На краю океана

Австралийское январское солнце нагло бьет в глаза. Ландо щурится, морщит нос и толкает тележку с единственным чемоданом через автоматические двери. Душный воздух обволакивает его. Он пахнет совсем иначе: не выхлопами города, а чем-то диким и далеким, пряным запахом эвкалипта, соленым дыханием океана, до которого еще километры. И его улыбкой. Оскар стоит, прислонившись к столбику, такой расслабленный, домашний. Короткие шорты, простая серая футболка, руки засунуты в карманы. Лёгкая усмешка появляется на его лице слишком медленно, будто он только что проснулся и вспоминает что-то хорошее, хотя день уже давно в разгаре. Ландо чувствует, как надоедливая тревога покидает его. — Рад видеть, ну как тебе? — ленивый голос Оскара доносится сквозь шум прибывающих. Ландо останавливает тележку, упирается в нее руками. Приятная усталость внезапно накатывает волной. Он приподнимает голову, щурит глаза и улыбается. Видеть Оскара на зимнем перерыве слишком необычно, но радость все равно заливает грудь. — Я уже умираю от духоты. Я мысленно еще в Лондоне, в ужасном холоде и снегу, буквально пару... десятков часов назад был в минус пятнадцать, а тут... — он разводит руками, пытаясь объяснить без слов, но не получается. — Лето. Такое, знаешь, мультяшно настоящее. Это сбивает меня с толку. В Монако совсем не так. Да и в Европе в принципе. — Надеюсь, это хорошо. В любом случае, привыкнешь, — усмехается Оскар. — Дай сюда. Он делает шаг вперед, легко подхватывает ручку чемодана. Их пальцы мимолетно соприкасаются. Рука Оскара теплая и сухая. От него веет спокойствием, опорой, на которую уставший Ландо хочет положиться. — Где твой армированный Лексус? — говорит Ландо притворно-придирчиво и оглядывается по сторонам. Оскар коротко фыркает, поворачиваясь к выходу на парковку, и катит его чемодан за собой. — Слишком скучно. Сегодня ты в гостях у настоящего Оскара Пиастри. Со всеми вытекающими. Поэтому... Машина оказывается не старой, нет. Просто нормальной. Хороший, добротный внедорожник, достаточно чистый внутри (если не считать множество песчинок на резиновом коврике водительского места), с слегка потертым селектором передач и музыкой, тихо льющейся из динамиков. Ландо плюхается на пассажирское сиденье, и сразу же чувствует знакомый запах любимых духов Оскара. Аромат ему нравится: за те бесконечные сотни объятий, что у них были, он успел оценить его сполна. Однако Ландо, наверное, предпочёл бы себе фруктовые. — Ты обещал отвезти меня в пятизвездочный отель с видом на залив, — он надувает губы, делает самое обиженное лицо, какое может, и смотрит в окно на проплывающие мимо, покачивающиеся на ветру пальмы. — Я солгал, — Оскар отвечает без тени раскаяния, плавно выезжая на трассу. — Отели скучные и все одинаковые. Ты будешь жить в доме моего детства. Там есть веранда и попугаи, которые ужасно орут по утрам, ну, и не только. Полный австралийский опыт. И все бесплатно. Моя семья давно там не живет, а я люблю это место. Часто там останавливаюсь, когда приезжаю. Ландо кивает, хотя знает, что Оскар этого не видит, и откидывается на сиденье, чувствуя, как мышцы, затёкшие за долгие часы в кресле самолета, начинают потихоньку расслабляться. Тепло проникает сквозь стекло, попадает на лицо, согревает, и это ощущается как блаженство. Он украдкой смотрит на Оскара. Тот за рулем будто совсем другой человек: не собранный пилот формулы-1, а простой парень, который знает здесь каждый поворот, каждую кочку. Его локоть лежит на открытом окне, предплечье загорелое, сильное. Пальцы отстукивают незамысловатый ритм по ободу руля под тихую гитарную мелодию из радио. Пригород встречает их чем-то безумно уютным. Где-то размеренно стучит молоток, кто-то косит газон, и запах скошенной травы, сладкий и пыльный, врывается в салон. Детский смех доносится из-за яркого забора. Почти все здания невысокие, утопающие в зелени, каждое будто со своим характером. Оскар сворачивает на гравийную дорожку, которая ведет к симпатичному, невысокому белому дому с темно-зеленой крышей и открытой настежь входной дверью. — Велком ту зе Пиастри-хаус, — говорит он, выключая двигатель и отстегивая ремень безопасности, неспешно выходит. Ландо остается смотреть сквозь стекло настолько долго, что в какой-то момент дверь открывается Оскаром и ему протягивают руку. — Тебе нужна помощь? — Нет-нет, — Ландо неловко смеется и наконец подымается, дверь машины закрывается с тихим стуком. Он подходит к дому, слышит биение собственного сердца и делает вдох. Дом пахнет старым деревом, прогретым за долгие годы солнцем, сладковатой пылью с дорожки, воском для полировки и... тем самым эвкалиптом. Сильным, резким, смолистым ароматом, который бьет в нос, прочищает голову, смывает последние остатки тумана от перелета. Он заходит внутрь и останавливается в просторной, прохладной гостиной с потертым диваном, заваленным разноцветными подушками, смотрит на полки, доходящие до потолка. Они ломятся от книг, фотоальбомов и каких-то маленьких безделушек. — Мама шлет тебе привет, — голос Оскара вырывает его из оцепенения. Он закатывает чемодан в угол. — И говорит, чтобы ты чувствовал себя как дома. То есть не стеснялся рыться в холодильнике и в моем шкафу, если тебе что-то нужно. Предупреждаю, она это чувствует на расстоянии. — Я всегда так и делаю, — Ландо радостно усмехается. Неловкость все еще звенит в воздухе, но ему правда становится легче. Его комната небольшая, с окном, выходящим в зеленый, солнечный сад. На кровати стеганое одеяло в сине-белую полоску, очень мягкое на вид. На стене постеры с мотоциклами MotoGP, пожелтевшие по краям, явно висящие тут лет десять, если не больше. Это трогает его до глубины души: кусочек жизни Оскара, его прошлое, оставленное на этой стене. — Ладно, — Оскар хлопает его по плечу, и ладонь его на секунду задерживается, согревая через тонкую ткань рубашки. — Размещайся. Потом покажу главное. Главным оказывается та самая веранда. Широкая, затененная разросшимся виноградом, с парой глубоких плетеных кресел, в которых, кажется, можно утонуть, и светлым деревянным столом, испещренным кольцами от стаканов. Вид отсюда заставляет сердце Ландо замирать. Задний двор, поросший диковатой травой, огромное, причудливо изогнутое дерево с серебристой корой, а дальше, между крышами соседних домов, — яркая, сверкающая на солнце полоска океана. Воздух звенит от жары, наполненный жужжанием насекомых. Ландо опускается в кресло. Плетенка поскрипывает, принимая его форму. Он издает тихий, непроизвольный стон удовольствия. — Боже. Вот это да. — Да, — просто соглашается Оскар. Он ставит перед Ландо бутылку без этикетки с каким-то местным лимонадом, холодную, такую, что с нее мгновенно скатываются крупные капли, оставляя влажные следы на дереве. — Мне иногда кажется, что здесь время течет по-другому, намного медленнее. Поэтому, мне и нравится. Очень тихо и спокойно. Они сидят молча, потягивают напиток через соломинки. Прохлада сладкой жидкости разливается внутри, смешиваясь с внешним теплом. На душе становится так спокойно, безмятежно. Ландо прикрывает глаза, откидывает голову на спинку, как вдруг слышит пронзительный крик. Он вздрагивает всем телом, бутылка едва не выскальзывает из расслабленных пальцев. — Что это?! Оскар оборачивается, и его лицо расплывается в широкой, сияющей улыбке. Он поднимает руку и указывает на хлипкую ветку. — Это Ларри. Радужный лорикет. Попугай. Помнишь я говорил о них? Местная достопримечательность. Каждое утро он прилетает на это дерево и устраивает истерику, как будто мы ему должны денег или съели его еду. — Жутковатый друг у тебя, — Ландо снова откидывается на спинку, пытаясь унять бешеный стук сердца.