и о том, как он всегда стремился к победе. Никто из них не знал, что он был ещё и очень любящим. Никто не знал его, как знал Шейн. Никто не был ему настолько близок. И что он услышал от самого близкого человека в последний раз, когда ещё мог слышать? Что он сказал ему, чёрт возьми? Горькое, несправедливое, риторически насмешливое «А ты бы выбрал меня?» Боже, какая глупость! Сзади кто-то двинулся вперёд, толкнув его плечом — Шейна никто не замечал, его словно не было здесь. Последнее «прощай» — лишь для тех, кто был в его жизни по-настоящему, а не понарошку. Кто знал Илью живым, тот и предаст его земле. Причём здесь ты, Холландер? Плечи что-то сдавило. Для всего мира вы друг другу никто. Соперники, коллеги, основатели совместного фонда — но уж точно не те, кто плачет над гробом, провожая в последний путь. Над гробом плакала Светлана. Светлана знала. Что-то коснулось его лица несколько раз — нежно и аккуратно. Вот сейчас она его заметит в толпе, она поможет ему попрощаться с Ильёй — но нет. Как бы он ни силился окликнуть её, всё было бесполезно. Ноги совсем увязли в земле — его затягивало в трясину, уносило куда-то далеко-далеко от этого печального места. Кто-то с русским акцентом звал его по имени, твёрдо и куда-то в горло произнося «Ш». — Шейн. И вдруг он услышал собственный стон, который больше был похож на вой. — Шейн! Эй! Тш-ш-ш… Первый вдох в реальности ощущался так, словно липкая пелена, придавившая его к матрасу своими оковами, наконец спала. Шейн судорожно выдохнул, ощутив тёплые пальцы на своих щеках. Жадно вдохнул знакомый запах. Тело легко слушалось — он притянул Илью к себе, заключив его в кольцо рук и ног. Вжался в него, объял губами ключицу и зажмурился. — Тише, тише, что ты, — повторял Илья по-русски, сцеловывая влагу с его ресниц и щёк. Шейн снова вдохнул и выдохнул, наслаждаясь запахом любимого тела и тем, как легко стало внутри. В ногах крутилась перепуганная Аня. Она тихо повизгивала и скулила, топча шершавыми лапами его ступни. — Что тебе снилось, любовь моя? — промурлыкал Илья ему на ухо. Шейн поёрзал под ним, втемяшился мокрым лицом ему в грудь и обнял его крепче. Как же радостно было чувствовать тёплую мягкую кожу под своими ладонями. — Ты умер, — прошептал Шейн. — Тот самолёт всё-таки разбился. Илья привстал на локтях над ним. Глаза насмешливо округлились. Брови скучились в жалостливой улыбке. — Иди ты! Знаешь, как было страшно? — проворчал Шейн и невсерьёз пихнул его в бок. Илья шикнул, тихо посмеиваясь, навалился на него всем телом и осыпал лёгкими поцелуями лицо и шею. — Это всего лишь сон, родной. Всё прошло.

с любимыми не расставайтесь,

всей кровью прорастайте в них.

и каждый раз навек прощайтесь,

когда уходите на миг