joyride

      Деньги не пахнут, все правильно. Деньги — воняют.       Настолько, что их запах пробивает хронический гайморит и надолго остается в ноздрях. Чан вдыхает глубоко, ртом, потому что так он кажется еще привлекательнее — все вокруг видят, как двигается по пухлым губам непослушный язык.       Кисло-сладкий лайм, липкая от пристального внимания и пота униформа и совсем немного — секс. Именно так воняют деньги.       Он мог пойти в кабаре, как когда-то предлагал Хенджин. Где, собственно, Хенджин и остался. Вписался, словно правильная по всем параметрам деталь, украсил собой ужасно стильный и вычурный зал. Рюши, объемные, но недолговечные ввиду страстности номера рубахи, переливающееся по волосам сияние софитов.       Хенджину подходит работа в кабаре. Подходят танцы с какой-то претензией, подходит кокетливое заигрывание с аудиторией в духе «смотри, но не трогай». Попробуй дотронуться и обожгись, потому что нельзя.       В их клубе трогать танцора гоу-гоу тоже запрещено. Чан держит в уме это золотое правило, хоть и чувства испытывает неоднозначные — вроде и справедливо все, а вроде и самому хочется. В моменте, конечно. Все дело в моменте.       В том, как музыка, большую часть жизни которой Чан отдал еще со школьной скамьи, оглушает и заполняет жарким потоком энергии все тело. На кончиках пальцев искрится и покалывает, и самое лучшее решение, что может найти Чан, — это остудить вибрирующую кожу прохладным пилоном. Широкая ладонь привычно смыкается вокруг шеста, и среди долбящих по ушам битов и заказов на баре Чан умело различает крики восторга.       Им нравится. Ну конечно им нравится.       А Чану нравится, когда нравится он.       Самое смешное, что ему так мало нужно сделать, чтобы завоевать чужой интерес. Чан в новом кожаном жилете, намеренно застегнутом до самого подбородка, и всем видны лишь его руки. Раньше они забавляли своей длиной и возможностью вывернуть локоть так, что у всех вокруг глаза на лоб лезли. Позже Чан наконец понял, каково это — наслаждаться тянущей болью в набухающих спустя пару-тройку тренировок мышцах. К тому же, ими (и не только ими, если честно) оказывается так удобно зарабатывать на свою мечту.       По-настоящему к пилону он пока что не прикасается. Он дразнит, опираясь и вытягиваясь так, чтобы жилет чуть задрался и приоткрыл полоску кожи над ремнем. Больше подкачанных рук люди ценили плоский, идеально ровный, обязательно безволосый живот.       Не то чтобы легкую небритость кто-то осуждал. Джунхана или того же Юнги публика принимала так же тепло, без всякого стеснения или отвращения подсовывая хрустящие купюры под пояс белья. Скорее сам Чан не терпел на себе волоски тут и там. Подмышки — голые, ноги — тоже. И, весьма очевидно, никакого намека на блядскую дорожку.       Хотя, может, к сегодняшнему образу и подошло бы. Самый горячий гетеросексуальный мужик в этом баре, посмотрите только. На носу — солнцезащитные очки, пускай и слепят его исключительно лампы и деньги, а ноги прикрыты и в некоторых особенно сочных местах обтянуты черными брюками. Чан заведен и готов заводить всех остальных, мерцая недосягаемым удовольствием перед сотнями любопытных глаз.       Их, вообще-то, гораздо меньше, и он это понимает, не дурак и не самовлюбленный павлин. Но в том самом моменте чудится, будто на него собрался посмотреть весь мир. Вся планета у его до блеска натертых туфель, желающая ублажить и заслужить.       И тогда, ведомый этой сладкой иллюзией, Чан еще старательнее качает бедрами, зная, как он выглядит со стороны. Не нужно зеркал — все отражается на чужих лицах.       Это похоть — неудивительно, в вечер пятницы сбегается много заскучавших по близости одиночек. Кто-то дразнит себя, наблюдая и ничего не делая, кто-то — особо смелый или, так будет правильнее сказать, наглый, — ищет возможности уединиться. Еще один строгий запрет, который с огромной вероятностью нарушается на втором этаже сразу после приватного танца. По крайней мере, об этом ему рассказывали в общей гримерке.       Чана же хватало на несколько одноразовых ночей, проведенных в ближайшей гостинице или машине. Разумеется, не своей. Но, возможно, это изменится в скором будущем, если его продолжат так щедро баловать за танцы.       Разок было даже в подворотне, когда потребность трахнуться здесь и сейчас затуманила голову. Той ночью Чан не гордится.       Стыдно. Немного ветрено, причем во всех смыслах. Пошло и слишком громко для улицы. Никто не услышал бы — хотя Чан старался сделать так, чтобы знакомая на один перепих действительно кричала. Никто не увидел бы — хотя мысль об этом ударяла прямо в член, делая его еще тверже. И Чан, будучи галантным парнем, подхватил мягкие бедра спутницы и прижал ее к стене, укрывая от возможных зрителей собой.       Девушка — явно не скромница, раз согласилась на такой экстрим — не кричала, но кончила первой, сжимая и не выпуская до тех пор, пока Чан не отстранился сам. Галантность уступила желанию стянуть резинку, развернуть красную задницу к себе и спустить на поясницу.       Да уж. Джентльмен из Чана, может, и хороший, но уж точно не во время секса. Да и опыт этот его не совсем красит… Нет, все-таки красит. Чересчур даже.       Тело работает исправно, пускай навязчивые воспоминания и отвлекают от процесса. Очки Чан дарит случайной счастливице в первом ряду, на пару секунд касаясь ее пальцев своими. Жилет наполовину расстегнут, оголяя влажные ключицы и грудь, и он удерживает зрительный контакт уже с другой девушкой, опуская замок до конца.       Должно быть неловко за такую откровенную продажу себя. Должно быть и непременно будет, и уши замигают алым, и по щекам расползется коварной змеей смущение. И снова — позже, гораздо позже. Когда затянувшееся мгновение славы и распущенности подойдет к концу.       Пока к концу — краю сцены — подходит лишь Чан. Опускается ниже, ближе, чтоб подтянутый торс маячил прямо перед поклонницами. Он выгибается волной, медленно и демонстративно, показывая, как красиво его выточенный в зале пресс смотрится с такого ракурса. Он делает все, чтобы его захотели еще сильнее. Чтобы непослушные ноготки потянулись и пощекотали нежную кожу над пупком. Чтобы Чан покачал пальцем и усмехнулся, довольный тем, что спровоцировал, а затем — легко поднялся на ноги и завершил выступление, так и не отдавшись сцене целиком.       Слаще жадных глаз только глаза расстроенные, обиженные будто. Так жаждали, столько времени изучали — и ничего не получили.       И для Чана это значит одно — они придут снова, надеясь, что в следующий раз им повезет.       Невысокие каблуки постукивают по танцполу, когда Чан движется к бару. Толком там не передохнешь, но деваться некуда — в глотке пересыхает, а бутилированная вода вряд ли вкуснее любой позиции из меню Хана.       — Мистер Бэнг сегодня на приличном вайбе? — Джисон встречает его хихиканьем по ту сторону барной стойки. — Бережешь свою голую задницу для кого-то определенного?       — Только для тех, кто хорошо себя ведет.       Почему Джисон хихикает еще громче — загадка, на решение которой у Чана пока что нет никаких ресурсов. Хочется освежиться, и Хан, словно читая его мысли, любезно протягивает стакан безалкогольного мохито. Чан растягивает удовольствие и звонко хрустит кубиком льда, случайно попавшим в рот.       — Там, кстати, про тебя кое-кто спрашивал, — считает нужным оповестить Джисон.       Чан вопросительно мычит. Ответ поступает незамедлительно — Джисон кивает в направлении столиков и тянется за бутылкой виски.       Точнее, кивает он в направлении конкретного столика. Почти в самом углу, где потише и потемнее. Где уже сидит кое-кто симпатичный и явно одинокий.       