— Надеюсь, он не заходит в гости. — Нет, он только кричит. Заходят другие, например, пауки, ну, знаешь, тарантулы там. — Оск... — в голосе Ландо звучит настоящая, неподдельная тревога. Он широко распахивает глаза и немного отодвигается на кресле. — Что? — Оскар невинно поднимает брови. — Они безобидные... Большие, пушистые, как медвежата, только с восемью лапками, и иногда сидят в углу душа. — Я вышибу тебя с этой веранды, — Ландо говорит беззлобно, но все же хватает первую попавшуюся подушку и швыряет ее в Оскара. Тот ловит ее на лету, прижимает к груди и звонко смеется. Здесь, дома, его смех определенно кажется Ландо другим. Не какой-то сдержанный смешок, а слишком громкий для Оскара свободный, заливистый хохот, который разливается по воздуху и смешивается с криками Ларри. Ландо не может сдержать улыбку, глядя на него. Оскар бросает подушку обратно на диван, и она мягко плюхается рядом с Ландо. — Завтра, если хочешь, трасса... — начинает он. — Давай не будем, — перебивает Ландо, и его собственный голос звучит чуть резче, чем он планировал. Оскар оборачивается, слегка приподнимая брови. Не в упрек, просто спрашивая. Ландо отводит взгляд. Он вертит бутылку в руках, оставляя новые мокрые круги на деревянном столе. — Я не хочу... Говорить об этом... Ну, обо всем этом. О трассе, соревнованиях, о команде, о всей этой шумихе… о том, что было. — Он делает паузу, собираясь с мыслями. Слова даются нелегко. — Мы же здесь, чтобы отдохнуть, правда? Просто побыть. А там... там мы и так постоянно в этой неразберихе. Соперники и все такое. Иногда это просто... давит. Он не смотрит на Оскара, но чувствует его внимательный взгляд на себе. — Особенно после... — Ландо закусывает губу, заставляя себя договорить. — После последних заездов. Вся эта возня вокруг моего результата, а ты... ты был невероятно быстр. Это все неправильно. Мне... не по себе. Я не хочу, чтобы это теперь висело между нами и здесь. Он рискует бросить быстрый взгляд. Оскар не улыбается. Его лицо спокойное и серьезное. Он смотрит куда-то в пространство между ними, словно взвешивая слова. — О, тогда, здесь ничего этого и нет, — наконец говорит Оскар. Его голос тихий, ровный, без обычной расслабленности или иронии. — Здесь больше нет боксов, нет интервью, нет гонок...— он делает небольшой глоток, — только два парня, которые устали от одного и того же шума. Я тоже не хочу об этом говорить, не хочу даже вспоминать. Так что давай не будем. Так правда легче. Он говорит это так просто, что груз на плечах Ландо словно становится легче. — Договорились, — выдыхает Ландо. Оскар кивает. Уголки его губ снова ползут вверх, возвращая привычную, расслабленную ухмылку.

~~~~~

Ландо кажется, будто время в доме Пиастри будто течет по своим законам, подчиняясь не расписанию привычной жизни, а положению солнца, приливу и Ларри, поскольку на следующее утро Оскар будит его в шесть. В комнату врывается полоса солнечного света и его голос, бодрый, как этот рассвет. — Вставай, соня. Волны уже ждут. Они не любят опозданий. Сёрфинг — это отдельная история, целый мир, где Ландо чувствует себя новорожденным, беспомощным и смешным. Оскар на доске — это часть океана, продолжение волны. Он встает легко, одним плавным движением, ловит волну с первой попытки, скользит по воде с врожденной грацией, которая на трассе скрыта под слоями карбона. Ландо же отчаянно борется с непослушной доской, с соленой пеной, которая бьет ему в лицо, с собственной неуклюжестью. Он глотает воду, падает, всплывает, отплевывается, снова пытается встать. Оскар подплывает к нему на своей доске, легко балансируя на покачивающейся воде. Капли сверкают на его ресницах, светлые волосы слиплись. — Ты пытаешься ей командовать, — говорит он, и в его голосе нет насмешки, но Ландо её чувствует. — Так не работает. Ты должен ее почувствовать, довериться, понимаешь... отдаться воде. — Легко тебе говорить, Посейдон, — Ландо плюется соленой водой, она щиплет губы. — У меня тут отношения не складываются знаешь ли. Она меня ненавидит. — Смотри. Оскар разворачивается, делает несколько мощных гребков и ловит очередную невысокую волну. Его тело изгибается в дугу, он переносит вес с пятки на носок, играет с гребнем, замедляется, ускоряется. Это по-настоящему красиво. Ландо замирает, наблюдает за Оскаром, держась за свою доску. Солнце припекает мокрую спину, соленая вода высыхает на коже, оставляет тонкую, стягивающую корочку. Он чувствует восторг и легкую, щемящую зависть к этой свободе, но продолжает смотреть. — Ладно, попробую ещё раз. Потом они валяются на больших, мягких полотенцах. Мелкий золотистый песок прилипает к мокрой коже. Ландо лежит на спине, закрыв глаза, чувствует морской бриз и согревающее солнце. — Никогда не думал, что буду завидовать тебе в чем-то, кроме твоего стиля гонок, — бормочет он, голос хриплый от смеха. Оскар хохочет рядом, перекатывается на бок. Ландо чувствует, как песок осыпается с его тела. — Это потому что ты никогда не видел моего стиля сёрфинга. — Увидел, впечатлился. Теперь могу спокойно умирать, миссия выполнена. Оскар не отвечает. Вместо этого Ландо чувствует, как на его живот сыплется горсть безумно горячего песка. Это так щекотно и неожиданно, что Ландо вскрикивает и подпрыгивает, как ошпаренный. — Оскар! Ты что ребенок?! — А ты — неженка, — беззастенчиво заявляет Оскар. — Боишься пауков и обычного песка. Что дальше? Мороженого без вафельки? — Песок повсюду, Оск! — Ландо садится, отряхивается с преувеличенным, комическим ужасом. — Он уже в моих шортах! Я вышел из воды пару минут назад! — Подожди, пока он не окажется в твоем завтраке, — Оскар встает одним легким движением, отряхивается, и тот самый песок с него почему-то осыпается мгновенно, будто он отталкивается сам по себе. — Я устал, поехали. Покажу тебе, где пьют лучший какао на этом континенте. Хотя, наверное, даже на целой планете. Мельбурн встречает их прохладной тенью узких улочек, помогающей сбежать от полуденного зноя. Оскар уверенно ведет его, сворачивая то вправо, то влево. И каждый раз Ландо видит что-то новое: то крошечный дворик с кактусами, то магазин винтажных пластинок, где они потом застрянут на час, то набережную, где старики играют в крикет. Но здание с синей дверью становится конечной точкой. Если бы не огромные стекла, Ландо бы и не понял, что это какое-то заведение, потому, что он видит самый невзрачный вход без вывески. — Здесь, — говорит Оскар и давит на ручку. Грохот кофемолки, шипение пара, гул голосов. Бариста, девушка с розовыми волосами, Оскар представил её как Джессику, уже машет им рукой. — Оскар!.. Ландо Норрис?! Боже! — Тс-с... Джесс, два какао и какие-нибудь десерты на твой вкус, хорошо? Они протискиваются к узкой стойке у окна. Болтают пару минут ни о чём. Когда напиток приносят, Ландо осторожно пригубливает и на его лице расцветает удивление. — О, боже. Это очень вкусно! Везде, где я пил, он такой сладкий, а здесь... — Правильный, — Оскар выглядит довольным, как кот, свернувшийся на солнышке. Его глаза блестят. — В тысячу раз лучше, чем кофе. Они ещё долго стоят плечом к плечу, бедрами касаясь стойки. Разговор течет легко: о машинах, о музыке, о всякой ерунде. Иногда просто молчат, наблюдают за улицей. Локоть Оскара касается локтя Ландо, тепло проникает через ткань, и Ландо не отодвигается. — Мама тогда говорила, что я — мелкая катастрофа в шортах, которая ищет приключений на свою, точнее, на ее голову, — рассказывает Оскар, ухмыляясь. — Ничего не изменилось, — Ландо бросает ему подмигивание. Оскар в ответ бьет его локтем в бок. Несильно, просто чтобы был контакт. Их плечи соприкасаются, и Ландо смеется ещё громче. — Замолчи и пей. Цени момент. Вечера теперь заканчиваются на веранде, это становится негласным правилом. Оскар колдует у гриля, а Ландо накрывает на стол, приносит из кухни тарелки, которые тут же нагреваются от теплого воздуха. Они едят прямо с тарелок на коленях, обжигают пальцы, облизывают их и смеются над своей неловкостью. — Это неприлично, — говорит Ландо, но с наслаждением откусывает мясистый хвостик креветки. — Это настоящая жизнь, — поправляет его Оскар, и в его глазах отражаются последние лучи солнца. После ужина они убирают тарелки в раковину, оставляют их «на потом», что в мире Оскара означает «может быть, завтра». Возвращаются в гостиную и отдыхают. Однажды, после особенно долгого дня на пляже, Ландо засыпает в своем кресле под стрекотание цикад. Он просыпается от легкого толчка и сонно открывает глаза. Слишком темно, чтобы быть утром, поэтому он ничего не понимает, но отчётливо видит что на него смотрит Оскар, присевший на корточки рядом. Его лицо очень близко, освещено только тусклым светом из гостиной. — Эй, — тихо говорит Оскар. — Не спи здесь, простынешь. Иди внутрь. — Я не сплю, — буркает Ландо, но голос все ещё хриплый. — Конечно нет, — усмехается Оскар. Его рука ложится на предплечье Ландо, чтобы помочь ему подняться. Прикосновение твердое, якорь для расслабленного Ландо. — Пошли. Нужно выспаться. Завтра покажу тебе кое-что получше сёрфинга. Они поднимаются, и Оскар ведет его через темную гостиную к коридору. Рука лежит на его спине, между лопаток, направляет, поддерживает. Ландо, все еще затуманенный от сна, позволяет этому случиться. Приятно. На следующий день «кое-что получше» оказывается прогулкой по национальному парку. Тропа вьется между гигантскими папоротниками и высокими акациями. Шум города сюда не долетает. Только птицы, далекий шум воды и их шаги по мягкой земле. — Здесь, — Оскар останавливается у небольшого обрыва. Внизу, в каменной чаше, пенится небольшой водопад. Вода падает с десятиметровой высоты в заводь, окруженную черными валунами. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву, играют в брызгах радугами. — Боже, — выдыхает Ландо. — Это волшебно. — Местный секрет, — говорит Оскар, его голос звучит приглушенно из-за звуков природы. — Купаться можно, но вода ледяная. Они раздеваются до плавок и лезут по скользким камням к самой мелкой части. Вода и правда оказывается обжигающе холодной и Ландо, войдя по колено, вскрикивает. — Трус, — усмехается Оскар и ныряет с разбега. Через секунду он выныривает, отряхивается, как собака, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, но его лицо сияет. — Ты невыносим, Оск! — кричит Ландо. Он зажмуривается и тоже ныряет. Холод обжигает кожу, выгоняет воздух из легких. Ландо открывает глаза под водой и видит, что мир зеленый и слишком размытый. Когда он выныривает, Оскар плещет на него водой, и Ландо отвечает тем же. Они дурачатся, как дети, их смех эхом отражается от скал, теряется в грохоте водопада. Потом они лежат на плоском, нагретом солнцем камне, позволяют теплу проникать в закоченевшие тела. Плавки быстро высыхают. Ландо лежит на спине, глядит в клочок неба между кронами. Он чувствует каждое дуновение ветерка на мокрой коже и присутствие Оскара рядом. Такое безопасное, спокойное. — Хорошо? — спрашивает Оскар, не открывая глаз. — Лучше, чем хорошо. — Я знал, что тебе понравится. Ландо поворачивает голову. Оскар лежит на боку, подложив руку под голову, и смотрит на него. Солнечные зайчики прыгают на его щеке, в каплях воды, застрявших в ресницах. В его взгляде есть что-то мягкое. — Что? — спрашивает Ландо, чувствует, как под этим взглядом его щеки начинают теплеть. — Ничего. Просто рад, что ты здесь. Ландо просто кивает, не в силах найти ответ. Эти слова оставляют после себя сладкое эхо. Он снова откидывается на камень, закрывает глаза, но теперь чувствует этот взгляд на своей коже. По возвращении домой, когда солнце клонится к закату, они обнаруживают на веранде новую деталь. Рядом с креслами стоит старый, винтажный проектор и свернутый рулон чего-то белого. — Что это? — удивляется Ландо. — Кинотеатр под открытым небом, — объясняет Оскар, разворачивает ткань и цепляет ее к стене дома. — Мама заезжала пока нас не было, нашла на чердаке. Думаю, он еще работает. Он возится с проектором, подключает провода, а Ландо сидит и смотрит, как последние лучи солнца золотят его сконцентрированное лицо и руки, бережно протирающие объектив. Наконец, на экране появляется черно-белое изображение какого-то старого австралийского фильма про серферов. Качество так себе, звук совсем ужасный, но ему нравится. Оскар плюхается в свое кресло, протягивает Ландо миску с попкорном, который он между делом приготовил в микроволновке. — Готово. Они смотрят кино, закутавшись в тот самый плед, который теперь всегда под рукой. Сюжет простой, но под шум волн с экрана и настоящий хор цикад за спиной, под тепло плеча Оскара, прижатого к его плечу, это кажется чем-то идеальным. В середине фильма Ландо чувствует, как его голова, тяжелая от расслабления, сама собой клонится в сторону. Он оказывается прислоненным к Оскару, висок к его плечу. Он замирает, ожидает, что тот отодвинется. Но Оскар не отодвигается. Он поправляет плед, накрывает их обоих получше, и его рука на секунду ложится на плечо Ландо, притягивая его чуть ближе. — Удобно? — тихо спрашивает Оскар, не отрывая взгляда от экрана. Ландо только кивает, прижимается щекой к мягкой ткани его футболки. Он слышит тихий, ровный стук сердца Оскара сквозь ткань. Это самый умиротворяющий звук на свете. Он закрывает глаза. Фильм бубнит на заднем плане, превращается в неразборчивый гул. Все его внимание приковано к этому островку тепла и спокойствия, которым теперь стал Оскар. Его дыхание, его запах — солнце, соль, дом. Так они и сидят до конца фильма. Когда титры плывут по экрану, Ландо не спешит двигаться. И Оскар тоже. — Спишь? — наконец шепчет Оскар ему в макушку. — Нет, — хрипит в ответ Ландо. — Просто... очень хорошо. — Да, — просто говорит Оскар. Его пальцы слегка сжимают его плечо, потом отпускают. — Пора спать. Завтра... — Что-то ещё лучше? — лениво спрашивает Ландо, не открывая глаз. — Увидишь. Оскар осторожно выскальзывает из-под него, оставляет спину Ландо внезапно холодной. Он встает, выключает проектор. Мир погружается в темноту, нарушаемую только светом из гостиной. — Иди, — мягко говорит Оскар, помогает ему подняться. Его рука твердая и уверенная в темноте. — Я потом лягу. Ландо бредет в свою комнату, чувствует себя пьяным от тепла, тишины и этого нового, трепетного чувства, поселившегося у него под ребрами. Он ложится в кровать, укрывается одеялом и еще долго слушает тихие шаги Оскара на веранде, его движение по дому, скрип двери в соседнюю комнату. Он почти засыпает, когда слышит легкий стук в стену, общую для их комнат. Один, два, три. Ландо улыбается в темноте. Он стучит в ответ. Два раза. За стеной слышится сдержанный смешок. Ландо поворачивается на бок, утыкается лицом в подушку и наконец погружается в сон, где смешиваются образы водопада, черно-белого экрана и тепло плеча, на котором так хорошо помещается его голова. Граница начинает таять. С каждым днем, с каждым взглядом, с каждым случайным прикосновением, которое становится все менее случайным. Она тает, как утренний туман над океаном, открывает новые, неизведанные берега. На следующий день солнце встает рано, заливает весь дом золотом с самого утра. Ландо просыпается от крика Ларри за окном. В первый день он ужасно перепугался, но теперь привыкает к такому пробуждению, сквозь сон начинает различать: это Ларри злится, а это просто какие-то другие птицы переругиваются на дереве. Он даже учится вновь засыпать под этот утренний концерт, зарываясь лицом в подушку, которая уже пахнет домом, солнцем, его собственным запахом, смешанным с ароматом растений из сада. Жизнь в доме Пиастри обретает приятные очертания. Они существуют в пространстве друг друга так легко, почти не задумываясь. Ландо уже знает, что молоко всегда стоит на второй полке холодильника, что скрипучая доска на полу в коридоре — третья от веранды, что Оскар сначала насыпает хлопья, потом добавляет холодное молоко, никогда наоборот. Он перестает чувствовать себя гостем, теперь скорее сосед по комнате, который давно перестал стесняться. Однажды, ближе к вечеру, Ландо решает почитать на веранде, забравшись с ногами в свое плетеное кресло. Он уже погружается в книгу, как уголком глаза улавливает медленное движение на подлокотнике соседнего кресла. Он аккуратно опускает книгу. На светлой плетенке сидит он. Большой, мохнатый, с длинными, сложенными лапами. Паук. Такой такой уверенный в своем праве занимать это пространство. Сердце Ландо проваливается куда-то в пятки, потом рвется обратно, заколачивая судорожную дробь. По спине пробегает холодный пот, хотя воздух теплый. «Безобидные. Большие, пушистые. Как медвежата», — эхом звучит в голове голос Оскара. Этот «медвежонок» выглядит так, будто может сам решить, вредоносный ты или нет. И решение его, судя по размеру, может быть не в пользу Ландо. Он замирает, боясь пошевелиться. Мысль позвать Оскара пронзает паника. Вспоминаются его слова, сказанные как-то мимоходом: «Если что — орешь, я разберусь». Это не «если что». Это «прямо сейчас». Ландо медленно, очень медленно, ставит ноги на пол. Паук не двигается. Ландо, не отрывая от него взгляда, крадучись, движется к двери в гостиную. Потом резко разворачивается и проходит быстрыми, громкими шагами по коридору к открытой двери комнаты Оскара. Тот сидит на кровати, что-то листая в телефоне. Ландо останавливается в дверном проеме, скрещивая руки на груди, пытаясь выглядеть максимально раздраженно, а не испуганно. — Эй! Оскар поднимает глаза. — Тут твой медвежонок пытается отжать мое место! Уголки губ Оскара ползут вверх. Он откладывает телефон, поднимается. — Ларри? — Нет, — нервно фыркает Ландо. — Твой другой питомец. Тот, что с лапками. Оскар смеется, проходит мимо него, легким шлепком хлопая его по плечу. — Молодец, что позвал. Я был уверен, что ты просто зарыдаешь и убежишь с территории. Он возвращается через секунду с большой стеклянной банкой и листом бумаги. Ландо робко следует за ним, держась на почтительном расстоянии. — Не дыши на него, спугнешь, — шутит Оскар, но действует слишком уверенно. Он ловко накрывает паука банкой, подсовывает под горлышко бумагу, переворачивает. Тарантул оказывается в ловушке, совершенно спокойный, как и Оскар. — Видишь? — Оскар подносит банку ближе к Ландо, который инстинктивно отпрянывает. — Красавец. Паук-охотник. Насекомых всяких ловит. — Прекрасно. Можешь отпустить его ловить мух подальше от моего кресла пожалуйста? — Конечно, принцесса. Оскар уносит банку в сад, к дальнему забору. Возвращается, вытирая руки о шорты. — Все. Можешь возвращаться на трон. Царство очищено. Ландо глубоко вздыхает, чувствуя, как напряжение уходит. Он плюхается в кресло. — Спасибо. — Не за что. В следующий раз сам справишься. — В следующей жизни, может быть. Быт начинает брать свое. На кухне скапливается немытая посуда. Сначала пара чашек, потом