Волосы светлые, чуть вьются на концах. Губки бантиком, бровки домиком, а взгляд — открытый, приглашающий. Уверенности не занимать, надо же. Чана такое подстегивает. Знающих себе цену деток в разы приятнее превращать в робких овечек.       Однако эта детка особенная. Она не прячется, когда Чан еще пристальнее всматривается в черты лица и фигуру, напротив — сползает ниже, расставляя ноги в кожаных брюках, и руку закидывает на спинку соседнего стула, разрешая оценить неплохую такую банку.       Эта детка заявляет о себе, вальяжно красуется и осушает свой бокал с каким-то явно не дамским напитком. Чан не мыслит стереотипами, по крайней мере, не выбирает следовать им на все сто, нет.       Просто Чан видит, как у детки дергается ее выразительный кадык, когда она пьет, и все сразу же становится на свои места.       — Спрашивал? — Чан уже знает, что за этим последует, и уточняет ради перестраховки.       — Спрашивал. Даже накинул на чай, хотя тут уже за бутылку дохера вышло.       На стойку, рядом с целой бутылкой виски, опускается стакан со льдом.       — Имя не узнал, сори, — фальшиво извиняется Джисон. — Но ты всегда можешь сделать это сам, ахах.       На этот раз причина его смеха ясна, в подсказках Чан не нуждается. Всем в клубе известно, какие у него предпочтения: не сильно выше его, не зря ведь он всячески старается вытянуть силуэт и казаться еще больше; преимущественно темные, прямые волосы, такие, чтобы было удобно гладить и цепляться за них во время жарких поцелуев (и не только); в меру пышные формы, особенно задница и грудь — и туда, и туда одинаково классно зарываться носом. И, конечно, все эти пункты касаются исключительно женского пола.       Все знают, что Чану нравятся девушки. Красивые, ухоженные. Детки или малышки, принцессы или — по настроению — сучки.       Все знают, что Чану нравятся киски. А у того, кто пялится на него за тем столиком, между стройных ножек болтается член.       Об этом он мог догадаться еще быстрее, буквально за пять секунд. Девушки ведь чаще всего играют в недотрог, так смело свою заинтересованность не показывают. Если они и спрашивают про понравившегося танцора, то после обязательно кокетничают, делая вид, будто их нужно добиваться самому. Что-то на уровне инстинкта завоевателя, Чан уверен. И работает это безотказно — он проверял. Каждый чертов раз.       И либо в безалкогольном на первый взгляд мохито все же был ром, либо сегодняшний номер сказался на нем более чем просто отлично — Чан поправил сползшую на плечи жилетку, даже не подумав застегнуть ее обратно, и на смешок Джисона отреагировал неожиданно для них обоих:       — Отличная идея, бро. Не скучай тут без меня.       — Ага, да… Стоп, чего-о? — лицо у Джисона наверняка забавно корчится, жаль, что Чан вообще не смотрит.       Чан смотрит вперед, протискиваясь через кучу заведенных безудержными танцами людей. Правой рукой сжимает горлышко бутылки, левой — два пустых стакана. В одном из них позвякивают кубики льда, угрожая вот-вот растаять, так что самое время предложить особо внимательному зрителю выпить. Да что уж там, Чан нальет сам, не упуская ни единой возможности поухаживать.       Девушкам нравится забота. Блондинку забота забавляет.       — Я думал, ты только танцуешь и раздеваешься, — голос совсем не сходится с внешностью, удивляет своей глубиной.       — Обычно да. Можешь считать себя везунчиком. — локоть со спинки стула никуда не исчезает и не планирует это делать, так что Чан быстро принимает правила игры и садится, едва касаясь прикрытой спиной чужого предплечья. — Чан. Хотя, думаю, ты уже в курсе.       — Феликс. Надеюсь, я не слил всю свою удачу на это.       Феликс улыбается широко, довольный то ли своей шуткой, то ли тем, как Чан неопределенно ведет плечом. В уголках его глаз проступают мимические морщинки, будто обычно он только и делает, что улыбается и хохочет.       Миленькая черта. Характера или внешности — без разницы, Чана одинаково сильно цепляет.       — Так что же, м-м, Феликс, — он пробует имя на вкус, перекатывая буквы на языке, пока его стакан наполняется бронзовой жидкостью. — Так что же тебя привело сюда сегодня, Феликс?       Пара дежурных вопросов, пара таких же дежурных ответов. Несколько утомительно выдумывать всякую базовую ерунду, но иначе никак. Бессовестный флирт с первых секунд — моветон. И плевать, что глупую прелюдию можно и нужно промотать, раз началось все давным-давно, еще до того, как Чан примерил на себя роль официанта и притащил красавчику выпивку.       Красавице — упрямая голова все норовит поправить, обозвать, и Чан толкается неугомонным языком в щеку изнутри.       Феликс кивает будто бы знающе. Неужели намеренно так себя ведет? Пудрит мозги и развлекается?       — Я мог бы пожаловаться на придурка-босса и отсутствие отдыха, но почему-то мне кажется, что это не то, на что реально хочется тратить время. — Чан поклясться готов, что австралийский акцент ему мерещится. — Ты так не думаешь?       — Думаю, — пальцы обхватывают прохладное стекло, и в следующий миг горло обжигает алкоголь. Чан морщится, запинаясь с непривычки. Кашель застревает в груди. — думаю… ох, черт.       Как назло, никакой закуски для не-любителя крепких напитков не находится. Перебить жар удается внезапным прикосновением — Феликс слабо похлопывает по спине, оставляя ладонь лежать там, в районе лопаток.       Похоже на нежную поддержку. Правда, Феликс не дает обмануться и посмеивается снисходительно:       — Аккуратнее. Большому мальчику не по зубам крепкие напитки? Могу заказать коктейль, если хочешь.       — Порядок, — с опозданием отвечает Чан, пропуская глупое прозвище мимо ушей. — Не волнуйся, я же, ахах, я же не сахарный.       Феликс выдерживает короткую пазу и улыбается сразу после:       — Ну не знаю, пахнешь очень сладко. Что за духи?       — Сладко? А, я думаю, это из-за эссенции для волос, которой я пользуюсь. — Чан зарывается всей пятерней в светлые пряди, хотя с большей охотой он бы дотронулся до волос Феликса — те куда длиннее и мягче, как минимум на вид. — Марку не скажу, это секрет.       — А я только обрадовался, что мы поладили.       Раньше Чан считал, что достойно кривляться умеет только Джисон, однако отыгрыши Феликса тоже пробивают его на смешок. Беззвучный, неуловимый, практически пьяный, что странно — он не двинулся дальше первого глотка.       Окей, над этим он поломает голову чуть позже. Пока что отвлекаться нельзя — Феликс рядом, на крючке, пускай и отодвигается на приличное расстояние. Потеря физического контакта сказывается на Чане неожиданно: вместе с горлом, разогретым виски, почему-то припекают и те места, которых Феликс касался буквально только что.       Пальцы вновь смыкаются вокруг стакана. Второй глоток идет легче, потому что Чан понимает, чего стоит ожидать, и жмурится заранее. На третьем глотке он хитрит и бессовестно любуется Феликсом, пока есть возможность сделать это тайком.       Мозги Феликс никому не пудрит, но явно развлекается. Причем развлекается он невинно, в смысле, просто смеется с реакции других на его внешность, и все на этом. Более того, он даже не провоцирует и не обманывает – он не прикидывается девчонкой, Фелицией себя не зовет и липовые сиськи не носит… Последнее необходимо проверить. Чан всматривается в очертания под тонкой белой рубашкой-безрукавкой.       Неа, плоско. Одежда подчеркивает разве что стройный силуэт. Значит, самовыражается так, со всеми этими нарядами и, наверное, прическами.       Что ж, флер феминности — всегда плюс, особенно среди геев и таких натуралов, как Чан.       