тарелки от ужина, чуть позже сковорода, в которой жарилась рыба. — Это твой вклад в австралийскую экосистему? — как-то утром интересуется Оскар, тыча пальцем в раковину. — Выращиваем новые формы жизни? — Ты тоже ешь с этих тарелок, — парирует Ландо, наливая себе чай. — Это наш общий биологический эксперимент. Вдруг это что-то вырастет и станет новым гонщиком. Оскар кривится, но его лицо озаряет идея. Он роется в ящике стола, вытаскивает два старых тетрадных листа в клетку и две ручки. — Решаем вопрос цивилизованно. Вечерний турнир в «Морской бой». Проигравший моет все, что скопилось. Ландо фыркает. — Детский сад. — Боишься проиграть? — Я чемпион мира. — Это тут не считается. Рисуй поля. Так и рождается новая обыденность. После ужина, когда небо окрашивается в сумеречные тона, они расчищают стол, раскладывают листы, рисуют квадраты, расставляют корабли. — Е-пять. — Мимо. — Г-восемь. — Ранил! Ландо проигрывает первый вечер. И второй. И третий. Стоя у раковины в третий раз, скребя присохший рис, он клянется себе, что завтра будет иначе. На четвертый день, готовя послеобеденный чай, он ловит на себе самодовольный взгляд Оскара и действует почти на автомате. Пока Оскар отворачивается, чтобы взять печенье, Ландо быстренько сует в его чашку ложку соли вместо сахара. Сердце бешено колотится от мелкого пакостного восторга. Оскар, ничего не подозревая, делает большой глоток. Эффект мгновенный. Он корчит такую гримасу, будто откусил лимон целиком, выплевывает чай обратно в чашку, закашливается. — Что... что это? Ландо не выдерживает и прислонившись к столешнице, начинает громко хохотать, слезы выступают на глазах. — Это... это мое моральное утешение! — выдавливает он между приступами смеха. — Чтобы вкус поражения был не таким горьким! Оскар вытирает рот уголком бумажной салфетки, не отрывая от Ландо взгляда. В его глазах разгораются знакомые озорные огоньки. Он молча ставит чашку на столешницу и делает шаг вперед. — Ой, — только и успевает выдохнуть Ландо, отступая к кухонной тумбе. Он уже понимает, куда ветер дует. — Оскар, только подумай о последствиях! — Это я и делаю, — отвечает Оскар, и его голос звучит обманчиво спокойно. — Думаю, как мне нравится подымать тебе настроение. — Оно у меня уже отличное, — протестует Ландо, но уголки его губ предательски подрагивают. — Нет, — Оскар медленно качает головой, продолжая приближаться. — Всегда можно лучше. Еще мгновение — и цепкие пальцы впиваются в его бока. Ландо взвизгивает, взрыв хохота вырывается наружу прежде, чем он успевает сдержаться. — Стой! Оскар, я серьезно! — он пытается вывернуться, но от смеха его движения становятся неуклюжими. — Вот видишь? Уже лучше, — Оскар легко пресекает его попытки защититься, пальцы бродят по ребрам, щекоча без жалости. — А что насчет вот здесь? Он касается шеи ниже уха и Ландо буквально подпрыгивает на месте. — Пре-прекрати! Клянусь, я... я отомщу! — выдает он между судорожными вдохами, слезы уже застилают глаза. — Сдаешься? — шепчет Оскар прямо у его уха, ненадолго останавливаясь. Его дыхание теплое, а голос полон смешливого торжества. — Ни-ни-когда! — Ландо делает последнюю отчаянную попытку вырваться, но не может, и он бессильно сползает по шкафчику вниз, продолжая безудержно хохотать. Оскар наконец отпускает его, отступая и наблюдая, как Ландо пытается отдышаться, опираясь о столешницу. — Боже, — выдыхает Ландо, вытирая ладонью мокрые дорожки с щек. — Это было... жестоко, Оск! — Зато эффективно, — парирует Оскар, его собственное лицо тоже светится широкой улыбкой. Он смотрит на заставленную посудой раковину, потом обратно на Ландо. — Настроение улучшил. Теперь мы можем приступить к обязанностям с чистого листа. — С чистого листа и моими слезами, — уточняет Ландо, но в его голосе нет обиды. — Именно так. Только теперь как команда. — Оскар протягивает ему кухонное полотенце, а второе берет себе. — Я мою, ты вытираешь, иначе мы точно ничего не сделаем. Ландо принимает полотенце, их пальцы слегка соприкасаются. — А если я снова начну отлынивать? — спрашивает он, игриво приподнимая бровь. Оскар отвечает ему той же беззаботной ухмылкой, включая воду. — Тогда у меня в запасе еще пара безотказных методов. Начинаем? Оскар будит его еще затемно, присаживаясь рядом с кроватью и взъерошивает кудри. — Встава-а-ай. Ландо, ворча что-то неразборчивое, плетется за ним. Машина мчится по пустым улицам, в окна бьется свежий, соленый ветер. Порт встречает их резкими запахами: морепродуктами и маслом от где-то жарящихся пирожков. Рыбный рынок гудит уже в пятом часу утра. Яркий свет ламп падает на лотки, переполненные серебром, розоватым мясом и зеленью овощей. Крики торговцев, скрип тачек, хлопанье дверей холодильников заставляют Ландо чувствовать себя как дома, в одном из его любимых портов в Великобритании. Оскар здоровается за руку с мужчинанами в резиновых фартуках, перебрасывается парой слов на своем, местном сленге, который Ландо с трудом понимает. — Вот, смотри, — он поднимает тушку лосося, показывает Ландо на жабры — ярко-красные, чистые. — Должно пахнуть океаном, но никакой тины. Ландо кивает, стараясь запомнить. Он чувствует себя учеником в самом важном деле на свете. Потом они останавливаются у прилавка с устрицами, которые лежат на льду, как грубые, зазубренные камни. Оскар выбирает две, что побольше. — На, для посвящения. — Оскар, нет, — Ландо отступает на шаг. — Я видел, как их едят. Это похоже на ритуал каннибалов. — Ты в моей стране, значит подчиняешься моим прихотям. Оскар ловко вскрывает раковину ножом, сбрызгивает мякоть лимонным соком. Капля падает ему на пальцы. Он протягивает устрицу Ландо. Тот с отвращением смотрит на эту сероватую массу, плавающую в мутноватой жидкости. Лицо Оскара серьезное, только в глазах танцуют чертики. — За твое здоровье. И за отсутствие пауков в доме. Ландо зажмуривается, берет раковину. Нервно глотает раз, другой. Потом, сопротивляясь каждой мысли, подносит ко рту и резко опрокидывает содержимое в горло. Соленое, слизистое, холодное. Он закашливается, едва не выплевывает, с трудом сглатывает. Глаза наполняются слезами. — На вкус...— он хрипит, давясь, — на вкус как солёная вода, которой я наглотался на серфинге. Только слишком концентрированная и с какими-то соплями. Оскар хохочет так, что чуть не роняет свою устрицу. — Молодец! Выдержал! Теперь ты достоин награды. Он покупает у того же продавца две горячие, дымящиеся жареные рыбные котлеты, также сбрызнутые лимоном и посыпанные какой-то зеленой приправой. — Чтобы перебить вкус. На самом деле, обожаю их, попробуй. Ландо откусывает. Хрустящая корочка, нежное, ароматное мясо, кислинка лимона. Это божественно. Всяко лучше, чем та слизь. — Да. Вот это да. Это я понимаю. — Видишь? — Оскар улыбается, жуя свою котлету. Они едят, стоя у причала, глядя, как первые лучи солнца разбиваются о воду, крася ее в розовый и золотой. Пахнет свободой. Ландо чувствует вкус соли на губах — и от океана, и от еды, и от этого утра, такого настоящего, такого плотного, что его хочется разгрызать зубами, как это хрустящее мясо. Они ещё немного ходят по рынку, пока рассвет полностью не заканчивается и людей становится слишком много. Тактильность входит в их жизнь очень незаметно. Уже нет неловкости в том, чтобы пройти в узком дверном проеме, соприкоснувшись плечами или грудью. Оскар, возвращаясь с пляжа, может шлепнуть Ландо мокрым полотенцем по спине, оставляя влажный след на футболке. — Эй! — Что? Мне нужно было куда-то деть полотенце. — В стирку, идиот! Ландо, в ответ на какую-то особенно удачную шутку за ужином, может со смеху запросто свалиться на Оскара, сидящего рядом на диване, положив голову ему на плечо или просто всем весом придавив его бок. Оскар только фыркает, отталкивает его несильно, но не двигается. Его рука иногда так и остается лежать на спинке дивана позади Ландо, почти касаясь его шеи. Однажды вечером они смотрят какой-то глупый боевик на ноутбуке, устроившись на широком диване в гостиной. Ландо лежит на одном конце, Оскар полусидит, прислонившись к подушкам, на другом. Где-то посередине, под накрывающим их обоих легким пледом, их ноги соприкасаются. Сначала мимолетно, случайно. Потом Ландо, чтобы удобнее повернуться, сгибает ногу. Его колено упирается в бок Оскара. Ландо старается дышать ровно, сосредоточиться на сюжете, но все его внимание приковано к этому простому, но невероятно сложному прикосновению. Так они и досматривают фильм до конца. Когда титры плывут по экрану, Оскар первым отодвигается. — Ну что, — говорит он голосом, чуть более хриплым, чем обычно. — Спать? Однажды неожиданно приходит гроза. День был жаркий, воздух душный. К вечеру небо на западе чернеет, грянет первый раскат грома. Свет мгновенно гаснет и дом погружается в темноту. Только белые вспышки молний на секунду выхватывают