Наблюдая за Феликсом, Чан и не замечает, как наблюдать начинают за ним. Или, правильнее будет сказать, продолжают. Под обстрел карих глаз попадает все крупное, что у Чана имеется — губы, нос, массивная шея и вся фигура в целом. Феликс оценивает и остается доволен. А Чан…       А Чан хмыкает и невольно бросает взгляд на свои бедра, обтянутые плотной тканью брюк, и на вздыбленную из-за позы ширинку. Феликс оценил почти все крупное.       — У меня есть вопрос.       Едва отнимая губы от стакана, Чан с легкостью соглашается:       — Да, конечно. Задавай.       — М-м, а чем это, — Феликс небрежно жестикулирует, обводя помещение рукой. — чем это отличается от стриптиз-клуба? Я вижу, да, не такое внимание танцам уделяется, но вот сами танцы… Этого я не понимаю.       — Что именно? Стиль, наряды? Что-то другое?       — Смысл. — взгляд у Феликса осознанный, но нечитаемый. Чан сдается, не выдерживая игру в гляделки. — И там, и там развлекают за деньги. Разве не одно и то же?       — Разница небольшая, но есть, — неконтролируемая ухмылка лезет сама, и Чан возвращает Феликсу его же былую снисходительность. — В стриптиз-клубе стриптизерши обязательно раздеваются, а наши ребята, м-м, в основном поднимают настроение и заводят публику. А если кто-то и раздевается, то только по желанию.       На дне стакана Феликса плещутся остатки виски, и он растягивает удовольствие, задумавшись. Чан готов ответить на еще одну порцию вопросов, ему несложно помочь разобраться.       Правда, ожидания не оправдываются — Феликс забавно фыркает, кивая на его жилет:       — И ты разделся.       — По своему желанию, — повторяет Чан без капли смущения.       Новый вопрос не заставляет себя долго ждать.       — Тебя, получается, больше ничего не держит здесь? Я имею в виду, тебе больше не нужно выступать, например, или исполнять какие-то другие обязанности?       — От каждого обязательно один номер, дальше — на усмотрение танцора. Это может быть целая серия заходов. Смотря как танцуешь и как себя чувствуешь, — расслабленно объясняет Чан. — А что, интересует наша работа? Так спрашиваешь, будто устраиваться собрался. Замолвить за тебя словечко?       Феликс, по ощущениям, улыбается в сотый раз за весь их разговор, и Чана вновь прошивает слабым разрядом тока.       — Меня интересуешь только ты, так что спасибо за предложение, но я все же откажусь.       Феликс даже не прикрывается. Он не выглядит голодным или поехавшим, ни в коем случае, скорее… до ужаса серьезным в своей симпатии, спокойным, и это удивляет.       Если честно, удивляет пиздец как. Чан будто смотрит на самого себя от третьего лица — он абсолютно так же раскрепощается в компании понравившейся девчонки, задает ей вопросы, вовлекая в беседу с понятным продолжением, ухаживает, ненавязчиво касается… да, в общем-то, делает очень многое.       А потому для Чана в новинку принимать, а не отдавать. Будто сидит на противоположном берегу и смотрит, как к нему навстречу гребут руками и ногами, лишь бы реку переплыть и поближе оказаться. И ладно бы к нему проявляла симпатию роскошная пловчиха, так нет же, к нему катит яйца...       Чана все-таки мажет с алкоголя, раз он косится вниз. Как раз на яйца. Не свои.       — Как раз об этом. Об интересе, то есть, — он не узнает свой голос, и дело далеко не в интонации или глубине. — Я не, как бы сказать, чтоб не прозвучало гомофобно, хотя с чего бы этому вообще звучать гомофобно, если я толерантный, я, ну, ты знаешь…       — Не гей? — подсказывает Феликс.       — Не совсем то хотел сказать, но по смыслу то же самое, ахах, да… Я не гей. Вообще-то, я натурал.       — Для натурала ты подозрительно долго пялишься на мой член.       Пойманный с поличным, Чан тут же обращает внимание на что-то более безопасное. Например, на белые кудри, что скатываются по плечу, когда Феликс склоняет голову вбок и пытается не смеяться. Вряд ли «что-то безопасное» у него в принципе есть.       Чан поддевает языком щеку изнутри, сдерживая собственный смех. Неловко получилось.       — Это, кстати, тоже подозрительно.       — М?       — Это.       Взгляд плавно утекает наверх, на пухлые губы. Феликс прикрывает рот и очень-очень медленно толкается языком в щеку. Кожа натягивается и выступает небольшим бугорком, и у Чана язык не повернется сказать, что это не секси.       Это секси. Да, еще и как-то по-шлюшьи, но…       — У тебя привычка такая, я понимаю, но натуралы так при других парнях не делают. По крайней мере, если они их не хотят. А ты хочешь.       Свет в клубе отвратительный, размывает контуры многочисленных украшений Феликса, его браслетов и колец. Все мельтешит перед глазами.       А вот слова Феликса, несмотря на громкую музыку, очень четкие и врезаются в память.       — Ты ведь мог и не подходить, если тебе неинтересно, не так ли? И ты мог отшить меня сразу. Но ты этого не сделал, и это о чем-то говорит, Чан.       Ножки стула скрипят — Феликс ерзает, явно засидевшись, и уже давно пустой стакан отставляет подальше от себя. Чан понимает прозрачный намек еще до того, как ему говорят прямо:       — Можно не быть геем и хотеть другого мужчину. Ориентация — это вообще целый спектр, знаешь, со своими нюансами… Об этом можно долго разговаривать, но я хотел бы уже поехать отсюда. Если тебе нравится идея, можешь поехать со мной.       Ну что за предложение — сбежать с работы пораньше, чтобы обсуждать гейство, так еще и непонятно где. Дураку понятно, что «долгий разговор» не продлится более нескольких минут, хотя Феликс не столько соблазняет, сколько интригует.       — Правда, не знаю, достаточно ли ты натурал для такого, — нет, скорее подкалывает.       К черту.       Чан поедет.       Как минимум потому, что его эго уязвлено — он считает себя человеком умным, прогрессивным, и он определенно в курсе, что существуют, например, бисексуалы, пансексуалы, асексуалы…       В общем, ориентаций куча. И нет ничего страшного в том, что Чан причисляет себя к одной конкретной, даже если мысли в голову закрадываются неуместные. Может, как раз это Феликс и объяснит.       А если и у Феликса не получится, то придется отдуваться мини-бару в отеле, куда они сейчас заказывают такси.       В машине не хватает свежести, и это определенно их с Феликсом заслуга. Водитель тактично молчит на этот счет, только окна приоткрывает. Поток воздуха подсушивает блестящий испариной лоб, и Чан разрешает себе не думать. Типа, вообще.       Взбучка на работе, жаждущий всех подробностей Джисон, мелочи вроде оплаты счетов и уборки дома…       Все это достанется Чану завтрашнему, трезвому и ответственному. Сегодняшний Чан, знатно поплывший и одурманенный, позволяет себе расслабиться на заднем сидении машины и доехать до пункта назначения в полном неведении.       Все-таки Чан ошибся — на девчонку Феликс не похож. Максимум — на миловидного фембоя, и то с натяжкой, потому что все в нем выдает мужчину. Выдает равного. Такого, о котором и заботиться, в общем-то, не нужно.       Скорее сам Феликс позаботится: и с таксистом непринужденную беседу поддержит, будто она вообще кому-то сдалась, и построит глазки девушке с ресепшен, оплачивая номер за двоих, и вперед себя пропустит, как подобает настоящему джентльмену.       С последнего Чан особенно широко ухмыляется ноющими от поцелуя-укуса губами.       Губы, между прочим, были в порядке еще минуту назад. Просто джентльмен не сдержался и набросился на него в лифте.       Камера наверняка сняла все, и Чану едва ли стыдно. Если только за свой неосторожно брошенный стон. Феликс не мог промолчать, такой подлый и дразнящий.       — Уже? Потерпи до номера, там нас слышно не будет. Хотя… — он намеренно не договорил, оставляя Чана наедине с не озвученным продолжением. Лифт тихонько пискнул. — О, приехали. Так быстро.       Чан знаком с парой ребят, которые роняют пошлости направо и налево. Ну, те самые, по типу «трахну так — неделю ходить колесом будешь» или «голос сорвешь». Частенько так говорил он сам, гарантируя спутницам дрожащие от крышесносного оргазма ноги. И не сказать, что обещания пустые, он ведь правда старался.       Однако что-то зловещее проскользнуло в этом «хотя». Шею затянуло мурашками.       Чан своему предчувствию доверял.       Из лифта он вышел так, словно шагает в новую, неизвестно что для него приготовившую реальность. Он не смог найти название этому чувству, просто фиксировал, что меняется в его теле. Как грудь наполняется тяжестью, как шумно ноздри втягивают воздух.       Стук каблуков раздавался по всему коридору, пока Феликс не остановился напротив их номера и не открыл его ключом-картой.       Чан соврал бы, сказав, что задумался. Соврал бы, сказав, что в итоге отказался зайти внутрь и поехал домой.       На деле Чан зашел первым, уже зная, что Феликс смотрит на его вид сзади. Потому что он делал то же самое с ним.       Кожаные брюки скрипят от крепкой хватки, не дают нормально пощупать задницу. Хочется коснуться напрямую, проверить, есть ли там такие же очаровательные веснушки, что и на лице. И Чан обязательно проверит, но для начала нужно отлипнуть от стены, к которой он Феликса прижимает.       Волосы у него, кстати, не такие уж и мягкие. Пережженные краской, спутанные, зато достаточно длинные для того, чтобы намотать их на кулак во время поцелуя и оттянуть назад. В непосредственной близости, без бликов ламп и синевы клубной подсветки, Чану прекрасно видно, на какой острый прищур способен Феликс.       В следующую секунду задницу сжимают сильно, жадно, обеими руками. Чужими.       Чан охает от внезапности, задевая зубами нижнюю губу. Не то чтобы его никогда не лапали так пылко — лапали еще как, все-таки не зря он не пропускал день ног в зале, да и девушкам нравятся задницы, особенно тем, что на первый взгляд кажутся скромницами-тихонями.       Только вот ни одна из них не лапала задницу с желанием в нее войти, а вот с Феликсом ситуация неоднозначная.       — Испугался? — легко угадывает он, посмеиваясь и рук не убирая. — Расслабься, сюда не полезу, пока сам не попросишь.       — Смелое заявление, — в свою очередь фыркает Чан.       Несмотря на смешки Феликса, Чан более чем уверен — не попросит.       От чьей-то, заранее подготовленной, он никогда не откажется, а вот подставляться самому — табу. И хорошо, что Феликс это понимает, пусть и не перестает трогать.       Небольшие ладони — очередная обманка, ловушка для глупых и наивных — мнут задницу, бедра и вскоре перемещаются наверх, по широкой талии к груди. Чан помогает стянуть с себя жилет, морщась от того, как взмокла и раскраснелась кожа под ним. Практически то же самое, что в кожаных штанах без трусов щеголять. Он не проверял, правда, просто ему кажется, что приятного в этом мало.       К сожалению, Феликс о своем опыте не расскажет — Чан лезет пальцами под пояс его брюк и нащупывает резинку белья.       Детка умная, детку срочно нужно донести до кровати и разложить уже...       — М-м! — Чан скулит и обжигается в очередной раз, потому что Феликс — никакая не детка.       Феликс — обаятельный и наглый засранец, который устанавливает свои правила и неожиданно щипает вздернутый сосок. Слабо, не причиняя боли, но отчего-то Чана передергивает всем телом. Он застывает уязвимой глыбой, пока короткий ноготь невесомо обводит ареолу.       — Вообще никаких волос, — Феликс будто разговаривает сам с собой, не замечая, какое короткое замыкание происходит напротив, и ведет свободной ладонью вниз, по напряженному животу. — Как будто Кена трогаю. Внизу тоже гладко?       Чану требуется пара мгновений, чтобы сглотнуть вязкую слюну и дерзнуть в ответ:       — Так возьми и проверь.       — О, я проверю, даже не сомневайся, — рука взмывает вверх и подхватывает под челюстью, притягивая ближе. Глаза у Феликса смеются. — Что с лицом? Только не говори, что с тобой никогда не играли вот так… Я угадал? Бедняжка, тебе совсем не уделяли времени. Секс натуралов тако-о-ой скучный.       Издевка попадает прямо в цель — Чан дергает верхней губой, разрываясь между идеей хлопнуть по руке, ласкающей очевидно не те места, и осадить зазнайку для начала словесно, а затем — уже физически.       Впрочем, одно другому не мешает, так что желаемое осуществляется в порядке очереди. В процессе Чан добавляет новый пунктик и удобно располагает ладони на выразительной талии, ощущая, какая мокрая и горячая кожа под белой рубашкой Феликса.       Феликса шлепок нисколько не обижает.       Феликса шлепок раззадоривает.       Он откидывается назад, подпирая спиной стену, и часть его волос небрежно рассыпается по плечам. Бедра выступают вперед, зазывая сжать и наконец присвоить себе на эту ночь.       — Ты очень чувствительный, Чанни. И тут, — указательный и средний пальцы мелко вышагивают по груди Чана в последний раз. — и тут, — теми же пальцами Феликс касается виска, заботливо поправляя прилипшие волоски. — Нет, я серьезно, ты знал об этом? Партнерки вообще заботились о тебе?       — Что за вопросы такие? — Чан путается, не хочет признавать — смущается.       — Просто любопытно.       Что ж, насчет «долгого разговора» Феликс не соврал. Возможно, он правильно делает, задавая свои чудаковатые вопросы. Так хотя бы кровь не только к члену приливает, голова пытается думать.       Чан неопределенно бодает головой.       Заботились ли девчонки о нем? А разве не он должен сделать всю работу практически в одиночку? И это не прям жест доброй воли, ведь Чан гордится собой, когда под ним растекаются и кончают-кончают-кончают, пока не поплохеет оттого, насколько прекрасно им с ним было.       Правда, однажды было кое-что… непонятное. И Чан не любит это вспоминать, но Феликс ждет, причем весьма терпеливо, и смотрит внимательно, в самую душу.       Против такого взгляда не попрешь.       — М-м… Одна из тех, с кем я спал, в процессе решила, ну знаешь, типа пососать мою грудь? — волны фантомных поцелуев покрывают его кожу, и Чан вынужденно прикладывает свою ладонь к ноющим мышцам, словно стирая чужое прикосновение. — Было… странно, не знаю.       Конечно, движение Феликс замечает, но никак не комментирует.       — Странно-плохо или…?       — Или. Просто… странно и все.       — Есть у меня одна мысль, но тебе она не понравится.       Руки ненавязчиво разминают липкую от пота кожу. Подобный массаж Чан делает сам себе после тренировок, лишь бы боль побыстрее прошла.       Феликс, похоже, тоже разбирается, потому что смело накрывает своей ладонью чанову и вскоре — отталкивает, заменяя.       — Я думаю, — тянет он задумчиво. — что тебе очень приятно и стыдно за это, Чанни. Но это такая глупость, если честно. Что плохого в том, чтобы получать удовольствие вот так?       Категоричный в своих убеждениях Чан прикрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям.       Жарко. В номере правда душно, стоило открыть окно.       Грудь вздымается неровно, тяжело дышать нормально, естественно.       А соски… Они красные, они точно красные, потому что Феликс не перестает тереть и сдавливать их, мучая и не собираясь останавливаться.       А еще Чану так стыдно открывать глаза и проверять. Нет, ни за что.       Он скорее умрет.       Он задохнется.       — Разве может быть стыдно, когда ты такой хорошенький? — добивает Феликс шепотом на ухо.       Он хнычет.       Чан хнычет и жмурится. Вслепую утыкается лбом куда-то, предположительно в шею, и над головой лениво хихикают. Феликс перебирает пальцами так, будто играет на музыкальном инструменте. Это похоже на правду — его инструмент звучит превосходно, звучит жалко.       