из мрака знакомые очертания. — Вот черт, — говорит голос Оскара в темноте. — Свечи где-то должны быть. Ландо слышит, как он ходит по комнате, натыкается на стул, тихо ругается. Потом скрипит ящик, сыплется что-то. Еще одна вспышка освещает Оскара на коленях перед комодом. — Нашел! Он зажигает спичку. Маленькое, дрожащее пламя вылепливает из темноты его лицо и сильные руки. Он прикасается огнем к фитилю запыленной свечи. Пламя отбрасывает на стены огромные, пляшущие тени. Оскар зажигает еще две свечи, ставит их на низкий журнальный столик. Мир сужается до этого золотого круга света, до запаха горящего воска, до звука дождя, который наконец оглушительно обрушивается на землю. Оскар исчезает на кухне, возвращается с бутылкой и двумя гранеными стаканами, которые выглядят так, будто их последний раз мыли при королеве Виктории. — Виски, — объявляет он, садясь на пол у столика, прислоняясь спиной к дивану. — На черный день. По-моему, день достаточно черный. Он наливает по четверти золотистой жидкости, протягивает стакан Ландо. Тот присоединяется к нему, опускаясь на ковер. Они сидят так близко, что колени почти касаются. Свеча смягчает черты лиц. Выпивают. Тепло разливается по груди, по животу, согревая изнутри. Дождь барабанит по крыше, гром гремит где-то ближе, заставляя стекла дребезжать. Но внутри их маленького круга тихо, безопасно. Разговор течет медленно. О совсем пустом: о том, как в детстве Ландо боялся грозы и залезал под одеяло с фонариком; о том, как Оскар однажды со своими друзьями попал под ливень в горах и они потом сушились у костра из мокрых веток. — Помнишь, в прошлом году, в Мельбурне на гонке... — начинает было Ландо, и сразу замолкает. Они же договорились: никаких гонок. Причем он сам попросил. В комнате повисает пауза, только дождь шумит. Потом Оскар тихо говорит: — Да, я помню, тоже дождь был. Но, знаешь, он был не такой, как этот... этот уютный что-ли. Он смотрит на Ландо. При свете свечи его глаза кажутся бездонными. В них пляшут отражения пламени. Оскар смотрит неотрывно, будто разглядывает что-то очень важное. Ландо замирает, чувствуя, как под этим взглядом по его коже бегут мурашки. В эту секунду небо гремит прямо над домом. Ослепительно-белая молния, будто ударившая в самое сердце сада, на миг превращает ночь в день. Ландо видит каждую деталь лица Оскара — влажный блеск глаз, тень от ресниц на щеках, легкую щетину на подбородке. Ландо слышит собственное дыхание, слышит, как бьется его сердце. Слышит, как Оскар рядом делает медленный, глубокий вдох. Их плечи прижаты друг к другу. Оскар поднимается. — Надо... надо проверить ставни на веранде. Может ветром сорвать, — бормочет он, даже не глядя на Ландо. Его голос звучит сдавленно. Он берет одну свечу, и его фигура, отбрасывая гигантскую тень, скрывается в темном проеме двери на веранду. Ландо остается сидеть один в круге света от оставшихся свечей. Он поднимает руку, медленно проводит пальцами по тому месту на плече, где только что было тепло Оскара. Кожа там все еще горит. Напряжение, которое только что висело в воздухе, не исчезает. Оно разливается по комнате, заполняет каждый угол. На следующий день солнце светит ярче, чем обычно, цвета за окном кажутся такими сочными. Оскар и Ландо ходят по кухне, готовя завтрак. Взгляды скользят, встречаются, отводятся. Передавая соль, Оскар следит, чтобы его пальцы не касались ладони Ландо. Это неловко и в то же время сладко-мучительно. — Какао? — спрашивает Оскар, уже зная ответ. — Да, — кивает Ландо, глядя в окно на лужу, сверкающую на солнце у дерева Ларри. Ландо даже не замечает, когда полностью переходит на этот напиток. Он просто понимает, что хочет именно такой, молочный, сладкий, как это утро. Он принимает кружку, их пальцы все же встречаются на теплой керамике. Миг. Оскар не отдергивает руку. Ландо тоже. — Спасибо, — тихо говорит он. — Всегда пожалуйста, — так же тихо отвечает Оскар. Ландо начинает ловить себя на мысли о том, что знает этот дом лучше своей лондонской квартиры. Он уже не ищет глазами выключатель в ванной — рука сама тянется к нужной точке справа от двери. Он помнит, какая ступенька на лестнице на веранду скрипит, и обходит ее. Он без спроса берет последнюю банку тунца из шкафчика, зная, что Оскару она все равно не нравится. Он становится частью этой жизни. Вечером на телефон Оскара приходит сообщение, он просматривает, хмыкает. — Генри устраивает барбекю завтра. Говорит, приводить тебя знакомится, если не боишься. — Чего мне бояться? Мангала? — фыркает Ландо, хотя внутри что-то слегка екает. Друзья детства. Целая вселенная, о которой он ничего не знает. — Детей на батуте. И вопросов о том, почему мы ещё общаемся, если в Абу-Даби... — Правила, — быстро напоминает Ландо. — Правила, — соглашается Оскар. — Только шашлыки, пиво и дурные анекдоты. Договорились? Барбекю проходит в огромном заднем дворе дома, который принадлежит тому самому Генри — рослому парню с татуировкой ската на плече. Воздух гудит от голосов, смеха, шипения мяса на решетке. Дети визжат, прыгая на батуте, который стоит под тенью раскидистого дерева. Ландо поначалу тоже держится в тени, в прямом и переносном смысле. Он чувствует себя немного странно. Эти люди говорят на своем языке — и дело не в акценте, а в общих воспоминаниях, в шутках, отсылающих к чему-то, чего он не знает. Оскар растворяется в толпе, легко хлопая друзей по спинам, принимая банку пива, смеясь. Но затем Генри подходит к нему, протягивает холодную банку. — Так ты тот самый чемпион, — говорит он дружелюбно. — Оскар сказал, что ты не против покидать мяч? Оказывается, «покидать мяч» — это крикет. Правил Ландо не понимает от слова совсем. Ему вручают биту, показывают, где стоять. — Просто бей, когда летит, — коротко инструктирует Оскар, занимая позицию где-то сзади. Первый мяч Ландо промахивается. Второй — отбивает так, что тот улетает прямиком в кусты. Третий — попадает лишь краем биты. — Эй, неплохо для первого раза! — кричит кто-то. Все смеются и Ландо, к своему удивлению, смеется вместе с ними. Он бегает по импровизированному полю, пытается ловить мяч, роняет его и снова бьет. Он ужасен, но это по-настоящему весело: просто дурачится под жарким солнцем. Когда игра сама собой затихает, Генри, проходя мимо Оскара, который наблюдает, прислонившись к стволу дерева, хлопает его по плечу. — Норм чувак твой чемпион. Не зазнается. В грязь лицом не ударяет, хоть и играет как... ну, как человек, который обычно рулит. Оскар не отвечает. Просто улыбается, глядя на Ландо. Тот стоит, запыхавшийся, красный от смеха и солнца, вытирает лоб тыльной стороной ладони и что-то оживленно обсуждает с женой Генри, показывая на биту. Ландо ловит его взгляд через весь двор. И что-то внутри него, какая-то последняя напряженная струнка, ослабевает, расправляется. Он чувствует себя принятым. Не как звезду формулы-1, а просто как Ландо. Друга Оскара, который ужасно играет в крикет. Чуть позже, уже приехав домой, они лежат на веранде, оба приятно уставшие и идея рождается спонтанно. — Завтра встаем в четыре, — вдруг говорит Оскар, глядя в потолок. — Что? Зачем? — Ландо приподнимается на локте. — Поедем смотрить одно из самых живописных мест в мире, пока туристы не заполонили все. Они выезжают затемно. Машина летит по пустынной трассе, фары выхватывают из мрака стволы акаций, силуэты холмов. Ландо дремлет, прижавшись головой к стеклу, просыпается от первого света. Небо на востоке разгорается персиковым, лиловым, огненным. Оскар сворачивает на первую же смотровую площадку. Ветер. Вот что ударяет в лицо Ландо, когда он выходит. Он рвет волосы, заставляет кофту развеваться словно парус. А внизу... внизу бушует стихия. Бирюзовые волны с размаху бьются о скалы, вздымаясь на десятки метров. Воздух звенит от криков чаек. — Обалдеть... — шепчет Ландо, но слова теряют смысл. Оскар стоит рядом и молчит. Он смотрит не на воду, а на лицо Ландо, наблюдая за его реакцией. Потом просто тычет пальцем дальше по дороге. — Поехали. Там лучше. Они сворачивают на неприметную грунтовку, ведущую вниз, к бухте, которую Оскар, видимо, хорошо знает. Спуск крутой, тропинка скользкая от песка. И они выходят на совершенно пустой, дикий пляж, зажатый между двумя мысами. Здесь волны чуть спокойнее, но мощь океана все ещё чувствуется каждой клеткой. Оскар достает из рюкзака завернутые в бумагу сэндвичи — с тем самым лососем с рынка, листьями салата и домашним соусом. Они садятся на багажник, свесив ноги. Едят молча, слушают гул. Солнце уже начинает припекать. Ландо, закончив, сминает бумагу, собираясь сунуть в рюкзак, но резкий порыв ветра вырывает ее из его пальцев и он летит к воде. Ландо ахает, спрыгивает с багажника, чтобы бежать за ней. Оскар двигается быстрее. Он делает два длинных шага, рука метается вперед, пальцы схватывают бумагу за миг