Чан и сам понимает, как выглядит со стороны. Он собирает крупицы гордости и сопит, касаясь губами нежной кожи:       — Х-хватит со мной… сюсюкаться. — чем-то смахивает на резкость, определенно успех. — Это унизительно.       — Но ты вынуждаешь меня сюсюкаться, Чанни. Скажи, все еще чувствуешь себя странно?       Ком встает поперек горла, мешая говорить. Проворная мелкая ладошка оставляет в покое грудь, и на долгий миг Чан скучает по ней, пока не получает новое сладкое прикосновение.       Феликс обжигает его щеку дыханием, когда коротко фыркает:       — У тебя даже не упал. — он сжимает крепче, массируя член через одежду. — Тебе точно хорошо, малыш. Пойдем на кровать.       Номер все-таки шикарный, — мимолетно проносится в сознании Чана, и это единственная адекватная мысль среди бурлящей каши. Упругий матрас прогибается под их общим весом. Голые плечи Феликса снова завладевают его вниманием, сразу за плечами следуют украшения на запястьях и шее, на которые Чан откровенно залипает. Одна из цепочек бьет по лбу, самую малость приводя в чувства, и губы сами собой растягиваются в ухмылке.       Он лежит под парнем. Он придерживает парня за узкие бедра, не давая упасть. И он возбужден настолько, что вот-вот взорвется, хотя еще толком ничего и не произошло.       Не так Чан представлял этот вечер. И это не жалоба. Просто констатация факта.       В лицо лезут волосы Феликса, и он их тут же заправляет за уши. Наклоняется еще ближе, кажется — сейчас поцелует, и Чан приподнимается на локтях, готовый поймать эти губы.       Не угадал — Феликс не целует, а спрашивает, на удивление деликатный и серьезный:       — Не передумал?       Чан осоловело моргает.       — Поздно как-то, сам так не думаешь?       — Вообще думаю, но кто тебя знает. Вы все сначала долго мнетесь, потом включаете крутых парней, а потом… снова мнетесь.       — Кто — вы? Я тут, вроде как, один. — он потихоньку приходит в себя, даже шутит.       Да что уж там, он что угодно сделает, лишь бы в желе не превратиться. Правда, Феликс все равно исправит это за долю секунды.       Благо, пока что Феликс выбирает улыбаться и говорить тем же спокойным тоном.       — Я имею в виду, псевдонатуралы. Думаешь, ты у меня первый такой?       Кожаные брюки снова скрипят — Чан неконтролируемо усиливает хватку, сжимая прячущуюся под одеждой мягкость. Конечно, Феликс слишком уверенно себя ведет и знает, на какие точки давить и какие слова подбирать, однако получать прямое подтверждение тому, что ты не первый и, вероятно, далеко не последний — досадно.       Феликс ведь у него в этом смысле первый, да Феликса он определенно запомнит. На всю жизнь.       В груди клокочет, и Чан ненавидит себя за реакцию.       К счастью, досада сменяется азартом — если он один из, то что ему мешает стать самым запоминающимся из всей массы?       Не раздумывая особо, Чан подтягивает Феликса так, чтоб его круглая задница прижалась точно к паху, и на пробу толкается бедрами навстречу. Медленно, настойчиво. Вверх — Феликс чуть подпрыгивает и упирается ладонями в голую грудь, на этот раз уже без цели завести, всего лишь хочет удержаться на месте. Вниз — дыхание сбивается, цепочка скользит по потной шее, подмигивая блестящим камнем у ключиц.       — Такой ответ тебя устроит?       — Еще как. — Феликс ерзает то ли в отместку, то ли усаживается удобнее.       Что ж. Чан с радостью направит.       Голос у Феликса низкий, но громкое «Чан!» вылетает растерянным писком. Не ожидая резких изменений в планах, он не осознает, что его только что опрокинули на спину, да так легко, словно он ничего не весит. К неопрятным складкам на простыни забавно прилипают мелкие светлые волоски, примагниченные и взъерошенные, и Чан аккуратно поправляет их рукой, нависая широким щитом.       Может, Чана и отвлекли маленькими пальцами, но с пути не сбили. И он сделает все, чтобы Феликс не просто пищал — хныкал, скулил и, если повезет, плакал.       Мутные глаза наливаются пониманием, а главное — наслаждением. Феликс не торопится показывать характер и укладывается под ним, приглашающе разводя ноги. Вид завораживает: взгляд из-под опущенных ресниц, покусанные губы, пока еще застегнутая и облепляющая тело в нужных местах одежда. Чан ведет кончиком носа по его щеке, будто пересчитывая крошку веснушек, и завлекает в новый, более развязный поцелуй.       Одна из причин, по которым Чан отказывался от секса в клубе — музыка. Чересчур громкая, отвлекающая, не дающая расслышать то, что так необходимо уловить сразу. Не басы должны ласкать уши, а тяжелые выдохи и вдохи.       Мычание.       Всхлипы.       Шорох ткани, особенно рвущейся — Феликс позже отчитает его за отлетевшие с рубашки пуговицы.       Слюна — его или своя, к черту, уже общая. Она мажет по губам, подчеркивая их красоту лучше дорогого тинта, и Чан слизывает ее языком, не в состоянии оторваться.       Грудь у Феликса совсем плоская, и на прикосновения к ней он реагирует иначе — стонет, конечно, стонет, но не теряется в пространстве. Распаляется скорее, жаждет продолжения и сам ведет ладонь Чана вниз.       И как же он разочаровывается, когда в одночасье Чан заводит его запястья за светлую голову и прижимает к матрасу. А хватка у него та еще, попробуй вырваться из плена мощных рук. Феликс дергается, но все тщетно.       — Блять, Чан! — он борется уже не так активно, и внутренний зверь Чана удовлетворенно рычит.       Правда, это вовсе не значит, что ему хватит. Ему мало.       — Что-то не так? — о, Чан знает, он видит и намеренно прижимает колено к натянутым в области паха брюкам. — С тобой играли так, Феликс? Что ты там еще говорил, м?       — Говорил, что ты подлый воришка, — огрызается Феликс.       — Ну нет, такого точно не было, я бы запомнил.       — Тогда скажу сейч… — колено давит настойчивее, и язвительность Феликса заканчивается протяжным стоном. — …да пошел ты, Чан.       Злорадный смешок рвется наружу. Разумеется, Чан пойдет. Он, вообще-то, никем и ничем не скован и волен делать все, что ему вздумается.       Например, он может нырнуть длинными пальцами под ремень, подцепив резинку трусов, и проследить, как Феликс сгорает от нетерпения. Или же может попробовать на вкус каждый интересный звук, целуя до такой степени, что губы пухнут и краснеют в тон мочкам ушей.       Похоже, Феликс любит целоваться и выкладывается на всю, несмотря на неудобное положение. Шея вытягивается, кадык ходит ходуном.       Залипательное зрелище.       — Да бля, — он ворчит, едва отодвигая голову, и горячее дыхание омывает подбородок. — сними их уже, ну.       Феликс стреляет глазами вниз, на ноги, будто Чан не догадывается и не страдает так же, как страдает он. Вообще-то, Чан давно бы разделся целиком и трахнул бы либо эту задницу, либо уж больно болтливый рот, но всему свое время.       Феликс отбился от рук — Чан фыркает, на секунду поднимая взгляд на их переплетенные руки. Неа, не отбился. — или, вероятно, никогда в надежные руки не попадал, так что ему реально нужно поучиться кое-чему. Манерам.       — Скажи «пожалуйста».       — …Чего?       — Ты все услышал правильно. Попроси мило, Ликси, и я раздену тебя.       — Я все еще могу укусить тебя, если ты забыл.       Угрожая, Феликс даже клацает зубами, и эффект от этого отрицать не получается — Чан на мгновение морщится, представляя, как его соски вновь пытают, но уже острыми клыками. Затем Чан обхватывает его шею свободной ладонью, мягко припечатывая к матрасу. Так, на всякий случай.       — Не стесняйся просить, детка, тебе очень идет быть вежливым и послушным.       Несмотря на хихиканье в конце, приказ его вполне серьезный. Большой палец ласково оглаживает сонную артерию, и почему-то думается, что Феликсу понравится асфиксия.       Более того — Феликс догадку подтверждает, облизывая подсохшие губы, и подчиняется. Действительно просит, не забывая «пожалуйста» и добавляя «спасибо», ведь Чан сдерживает обещание и бренчит ремнем. В первую очередь своим.       Его брюки стаскиваются легко, чего не скажешь о кожаных брюках Феликса — они поддаются крайне неохотно, но все же открывают медовые ноги. Мелкой щеткой Чан пробегается по пушистым икрам наверх, к острым коленкам. Становится любопытно, есть ли у Феликса какая-то интимная стрижка или типа того, раз он удаляет волосы только с подмышек.       А нет, еще ляжки у него гладкие. Если волоски и есть, то тонкие и прозрачные, иначе Чан бы заметил — очень уж внимательно он изучает эти упругие бедра, так любезно приподнятые для него. Феликс ничего не стесняется, не пытается прикрыться, наоборот — негодует, что белье до сих пор на нем, и лягает пяткой в бок.       — Ты застрял там? — пяткой прилетает во второй раз, в последний, потому что Чан ловит неугомонную ногу и закидывает на себя.       Лучше пусть виснет на нем, как коала, а не напрашивается на еще один урок послушания.       Касаться друг друга вот так, голой кожей, в тысячу раз приятнее. Чан мычит, довольный тем, как ноги Феликса обвивают его талию. Чем-то смахивает на причудливые объятия, хотя и от обычных объятий никуда не деться — Феликс дорожит каждым мгновением свободы и цепляется за мощную спину, ненароком царапая лопатки. Чан отзывается шипением.       — Не нравится? — спрашивает Феликс, постукивая кончиками пальцев по неглубокому следу. — Или нравится очень сильно?       Врать бессмысленно, тем более, что через тонкие слои белья наверняка чувствуется твердый член. Чан толкается сильнее, потираясь и выстанывая чужое имя. Он и не знал, что это так восхитительно ощущается. Правда, дрочить другому парню все еще как-то неловко.       Интересно, но голова работает таким странным образом, что мысль о Феликсе, который дрочит ему своей маленькой ладошкой, заставляет двигаться еще быстрее.       — Нравится, — признается Чан зачем-то, клюет губами куда-то в челюсть. — Очень нравится, продолжай.       — Как скажешь, Чанни.       Феликс ухмыляется так, будто замышляет что-то плохое, и ведет короткими ногтями вплоть до ямочек на пояснице. Чан ничего не может с собой поделать — он гнется в спине, воображая, какие красные полосы увидит позже в зеркале.       Под губами неожиданно мокро, и он промаргивается, прогоняя дымку возбуждения.       — Чанни так хорошо, что он напускал слюней. Держи рот закрытым, если не справляешься.       Чан молчит, пристыженный, и утыкается носом в подставленную шею.       Он хотел вести, хотел трахнуть и покорить, но ничего не выходит. Тело ведется на все слова и действия Феликса, и даже сейчас, когда с ним разговаривают таким тоном, оно выпускает новую порцию смазки.       Как школьник, блять. Как сопливая малолетка.       На ухо шепчут, задевая серьгу губами:       — Нашел еще одно твое слабое место. Об этом ты даже не догадывался, не так ли?       Нет, не так, совсем не так. Чан знал, ему делали массаж, его царапали во время секса, просто…       Просто никто из них не был Феликсом, и это дурацкое объяснение, но другого у Чана нет.       Чан кивает и получает невесомый поцелуй в висок.       — Хороший мальчик, Чанни.       Он чувствует себя большой неотесанной собакой, которую старательно вычесывает хозяин.       Он умирает от осознания, что эти жалкие звуки издает он сам.       Он напрягается, чувствуя, как Феликс переключается на его задницу, и как-то разочарованно вздыхает — Феликс не планирует щипать и сжимать. Всего лишь оглаживает и намеренно скользит между ягодиц, касаясь тугой дырки через трусы.       Глаза слипаются, в голове пусто и звонко. Чану хочется кончить, и кажется, что он может сделать это вот так, лежа сверху и принимая все, что ему дают.       Феликс дал бы кончить. Феликс бы назвал его хорошим мальчиком еще раз, может, поиграл с его грудью и разрешил кончить.       Господи, пожалуйста. Чан попросит, если придется. Он знает все волшебные слова.       — Ты такой саб, — смешок раздается сверху, но не над ухом. Гораздо выше.       Чан жмурится и открывает глаза. Сначала он видит белоснежный потолок, затем — лицо Феликса.       Разве они не?.. Когда они поменялись местами?..       Недоумение Феликс воспринимает по-своему, объясняя лениво:       — А, да мне просто лень со штанами было возиться, поэтому я на тебя все спихнул. Ты как? — он прихватывает за влажный подбородок и слегка вертит его голову влево-вправо. — Выглядишь, конечно, секси, но я переживаю, что переборщил. Как ты себя чувствуешь?       В копилку вопросов добавляется новый — как Феликс умудряется соблюдать баланс в этой неразберихе? Он выглядит как конфета — вкусная и сладкая, в аккуратной обертке, и от него ожидаешь нежности и заботы. И Феликс дает — гладит по росту волос, как щенка, подыгрывает Чану, пока вдруг не примеряет на себя роль властного и уверенного любовника, под чьей рукой прогибаешься и таешь.       Чан необходимо узнать, в чем его секрет, и взять пару советов.       Может, спросит после. Если доживет до утра.       — Хе-е-ей?       — М? Да, точно… Все круто, просто не, просто не ожидал, — он проводит ладонью по лицу, снимая остатки слабости. — И все-таки, как ты нас перевернул?..       Феликс либо фокусник, либо волшебник, третьего не дано. Сейчас он, практически без одежды, смотрится подтянуто и изящно — не шибко широкие, подкачанные плечи плавно переходят в тонкую талию и узкие бедра. У него, конечно, есть пресс и намек на мышцы тут и там, когда есть желание напрячь тело и продемонстрировать свои труды, но он явно не справится с Чаном.       Разве что с Чаном поплывшим, забывшимся в огненном рвении прижаться и…       — А, ты об этом, — Феликс не упускает возможности забраться сверху, ненароком выбивая из Чана случайный рваный вдох. — У меня шестьдесят три медали по тхэквондо. Если придется — заломаю тебя, не успеешь и глазом моргнуть.       — Оу, это… м-м, неожиданно, но многое объясняет.       Чан отнимает ладонь от лица и опускает ее на голую ляжку. Кожа белеет под подушечками пальцев, манит приласкать еще и еще, и Феликс приподнимается так, чтобы вздернутые спереди боксеры мелькнули перед лицом. Заметное мокрое пятнышко заставляет сглотнуть слюну.       У него член, так глупо напоминает себе Чан. Такой же, как и у тебя.       Ну, вряд ли прям такой же. Поменьше. На такой размер, наверное, и не жалуются особо. В смысле, такой член определенно растянет, но не сделает больно.       Глупые, глупые размышления. Чан качает головой и игнорирует немой вопрос. Он не будет говорить это, уж тем более не будет интересоваться. Только огладит выступающие тазовые косточки и коснется через трусы так, как совсем недавно касались его.       Феликс облизывается и подается вперед, навстречу руке. Он, вроде, предлагает что-то. До Чана звук не доходит, губы двигаются бесшумно, и он все равно соглашается.       Боксеры отправляются к брюкам и рубашке с жилетом.       Громкий вздох Чан не контролирует.       — Только не говори, что испугался.       — Я не боюсь членов, Феликс.       — Давно ли?       Очередная острота киснет на языке. Ничего, еще успеет осадить.       Чувствуя себя неопытным девственником, что, в целом, недалеко ушло от правды, Чан коротко облизывается и воплощает задуманное.       Член у него меньше, однако в ладони Феликса кажется большим. В дрожащей ладони Чана — средним, не менее впечатляющим. Головка блестит от смазки, и Чан потирает ее большим пальцем. Он любит так играть сам с собой, чуть давить на уретру и откидываться назад, ерзая затылком по подголовнику компьютерного кресла или подушке.       Приятно.       Видеть, как Феликс выгибается, опираясь на руки позади себя, приятно тоже.       