до того, как та касается мокрого песка. Он выпрямляется, поворачивается, протягивая мятый комок. Его волосы в беспорядке от ветра, глаза щурятся от солнца. Он стоит, держа этот кусочек, и смотрит на Ландо. И в этом взгляде, в этой простой, бытовой позе, есть что-то такое завораживающее. Ландо замирает. Сердце пропускает удар. Он понимает, как это невероятно, как ему хорошо. Не просто здесь, в этом невероятном месте. С ним. Рядом с этим человеком, который ловит на лету мусор от его бутерброда. Который везет его в четыре утра смотреть на океан. Который молча стоит рядом, разделяя с ним этот ветер, этот рев, этот кусочек мира. — Спасибо, — наконец выдавливает Ландо, принимая бумагу. — Береги окружающую среду, чемпион, — отзывается Оскар, и легкая улыбка трогает его губы. Он разворачивается, идет к машине, будто ничего не произошло. Но что-то ведь происходит. Ландо чувствует это. Вечером следующего дня его настигает простуда. Горло першит, голова становится тяжелой, по телу пробегает неприятная зябкость. Акклиматизация, говорит Оскар, смотря, как Ландо, насупившись, кутается в плед на диване. Изнеженные европейцы не выдерживают настоящей жизни. — Заткнись, — хрипло бормочет Ландо, зарываясь носом в мягкую ткань. — Ладно, ладно, лежи. Оскар исчезает на кухне. Ландо слышит стук ножа, шипение на плите. Через полчаса он возвращается с глубокой миской. Содержимое густое, желтоватое, с плавающими кусками курицы, овощами и какой-то странной зеленью, но пахнет вкусно. — Что это? — с подозрением спрашивает Ландо. — Суп. Бабушкин рецепт. От всего лечит. От простуды, от тоски, от глупых мыслей, от моих поражений тоже помогал. Ландо покорно берет ложку. На вкус он оказывается на удивление хорошим. Тепло разливается изнутри, прогоняя озноб. Он ест, а Оскар устраивается в ногах на диване, открывает ноутбук, делает вид, что проверяет почту. Но взгляд его периодически скользит к Ландо. Иногда он, не глядя, протягивает руку и поправляет сползающий с плеча Ландо плед. Эта тихая, ненавязчивая забота трогает Ландо сильнее, чем любые слова. Он доедает суп, ставит миску на пол и, сраженный теплом и усталостью, засыпает прямо там, свернувшись калачиком. Последнее, что он чувствует, — это легкое касание — Оскар снова поправляет плед, на этот раз натягивая его повыше, к подбородку. Его пальцы на секунду задевают кожу Ландо у ключицы. Прикосновение такое теплое и невероятно бережное. Он просыпается уже в сумерках. Голова яснее, горло почти не болит. Из кухни доносятся звуки: плеск воды, звон тарелок. Оскар моет посуду. И что-то еще... ритмичное постукивание. Ландо сбрасывает плед, подходит к дверному проему. Оскар стоит у раковины, спиной к нему. Он моет тарелку, а его плечи и бедра слегка покачиваются в такт музыке. Старое радио на полке ловит какую-то волну, льется гитарный рифф восьмидесятых. Ландо улыбается. Чувство легкой эйфории от выздоровления, от этого теплого вечера, от вида Оскара, такого беззащитно-расслабленного, подталкивает его вперед. Он подходит сзади, хватает Оскара за запястье мыльной руки. — Эй, давай-ка! — Что?! — Оскар вздрагивает, оборачивается, но Ландо уже тянет его от раковины, на свободное пространство кухни. — Танцуем! Ты же начал! — Ландо, я мокрый... — пытается протестовать Оскар, но смех уже прорывается в его голосе. Ландо не слушает. Он крутит его, пытается повторить какие-то неуклюжие движения из клипов, которые помнит. Получается ужасно. Они спотыкаются, Оскар задевает локтем ручку холодильника, Ландо наступает ему на ногу. — Ай! Ты как слон! — Это просто ты деревянный! Но они не останавливаются. Хохот душит их, рвется наружу. Они держатся друг за друга — за руки, за предплечья, чтобы не упасть. Музыка гремит, заполняя кухню. Они прыгают и топчутся, двое взрослых мужчин, совершенно безграмотных в танце, но пойманные одним порывом. Песня сменяется на медленную, более лиричную. Движения сами собой затихают. Они останавливаются посреди кухни, запыхавшиеся, все еще держась. Ландо — за плечи Оскара. Оскар — за его локти. Мыльная пена с рук Оскара остается на футболке Ландо. Они тяжело дышат, смотря друг другу в лица, освещенные мягким светом подвесной лампы. Смех затихает, растворяется в тишине, нарушаемой только хрипловатым вокалом из радио. Воздух сгущается. Пальцы Оскара слегка сжимают его локти. Ландо чувствует каждое касание сквозь тонкую ткань. Он видит, как капля воды скатывается с виска Оскара по щеке к уголку губ. Хочется ее стереть. Просто поднять руку и... Оскар резко отпускает его. Отступает на шаг. Вытирает мокрые руки о свои шорты с таким видом, будто это самое важное дело в мире. — Фух. Лучше тебе за руль не садиться, если с координацией так, — бросает он, отворачиваясь к раковине. Но голос его срывается и звучит неестественно высоко. Ландо стоит, чувствуя, как пульс колотится в висках, в кончиках пальцев, все еще помнящих тепло его плеч. — Это ты меня сбил с толку, — выдавливает он, пытаясь вернуть легкий тон. — Конечно, я. Во всем я виноват, — ворчит Оскар, снова погружая руки в воду. Дни текут, словно песок с пляжа сквозь пальцы. Их становится все меньше. Эта мысль висит в воздухе, несмотря на все попытки его игнорировать. Ландо ловит себя на том, что запоминает детали: как свет падает на веранду в пять вечера, как скрипит конкретная половица, как пахнет шампунь Оскара. Он собирает эти мгновения, как драгоценности. Вечер перед последними выходными слишком тихий. Они, как всегда, сидят на веранде. Пиво холодное, цикады не перестают стрекотать. Ландо смотрит на темнеющую полоску океана, на первые звезды. — Через три дня мой рейс. Сердце начинает стучать в висках. Ландо видит, как рука Оскара, лежащая на столе рядом с бутылкой, сжимается. Сжимается так, что белеют костяшки пальцев. Сухожилия выступают резкими чертами. Время растягивается. Ландо ждет чего угодно: шутки, протеста, предложения «останься», даже злости. Оскар медленно кивает. Всего раз. — Понял, — говорит он. Голос плоский, будто он ужасный актёр, впервые увидевший свой сценарий. Оскар встает. Бутылка под его пальцами жалобно хрустит, он не допивает, разворачивается и уходит внутрь дома. Ландо остается один. Под крики цикад, которые снова заполняют мир своим безучастным стрекотом. Он сидит, глядя в темноту, и чувствует, как огромное, тяжелое, упущенное что-то оседает у него в груди холодным камнем. Воздух, еще недавно такой теплый и дружелюбный, теперь кажется разрежённым, колючим. Он упускает момент. Они упускают его. И теперь остается только три дня. Три дня до того, как этот австралийский сон, этот дом, это плечо рядом станут просто воспоминанием. Слишком ярким, слишком болезненным. Каждое утро Ландо просыпается с одной мыслью: «Это предпоследнее утро». Потом: «Это последнее утро здесь». Даже крик Ларри за окном звучит иначе — как голос из жизни, которая вот-вот остается позади. Атмосфера в доме становится другой. Шутки, еще вчера такие легкие, теперь отдаются эхом в тишине, которая наступает после них. Они становятся резче. Смех длится ровно столько, сколько требуется по протоколу нормальной дружбы, потом сходит на нет, оставляя после себя безумную неловкость. — Сегодня волны должны быть идеальными, — говорит Оскар за завтраком во второй из трех дней. Он не смотрит на Ландо, сосредоточенно намазывая джем на тост. — Последний шанс доказать океану, кто тут главный. — Он и так знает, что это ты, — бормочет Ландо, но сердце у него сжимается от слова «последний». Пляж встречает их пустотой буднего утра. Солнце только поднимается, отбрасывая длинные тени. Вода блестит, как расплавленное стекло. Ландо, заходя в прохладную воду, чувствует каждую песчинку под босыми ступнями, каждый всплеск волны о голени. Он ловит себя на том, что пытается запечатлеть это ощущение — соленый запах, легкий озноб, крик чаек — чтобы потом, в другом мире, в другом январе, достать из памяти и пережить снова. Он борется с доской, как обычно. Падает, всплывает, отплевывается. Но сегодня внутри него горит другой огонь — яростное, почти отчаянное стремление взять у океана хоть один момент чистой победы. Для себя. Для того, чтобы увезти с собой. И океан, будто смилостивившись, присылает ему эту волну. Не самую большую конечно, но ровную и мощную. Ландо чувствует, как вода подхватывает доску, встает на ноги в одном, почти грациозном движении — и будто летит. Ветер свистит в ушах, брызги бьют в лицо. На несколько невероятных, растянутых в вечности секунд он становится частью этой стихии, чувствует ее ритм в каждой клетке. Восторг вырывается из его горла оглушительным криком. Но равновесие исчезает. Он шлепается в воду, кувыркаясь в зеленоватой пене. Выныривает, отчаянно хватая ртом воздух. И первое, что он видит, — Оскара, который уже подплывает к нему на своей доске. Лицо Оскара сияет настоящей гордостью. Он