Шальной пулей залетает идея коснуться поджатых яиц и отследить реакцию, но Феликс вдруг отступает и тянется к тумбочке у кровати. Чан непонимающе хмурится и привстает на локтях.       — Ты куда? — звучит он разочарованно, будто ему вручили подарок на День рождения и сразу же отобрали. Чан смеется со своей же шутки: — Боишься монстра под кроватью и ищешь ночник?       Не факт, что Феликс старался перехитрить его, отвлекая видом голой задницы, но именно это и случается — Феликс разворачивается спиной и нагибается, копаясь в ящиках, а Чан затыкается и засматривается.       Блять. У него реально там веснушки.       — Вот уебки, — бухтит Феликс, раздраженно задвигая ящик обратно.       Задница поднимается с кровати и направляется к разбросанной по полу одежде. Чан с трудом отводит глаза.       — Не нашел что-то?       — Ага. Секунду… — он достает из кармана брюк шуршащий квадратик и радуется находке, довольно ухмыляясь. — Столько денег за номер берут и жлобятся на резинки. Отстойный отель.       Чану безразлична судьба презервативов в номерах, просто ему нравится импульсивность Феликса и его мимика.       — Ну, слушай, откуда им знать, что сюда приезжают потрахаться?       — Мы приехали сюда ближе к ночи, Чан. Вдвоем. Пьяные. — Феликс хрустит пакетиком, сжатым в кулаке, и плюхается на матрас. — И ты был почти голым.       — Да, но что, если бы они не угадали с размером? Ты бы тоже жаловался.       — Это… ладно, это имеет смысл.       — Вот видишь.       Чан мягко отбирает презерватив и узнает марку, которую обычно берет. Или это все-таки его презик… Тогда Феликс наглый карманник.       В дополнение должна идти смазка, и ее ожидаемо не оказывается в номере. С собой у Чана тоже ничего нет, обычно хватало естественной. Закрадывается подозрение, что одному из них придется экстренно одеваться и бежать в первую попавшуюся круглосутку, и Чан уже готовится одеваться и спускаться. Лень, если честно, но так будет справедливо, раз Феликс сегодня подставляется.       В смысле, не сегодня, а с ним. Да, так правильнее.       Правда, Феликс перестает ворчать и заводит руку за спину вместо того, чтобы искать решение проблемы.       — Покажи пальцы.       — Что?       — Пальцы, говорю, покажи.       Чан перекатывается на левый бок и вытягивает кисть перед собой. На указательном пальце — серебряное кольцо, которое Феликса мало волнует.       Он кивает неясно чему, и рука за его спиной вздрагивает. С огромным опозданием Чан догадывается, что проблемы никакой и нет. Феликс жмурится, откидывая голову назад, и становится жалко, что рядом не стоит зеркало — Чан хотел бы видеть, как он растягивает сам себя.       Впрочем, ему ничего не мешает это сделать.       — Иди сюда.       Чан указывает на свои ноги и снова падает на кровать, на этот раз подтягиваясь к изголовью. Пятки упираются в матрас, белоснежная подушка подпирает спину. Еще бы одного красавчика сверху посадить, чтобы жизнь заиграла новыми красками.       К счастью, Феликс схватывает на лету и перебирается на ляжки. Он предусмотрительно разворачивается спиной, размещая ладони на крепких бедрах. Взгляд через плечо — скорее проверка, нежели желание что-то сказать.       Слова застревают в горле колючим комом. Словно зачарованный, Чан видит, как его ладони ложатся на круглую задницу.       Как они мнут и разводят ягодицы в стороны.       В конце концов, Чан видит, как раскрывается блестящий от смазки сфинктер.       Это не сравнится с текущей киской, но, возможно, сравнивать и не нужно. Нужно любить и то, и другое, такова его природа. Что-то там про спектр Феликс ранее говорил.       — Пять часов спустя, — смешным голосом отзывается Феликс и виляет тазом. — Ты только пялиться планируешь?       — Помолчи, прошу.       — Боюсь, если я буду молчать, ты заскучаешь и уснешь.       Нетерпеливость зашкаливает, и чужая рука плывет по оттянутой ягодице. Феликс издевается, водя пальцами по кругу, надавливая и вталкивая внутрь. Картина впечатляет и отчасти умиляет — Чан понимает, что такими короткими пальцами едва заденешь простату, и решает ему помочь.       Если вид задницы Феликса заслуживал отдельной похвалы, то ощущение того, как туго она сжимается и задерживает в себе, не желая отпускать, просто сносит крышу.       Феликс расставляет колени шире и опускает голову, едва щекочет волосами чаново колено. По стонам не разобрать, нравится ему или нет, и на всякий случай Чан переспрашивает, оставляя две фаланги в плену горячих стенок.       — Что за тупой вопрос? Смелее, ну… Да, вот так, — прилетает в ответ, и больше вопросов Чан не имеет.       На третьем пальце Чан задумывается, сильно ли страдают из-за шума их соседи. На четвертом — стоит ли вообще или так пойдет, и на мгновение опускает взгляд вниз. Он до сих пор не в курсе, как его член выдерживает все происходящее и продолжает твердо стоять.       Хотя, если Феликс продолжит трогать его через белье, то случится непоправимое.       — Что ты… Ах, ахах, что ты делаешь там? — Чан все-таки обращает внимание, потому что его трусы криво сползают на бедра.       — Пытаюсь оценить, разве не… Да подними ты свою задницу уже, я так не могу.       — Давай лучше ты приподнимешься, а я сам сниму?       Из-под вороха светлых волос раздается недовольное цоканье:       — Ну и какой в этом прикол…       — Прикол в том, что я сделаю легко и быстро, — Чан шлепает по левой ягодице, с удовольствием отмечая, как кожа наливается розовым и трясется от удара. Еще немного, и он не захочет эту задницу никому отдавать. — Не вредничай.       Неясно, как это работает, но смотреть за тем, как раздевается Феликс, было несколько сложнее, нежели раздеваться самому. Чан разрешает себе очередную небрежность, откидывая одежду в сторону, и шарит рукой по простыни.       Где-то тут же был…       — Это потерял? — невнятно интересуется Феликс, и Чан поднимает голову на звук.       Всякий раз, когда кто-то открывает презерватив зубами, в нем умирает что-то чистое и невинное. И всякий раз в нем рождается что-то грязное и похотливое, потому что член непроизвольно вздрагивает, прижимаясь к животу.       Феликс, должно быть, гордится собой.       А Чан, конечно, гордится им.       — Позволь мне?..       — Я сам.       Упрямый Феликс отказывается от предложенной помощи и подползает на коленях ближе. Ни разу не скромничает, сжимая член Чана в кулаке, и он снова напоминает себе, что Феликс — парень опытный, умелый, и так тупо удивляться его спокойствию. Еще тупее — злиться, представляя, сколько парней плавились и ждали, пока Феликс наденет на них резинку, направит их к растянутой дырке и       — О-ох, твою же, — Чан стонет, не ожидая, что на него так быстро запрыгнут.       и объездит. Феликс ведет руками по сухому торсу наверх, к забытым маленьким соскам, и уже выглядит затраханным, хотя принял в себя чуть больше половины и замер.       Чан не дает упасть, придерживая за талию, и говорит, пока есть силы шевелить языком:       — Не думал, что ты настолько… резвый? Не знаю, как это, м-м, описать.       — Просто не люблю ограничивать себя в удовольствии, не обольщайся.       Феликсу очень везет, что совесть не позволяет Чану торопливо протиснуться глубже. А может, он как раз на это и напрашивается, ведь следом за издевкой Феликс соблазнительно шепчет, наклонившись к заскучавшим без поцелуев губам:       — Но если тебя это заводит, то да, Чанни, я так сильно хочу тебя трахнуть. Только тебя.       С шумным хлюпаньем смазки Феликс опускается до конца. Чан понятия не имеет, сколько силы требуется, чтобы кататься на ком-то верхом, и его щедрые на ласку руки очерчивают проступающие от напряжения мышцы на теле. Он надеется, что его прикосновения помогут Феликсу расслабиться и привыкнуть, и его пальцы мягко мнут липкие от пота бока.       Феликс протяжно мычит, как-то страдальчески заламывая брови, и его становится немного жаль. Чан сцеловывает с губ каждый вдох и выдох, стараясь не двигаться и не причинять дискомфорт. Пятерня зарывается в волосы на затылке, массируя нежную кожу, и Феликс на пробу качает тазом.       Все еще туго, но уже не до искр перед глазами.       — Не спеши, — Чан клюет губами в покрасневшую щеку. — Я никуда не убегу.       — Еще бы ты, блять, попробовал, — а нет, искры все же сыплются.       Чана прошивает разрядом тока, и он откидывается назад, на влажную подушку. От него ничего не ждут — Феликс не нуждается в подсказках и поддержке, с каждым толчком чувствуя себя увереннее. Его бедра порой двигаются по кругу или выписывают восьмерку, и Чан подстраивается под его ритм — подмахивает до громких хлопков кожи о кожу, когда это необходимо, и замирает, если Феликс желает сбавить темп.       Совершенно неожиданно на шею Чана ложится ладонь, и он сглатывает слюну, которая тут же копится у него во рту.       — Ну какой же ты… — Феликс одаривает его теплой улыбкой и не заканчивает, вместо этого чуть сдавливая уязвимое место под челюстью.       Дыхание не так волнует Чана, как знание того, что на самом деле хотел сказать Феликс, и он просит сдавленным голосом:       — К-какой я?       — Хорошенький, — тем же тоном Феликс звал его «сабом», и Чан невольно стонет. — Да, Чанни. Ты умница. Так красиво и мило лежишь для меня, просто чудо.       Другая рука подозрительно медленно подбирается к груди, и тугая задница впускает его практически свободно, и эти ласковые словечки…       Чувств так много, они наполняют жарким потоком энергии изнутри, и Чан, опасаясь взорваться, перехватывает запястье Феликса раньше, чем он успеет сделать что-либо еще. Веки плотно смыкаются, и Чан протестует, отказываясь отпускать Феликса.       К своему же стыду, Чан не скидывает вторую ладонь с шеи и каменеет от одной только мысли о том, как непросто делать вдох.       — Ты опять стесняешься? — Феликс звучит как-то печально, будто принимая близко к сердцу такое отношение. — Я думал, мы уже разобрались, что это нормально и ты можешь оставить эти свои загоны…       — Да не в этом проблема, — перебивает Чан, смаргивая с ресниц цветные пятна.       — А в чем тогда?       — Ты правда не понимаешь?       — Ну… нет?       Феликс серьезен в своей недогадливости, пялится в ответ и прекращает двигаться, просто согревая член внутри. С этого Чана уносит еще сильнее. Он елозит затылком по подушке и объясняет неохотно, почти раздраженно:       — Я так кончу, Ликс. Я пытаюсь продержаться дольше, а ты все усложняешь, поверь мне.       — Чанни.       Он не собирается отвечать. Феликс зовет настойчивее, властно прихватывая за горло.       — В этом и суть, Чанни. Я хочу, чтобы ты кончил сейчас.       Дрожащие ляжки раскачиваются, постепенно набирают прежний темп. Чан охает, при этом не издавая никакого шума, лишь губы распахиваются буквой «о».       — Немного отдохнул и, — Феликс тормозит, невинно целуя приоткрытый рот, и откидывается назад. — и кончил потом много-много раз. Теперь уберешь руку?       Пару долгих секунд Чан гипнотизирует сжатое в его хватке запястье. Короткие ногти невесомо скребут по бледной груди, не настаивая, а предлагая.       Шорох простыни, на которую падает безвольная кисть, оглушающе тихий. Так звучит проигранная Чаном борьба с самим собой — тихо, практически жалко. Послушно.       — Ты умница, Чанни, самый лучший. Такой хороший для меня.       В ушах звенит, внизу живота тянет, и он тонет в нахлынувших ощущениях. В паху знакомо пульсирует, и пальцы, потирающие его вздернутые от ласк соски, лишь подталкивают его к краю. Что-то внутри рычит и упрямится, не желая сдаваться, но тело слабее, гораздо слабее. Он сам — слабый, управляемый и согласный на все, что предложит Феликс.       И если Феликс предлагает ему кончить первым, то кто он такой, чтобы протестовать.       Комната по краям рябит — во всяком случае, такую замыленную картинку показывают его глаза. Будто через толщу воды Чан слышит свой сдавленный голос и гулкое дыхание. Феликс продолжает объезжать его еще полутвердый член, уже заботясь о собственной нужде.       Так вот что ощущали те, кого Чан трахал. Они так же растекались и не могли собрать себя по частям.       Разве что его трахнули как-то особенно. Словами и, надо же, тугой задницей. Без проникновения.       Внизу снова ноет. Чан опускает взгляд. Скользкая головка елозит по натруженным мышцам груди, пачкая естественной смазкой все вокруг, и вскоре Феликс орошает раскрасневшуюся кожу полупрозрачными каплями.       — Не переживай, я сейчас вытру…       Феликс дышит тяжело, загнанно, и хватает край изгаженной их жидкостями простыни. Влага впитывается в ткань, и Чан хихикает, все еще находясь в какой-то прострации.       — Горничные нас возненавидят.       — Я тебя умоляю, их не испугаешь спермой.       Матрас прогибается сбоку, и Чан отводит локоть назад, приглашая в липкие объятия. Чуткий на запахи нос мгновенно улавливает нотки персикового шампуня.       — Я думаю, — рассуждает Феликс дальше, почесывая живот. — Хотя бы раз им приходилось отстирывать говно. В жизни не поверю, что никто здесь не обсирался.       — Фу, — Чан кривится. — Так стыдно, наверное.       — Ага. Так что прекращай переживать о сперме, это вообще лайтовый уровень.       Бесконечный поток бреда расслабляет, и Чан смыкает веки, задумавшись. Слегка клонит в сон, но он знает, что ляжет спать минимум через часа три, и на это есть две весомые причины. Первая — у него бессонница, а вторая…       Вторая лежит по правое плечо и выводит на его груди незамысловатые узоры пальцем.       — Ты все никак не угомонишься? — бормочет он.       — У тебя слишком чувствительная грудь, дай насладиться.       Чан шумно вздыхает и пробует вслепую разобрать, что на нем рисуют.       — Сердце?       — Ага. Самое банальное.       — Да… А это что? Солнце?       — Ты мне надоел, — Феликс цокает и щипает сосок, заканчивая свои игры. — Устал? Могу пропустить тебя в душ первым.       На щедрое предложение Чан еле слышно мычит.       — Душ — идея неплохая, но я не вижу смысла мыться, если мы опять испачкаемся.       Феликс уже показывал, каким может быть соблазнительным, милым и доминантным, но вот такого Феликса, по-настоящему изумленного и самую малость глуповатого, Чан видит впервые.       Губы растягиваются в ухмылке.       — Чего ты удивляешься? Сам сказал про «много-много раз».       — Ну да, но потом ты чуть не сдох, пока кончал, и я решил, что у нас гейм овер.       — Это… Я не понимаю, это ты так возмущаешься?       — Немного, — Феликс отползает, слабо хлопая ладонью по бедру. — Я успел расстроиться. Хотя, знаешь, ты уже совершил целый подвиг. Ну, знаешь, попробовал этот великий и ужасный секс с мужчиной.       На последних словах уже хлопают его самого — Чан небрежно замахивается и попадает по плечу. Феликс смеется недолго, искренне, и с горящими любопытством глазами интересуется:       — Как тебе, кстати? Я хочу знать все.       — М-м, мне понравилось? — Чан сам не в курсе, отчего интонация у него такая странная, и прикусывает нижнюю губу. — Правда, у меня у самого к тебе вопрос.       — Да?       Отголоски внутренней борьбы Чан давит твердой подошвой воображаемых ботинок и, наконец, решается.       — Каково это, когда тебя, ну, трахают?       Лучезарная улыбка Феликса превращается в загадочный оскал. Он приподнимается на локтях, чтобы взглянуть на Чана сверху-вниз и провести кончиком носа по его скуле.       — Ты уверен, что готов узнать ответ?       Похоже, ночь будет долгой и бессонной — Чан решительно кивает.