ударяет ладонью по воде прямо перед Ландо, обдав его брызгами. — Наконец-то! — кричит Оскар, и его голос перекрывает шум прибоя. — Видел? Видел себя? Это было идеально, Ландо! И Ландо, давясь смехом и соленой водой, может только кивать. Он видел. И видел взгляд Оскара, который греет сильнее австралийского солнца. Это последний подарок. Самый дорогой подарок в его жизни. На обратном пути, сидя в машине с мокрыми волосами и остатками песка на коже, Ландо говорит, глядя в окно: — Спасибо. — За что? — Оскар сосредоточенно смотрит на дорогу. — За это. За то, что научил. Хоть и получилось совсем немного. Оскар молча кивает. Его пальцы сжимают руль чуть крепче. Вечером того же дня наступает неизбежная часть сборов. Ландо вытаскивает свой чемодан из-под кровати, тот, что приехал сюда вместе с ним три недели назад. Он начинает нехотя складывать вещи. Каждая вещь теперь — воспоминание. Он нагибается, чтобы проверить, не забыл ли что под кроватью. И находит далеко у стены серую футболку. Ту самую, в которой он приехал. В дверном проеме появляется тень. Ландо выпрямляется, держа в руках найденный трофей. Оскар стоит, прислонившись к косяку, руки в карманах. Его взгляд скользит по футболке, по открытому чемодану. — Оставляй, — говорит Оскар, но его голос слишком ровный. — Будет тут память. На черный день. Ну, или я ее Ларри подарю. Я думаю, ему пойдет. Это попытка шутки, но слова звучат так плоско, что остаются лежать между ними неловким комом. Ландо сжимает ткань в руках. Оставить ее здесь, в этой комнате... Это словно оставить кусочек самого себя. Частичку той растерянности, что превратилась в эту тихую, сладкую боль прощания. — Может, и оставлю, — тихо отвечает он. — Чтобы было зачем возвращаться. Оскар ничего не говорит. Он просто отталкивается от косяка, кивает и уходит вглубь дома. Ландо еще долго стоит, сжимая в руках мягкую хлопковую ткань. Потом все же аккуратно складывает ее и кладет сверху в чемодан. Он не может ее оставить. Не сейчас. Идея с прощальным ужином рождается сама собой. Никаких креветок на гриле, лимонада или тостов. Это было бы слишком. Слишком много памяти в каждом запахе. — Закажем пиццу, — говорит Оскар, стоя у холодильника. — Как нормальные люди. Хотя бы в последний день. — Да, — соглашается Ландо. Пиццу привозят. Они едят ее не на веранде, где каждый сантиметр пространства дышит общими историями, а в гостиной. Сидят прямо на полу, прислонившись к дивану, потому что сидеть за столом кажется слишком формальным, а в креслах — слишком болезненным. Оскар включает телевизор. На каком-то канале идет старая, дурацкая комедия с кричащей закадровой озвучкой и нелепыми шутками. Они пережевывают пиццу, не чувствуя вкуса. Звуки смеха из телевизора лишь подчеркивают гробовую тишину между ними. — Еще кусочек? — спрашивает Оскар, указывая пальцем на остывающую коробку. — Нет, спасибо, — отвечает Ландо. Оскар отодвигает коробку, вытирает руки о джинсы. Его взгляд блуждает по комнате: по книжным полкам, по потертому дивану, по тени от торшера на стене — везде, только не на Ландо. — Завтра выезжаем в шесть, — говорит он в пространство. — Дорога в аэропорт в это время пустая. — Хорошо, — кивает Ландо. Шесть утра. Последний совместный рассвет. Они убирают остатки еды. Моют пару тарелок молча, бок о бок, как в тот вечер. Только теперь без смеха. Ночь перед вылетом — самая длинная в жизни Ландо. Он ворочается на кровати, уставившись в потолок, освещенный полоской света от уличного фонаря. Каждый звук дома кажется громким, прощальным: скрип дерева, шорох листьев за окном, даже собственное дыхание. Он пытается заснуть, но мысли мечутся, как пойманные в ловушку птицы. Тук. Тук-тук. Тихий, но отчетливый стук в стену. В ту самую, общую стену между их комнатами. Ландо замирает. Потом стучит в ответ. Два раза. Пауза. Потом снова стук. Вопросительный. Ландо переворачивается на бок, лицом к стене. Стучит один раз. Да. Я не сплю. Через минуту в дверном проеме его комнаты, слабо освещенном светом из коридора, возникает фигура. Оскар. В одних темных шортах, босиком. Волосы взъерошены, будто он тоже водил по подушке руками. — Не спишь, — говорит он. Это не вопрос. — Нет. Оскар переступает порог, словно не решаясь войти полностью. Он стоит, чуть склонив голову. — Кондиционер не хочет нормально работать. В моей комнате душно, — проговаривает он. Голос звучит хрипло от недосыпа или от чего-то еще. Ландо знает, что кондиционер в порядке. Он слышал его монотонный гул из коридора всего полчаса назад, но все же приподнимается на локте. — У меня тут... вроде нормально. — Ладно подвигается к стене, освобождая край кровати. Оскар колеблется секунду, потом проходит через комнату и опускается на край матраса. Кровать мягко прогибается под его весом. Он сидит, склонившись, локти на коленях, глядя на свои босые ноги на прохладном деревянном полу. Расстояние между ними — полметра, но оно кажется пропастью. — Перелет нормальный? Без пересадок? — спрашивает Оскар, глядя в пол. — Да, прямой. До Хитроу. — Повезло. Мне всегда с пересадками в Дубае или Катаре везет. Они пытаются нормально говорить о погоде, о том, что в Лондоне, наверное, дождь и слякоть, о тестах в феврале, о всем, кроме того, что висит в воздухе этой комнаты. Оскар замолкает. Он выпрямляется, поворачивает голову, глядя не на Ландо, а в темное окно. — Будет странно, — говорит он так тихо, что Ландо едва может расслышать. — Без твоего дурацкого смеха по утрам. Без стука посуды, когда ты пытаешься найти кружку в семь утра с закрытыми глазами. Ландо чувствует, как по его горлу поднимается ком. — Будет странно, — отвечает он, и голос его подводит, ломается на полуслове. Он делает паузу, сглатывает. — Без твоих пауков в душе. Без криков Ларри. Без... без запаха эвкалипта на веранде. Оскар медленно поворачивается к нему. В тусклом свете, падающем из окна, его глаза, темные и нечитаемые, впиваются в Ландо. — Ландо... — начинает он. И замолкает. Его дыхание, чуть учащенное, — единственный звук в комнате. Он так близко. Ландо видит, как движется кадык на его горле, когда он сглатывает. Видит мельчайшие детали его кожи, тень ямочки над губой. Весь мир сжимается до этого пространства между ними — до полуметра накрахмаленной простыни, до воздуха, который трепещет от невысказанного. Ландо замирает. Каждая клеточка его тела кричит, тянется вперед. Он чувствует притяжение этого взгляда, этого тепла, исходящего от тела Оскара. Он видит, как взгляд Оскара скользнул с его глаз на губы. Задержался там. Сердце Ландо колотится так, что, кажется, его слышно в тишине. Оскар делает резкий, прерывистый вдох. Его рука, лежавшая на колене, сжимается в кулак. Он отрывает взгляд, резко, почти болезненно, уставившись в стену за спиной Ландо. Мышцы его челюсти напрягаются. Он встает. — Выезжаем в шесть, — говорит он, голос грубый. — Не проспи. И уходит, не оглядываясь. Его шаги быстро затихают в коридоре, хлопает дверь его комнаты. Ландо остается сидеть на кровати. Дрожь, мелкая, неконтролируемая, пробегает по его телу. Он сжимает руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Потом, сдавленным от ярости, от боли, от бессилия звуком, ударяет кулаком по матрасу. Один раз. Еще раз. Почти. «Почти» — это слово жжет изнутри. Почти сказал. Почти коснулся. Почти случилось. Почти. Он валится на спину, уставившись в потолок, по которому теперь пляшут тени от веток за окном. До шести утра остается три часа. Три часа до того, как «почти» станет «никогда». Он закрывает глаза, но сон не приходит. Только картинки последних недель — смех, солнце, плечо Оскара под щекой, его взгляд сегодня ночью — проносятся перед ним, яркие и безжалостные. Он кусает губу, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах. Он не заплачет. Но тишина дома, которая раньше была уютной, теперь давит. Без стука в стену, без скрипа половицы под чьими-то шагами на кухне. Только его собственное, слишком громкое дыхание. Где-то за окном, в предрассветной мгле, кричит Ларри. Потом снова воцаряется тишь. Обратный отсчет тикает в его висках, неумолимый, как биение сердца. Каждая секунда отдаляет его от этого дома, от этой комнаты, от того невысказанного слова, что так и висит в воздухе между двумя людьми, сидящими на краю кровати в три часа ночи. Ландо так и не смыкает глаз. Он просто лежит, слушая, как дом просыпается вокруг него. В пять тридцать Ландо поднимается. Тело тяжелое, ватное, будто после долгой болезни. Он принимает душ, пытаясь смыть с кожи липкую усталость бессонной ночи и горечь предстоящего. Он стоит под струями, закрыв глаза, и представляет, что это океан, что сейчас он выйдет на веранду, а там стоит Оскар с двумя кружками какао и своей расслабленной улыбкой. Но вода пахнет только гелем для душа. Чужим, привезенным с собой. Он одевается в то, что приготовил с вечера — чистые джинсы, темную футболку, толстовку. Одежда пахнет стиральным порошком, а не солнцем и ветром. Уже неправильно. Оскар уже на кухне. Он стоит у столешницы, наливает какао в две дорожные кружки. — Готово, — говорит Оскар, не оборачиваясь. — Бери с собой. В аэропорту одна бурда. — Спасибо, — тихо отвечает Ландо. Он подходит, берет теплую кружку. Их пальцы не встречаются. Оскар уже отпускает ручку, будто она раскаленная. Они едят стоя у столешницы, глядя кто в окно, кто в пол. Ландо откусывает тост. Варенье, обычно сладкое и фруктовое, сегодня кажется приторным, липким, забивающим горло. Он с трудом проглатывает. — Не хочешь — не ешь, — бросает Оскар, доедая свой кусок за два укуса. — Нет, все нормально, — врет Ландо, отставляя тарелку. Оскар кивает, быстрым движением ополаскивает свою тарелку, ставит в раковину. «Помоет позже», — мелькает у Ландо. Он уже не будет знать, помыл ли. — Поехали, — говорит Оскар. — Чтобы без пробок. Они выходят на утренний воздух. Он свежий, прохладный, пахнущий мокрой травой и далеким морем. Ландо делает глубокий вдох, пытаясь вобрать его в себя, унести с собой. Оскар уже закидывает его чемодан в багажник. Звук захлопывающейся крышки звучит как заключительный аккорд. Они садятся в машину. Та же машина. Тот же запах солнцезащитного крема, духов, Оскара. Он заводит двигатель, включает радио. Звучит та же гитарная мелодия, что и в первый день. Машина трогается. Дом Пиастри остается позади в зеркале заднего вида, уменьшаясь, растворяясь в зелени. Ландо не отрывает взгляда от окна, впитывает каждую деталь. Вот дерево, на котором сидит Ларри. Вот поворот на дорогу к пляжу. Вот кафе с синей дверью, еще закрытое, с вывернутыми стульями на столиках. Он пытается запечатлеть все это в памяти. Каждый лист, каждый оттенок цвета на рассветном небе. Дорога в аэропорт, которая три недели назад казалась полной предвкушения, теперь пролетает мучительно быстро. Каждый километр отдаляет их от только что прожитого мира. Знаки, повороты, другие машины — все это часть другой реальности, куда Ландо теперь возвращается. Оскар сворачивает на знакомую парковку высадки, замедляется, находит свободное место у тротуара, глушит двигатель. Голоса, грохот тележек за стеклом — все это становится просто белым шумом. Существует только пространство внутри машины, наэлектризованное всем несказанным. — Ну что ж, — первым нарушает тишину Оскар. Его голос звучит хрипло, будто он давно не пользуется им. — Вылезай. Теперь ты свободен. Оскар выходит, обходит машину, открывает багажник. Ландо на автомате следует за ним. Его ноги ватные. Оскар вытаскивает чемодан, ставит его на асфальт рядом с Ландо. Звук колесиков, ударившихся о землю, звучит слишком громко. Они стоят лицом к лицу на тротуаре. Люди бегут вокруг — спешащие, взволнованные. Оскар засовывает руки в карманы джинсов, потом вынимает, скрещивает на груди, снова опускает. Он не знает, куда их деть. — Ну... — он кашляет. — Удачного полета. Не скучай там. Слова такие нормальные, такие обыденные, что от них сводит желудок. — Да, — выдавливает Ландо. Голос его не слушается. — Спасибо. За все. За какао, за волны, за крикет, за... за все. Он знает, что звучит глупо. Но других слов не находится. Пауза затягивается. В протоколе прощаний друзей полагается обняться. Хлопнуть по плечу. Сказать «пиши». Но они замирают в сантиметрах друг от друга, и эти сантиметры кажутся непреодолимой пропастью, вымощенной всеми невысказанными словами, всеми оборванными взглядами, всем этим «почти». Ландо видит, как в глазах Оскара, упершихся куда-то за его плечо, что-то дрожит, что-то ломается. Его собственное дыхание перехватывает. Он не может больше это выносить. Это прощание такое фальшивое. Он делает шаг вперед. Просто чтобы обнять. Как друзья, как приятели, которые провели вместе месяц. Чтобы стереть эту неловкость, эту боль. Его руки начинают подниматься. В тот же миг Оскар выдыхает. Хриплый звук, полный отчаяния и ярости. — Черт. И все. Время останавливается. Оскар движется навстречу не для объятия. Его рука мечется вперед, сильная, цепкая, хватает Ландо за плечо, вторая вцепляется в его шею, у затылка. И целует. Это отчаянно, неловко. Нос Оскара больно ударяется в щеку Ландо. Ландо, инстинктивно отшатываясь, задевает чемодан, который со стуком падает прямо на ногу Оскару. Тот глухо вскрикивает от боли прямо в его губы, но не отпускает. Его ладонь на затылке Ландо прижимает его сильнее. Поцелуй влажный, соленый — от возможных слез, от всего того океана, которое они разделили. В нем совсем нет грации, только месяца тоски, молчания. В нем все их невысказанные «почти». Ландо замирает на долю секунды. Мир сужается до этого давления губ и он отвечает. Его собственные руки, беспомощно повисшие в воздухе, наконец находят место — вцепляются в толстовку Оскара на спине. Он отвечает с тем же отчаянием, кусая, глотая воздух, теряя всякое понятие о времени и месте. Они отрываются так же резко, как и сталкиваются. Запыхавшиеся и растерянные. Ландо чувствует, как его губы горят, пульсируют. Он видит перед собой лицо Оскара — перекошенное гримасой боли, глаза широко раскрытые, в них читается шок, страх и нечто дико ликующее. Его губа в углу разбита — Ландо, кажется, случайно укусил ее. Ландо пытается отдышаться. Его сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть из груди. Он смотрит на Оскара, не в силах вымолвить слово. Оскар первым опоминается. Он шипит, приседая, чтобы потереть ушибленную ногу, но его взгляд не отрывается от Ландо. — Ты идиот, — шепчет Ландо, наконец находя голос. Он хриплый, срывающийся. — Мой рейс... через час. — Знаю, — перебивает Оскар. Его голос звучит хрипло, в нем не остается ни капли привычной лени или иронии. Он выпрямляется, игнорируя боль. — Знаю. И черт с ним. Ты должен будешь скучать. Потому что я буду. Понимаешь? Как сумасшедший. Это признание совсем не романтичное, но от него перехватывает дыхание ещё хуже. Ландо может только кивать, снова и снова, чувствуя, как по его щекам, наконец, скатываются предательские горячие капли. Он даже не пытается их смахнуть. Оскар видит слезы и его лицо смягчается на миг. Он резко тянется, большим пальцем грубо стирает одну из капель с его щеки. — Не надо, — бормочет Оскар. — Не надо сейчас. Ландо кивает, сглатывая ком в горле. Он наклоняется, поднимает свой чемодан. Колесико немного отваливается. Теперь он будет тащить его. Ерунда. Он смотрит на Оскара, который все еще прерывисто дышит. Солнце, поднимающееся выше, золотит его взъерошенные волосы и разбитую губу. Он выглядит побежденным и победившим одновременно. Ландо чувствует, как сквозь дрожь, через боль, через всю эту неразбериху, пробивается что-то теплое, что-то похожее на надежду. На начало. — До встречи на трассе, Пиастри, — говорит он, и улыбка, настоящая, хоть и дрожащая, наконец появляется на его лице. Оскар смотрит на него. И уголки его губ тоже поднимаются в той самой мягкой улыбке, которую Ландо видел только здесь, в этом доме. — Крикетист из тебя так себе, — отвечает Оскар, голос все еще хриплый. — Сёрфер — вообще катастрофа. Но... приезжай еще. Пауки по тебе соскучатся. И Ларри. И я. Ландо кивает. Еще раз. Слова застревают в горле. Он разворачивается и начинает идти к стеклянным дверям терминала. Он чувствует жгучий взгляд Оскара у себя за спиной. Он не хочет оборачиваться. Ведь знает, что если обернется — никогда не уйдет. Поэтому Ландо быстро двигается, толкая покалеченный чемодан, чувствуя на губах привкус соли, какао и Оскара. Это самый реальный, самый важный вкус в его жизни. Оскар стоит, прислонившись к машине, и смотрит, как прямая спина Ландо растворяется в толпе за стеклянными дверями. Он стоит, пока тот не исчезает из виду. Потом все еще стоит. Он не собирается уезжать, пока не увидит, как огромный серебристый самолет, в котором находится Ландо, отрывается от взлетной полосы и взмывает в небо, взяв курс на север, через океан, в зиму. Оскар подносит пальцы к губам, касается разбитого места. Больно, но это хорошая боль. Он облизывает губу, снова чувствуя привкус губ Ландо. Он смотрит на самолет, становящийся блестящей точкой на фоне бесконечного неба, и чувствует себя слишком странно. Они оба знают, что не конец. Это даже не финишная прямая. Это просто первый самый сложный круг, а впереди ещё целая гонка. И теперь они знают, за что, против чего и, самое главное, ради кого они на самом деле едут. Оскар наконец садится в машину. В салоне пахнет шампунем Ландо. Он кладет руку на пассажирское сиденье, на еще теплое место. Потом заводит двигатель. Впереди — пустой дом, кричащий попугай, тишина на веранде и ожидание. Теперь такое сладкое, определенное, полное смысла. Он трогает с места. В зеркале аэропорт уменьшается. Впереди — дорога домой. Та же самая дорога. Но теперь все кажется другим.