Крещение в лунную ночь

В последнее время у Итера совершенно не было времени на почту. Каждый день он отчитывался о выполненных заданиях и стоило только забрать вознаграждение, парень бежал по своим не менее важным делам, не давая Катерине ни слова сказать, а письма продолжали копиться, превращаясь из маленькой стопочки, уже в большую — такую, что бумага шуршала, как осенние листья под ногами, а чернильный запах смешивался с пылью и лёгким ароматом забвения. Девушке пришлось переложить их всех в коробку — деревянную, слегка скрипящую, с медной застёжкой, — подписав: «для путешественника». Буквы вывела жирно, с нажимом, будто хотела, чтобы он почувствовал этот упрёк даже через тысячу островов. Нод-Край был необычным регионом — таким, будто его собрали из обрывков снов: один остров — дышит мхом и древними рунами, другой — пахнет морем и старыми механизмами, третий — вообще шепчет тебе в ухо, если пройти мимо глубокой ночью. Блондину очень нравилось путешествовать по нему, ведь каждый его остров был совершенно разным — как страницы в книге, написанной без правил, — и гуляя по ним, парень все больше в этом убеждался. И порой, смотря на Остров Паха — с его серыми скалами, флагами Фатуи, развевающимися, как предупреждения, и патрулями, которые ходят повсюду, будто это не научная база, а действительно военный объект, — ему очень хотелось бы узнать, как он выглядел раньше, до того, как там появились Фатуи. Фатуи, что даже и не думали соваться на кладбище ночи, где, по слухам, обитали призраки. Гуляя мимо патрульных, Итер не раз слышал, как те сплетничали об этом кладбище, переговариваясь шёпотом, будто боялись, что их кто-то услышит. Все, как один, старались даже не смотреть на него, не то, что приближаться — глаза в пол, шаг в сторону, крестятся (хотя кто их знает, может это ритуал такой). А вот Итеру там нравилось. По-настоящему. Время от времени он приходил на кладбище и гулял, рассматривая надгробия — мраморные, потрескавшиеся, с выбитыми буквами, что когда-то были чёткими, а теперь — как воспоминания: стёрлись, но всё ещё значат что-то. Имена, титулы, прощальные слова — иногда трогательные, иногда странные («Здесь лежит Гаррик. Он любил сыр. И кошек. Особенно когда они не царапались»). Все это было памятью. Бессмертным наследием светоносцев — таких же, как Иллуги, только решивших, что пора поспать под камнем. Итер прожил уже очень много лет — столько, что жители Тейвата и представить не могут, — хотя многие забывали об этом, отказываясь наливать ему что-то крепче сока, будто он — вечный подросток с вечной проблемой «ну нельзя же!». Но смотря на всех, кто встретился в его путешествиях — весёлых, грустных, странных, бесстрашных, — он старался не думать о том, что большинство из его знакомых закончат так же… На каком-нибудь кладбище, которое со временем никто не будет посещать — кроме, может, ворон, да странного блондина с мягким взглядом и слишком тяжёлыми мыслями. Подобные мысли не редко посещали его, когда он приходил на кладбище ночи — особенно когда луна висела низко, а ветер шептал что-то в ухо, будто хотел рассказать секрет, — но тем не менее, он не хотел уходить оттуда, потому что чувствовал там некоторое умиротворение — такое, какого не найти ни в тавернах, ни в библиотеках, ни даже в объятиях случайных попутчиков. Сегодня был тот самый день, когда, погрузившись в самого себя — глубоко, как в старый сундук с воспоминаниями, — он не заметил тихие шаги и лёгкое шевеление сбоку, а когда наконец-то обратил внимание на хозяина этого места — того, кто ходит здесь, как дома, и чей фонарь светит мягче луны, — тот уже вовсю улыбался, разглядывая путешественника, будто только что нашёл потерянную вещь, которую искал целую вечность. — Итер снова решил посетить мою скромную обитель? — голос звучал, как шёпот ветра сквозь старые деревья — чуть насмешливый, чуть тёплый. — В последнее время ты частый гость, но, конечно же, самый желанный. Блондин вздрогнул — будто его застукали за чем-то запретным (например, за тем, что он опять сидит на чужом надгробии, как на диване), но тут же ответил мягкой улыбкой — такой, от которой даже камни начинают чувствовать себя немного живее: — Прости, Флинс. Проходил мимо и решил заскочить. Сегодня кладбище, какое-то слишком яркое. — И правда: луна светила, будто решила устроить концерт, а тени от надгробий танцевали, будто приглашая на бал. — Оно и не мудрено, праздник же, — ответил Кирилл и присел рядом, осматривая свой фонарь. — Праздник? — непонимающе переспросил Итер, наклонив голову в сторону — как щенок, которому показали новую игрушку, но не объяснили, как ею пользоваться. — Ну да. Один из важнейших православных праздников в снежной — Крещение. Никогда не слышал? Итер задумался. Он знал о некоторых необычных праздниках в Снежной от Аякса — того самого, кто празднует всё, включая «день, когда я не упал с крыши». Масленица — день, когда люди объедались блинами, пока не начинали кататься по снегу, и сжигали чучело. Иван-купала — день, когда люди обливали друг друга водой с криками «очищение!», хотя чаще это выглядело как месть за прошлогодний долг. И странный праздник третьего сентября, чьей сути он так до сих пор и не уловил — Тарталия только загадочно улыбался и говорил: «Это когда мир должен простить меня за всё. Особенно за прошлый вторник». Но вот об крещении он вроде не слышал, о чем и решил сказать: — Не слышал. И в чем же его суть? Флинс посмотрел куда-то в даль — туда, где была его родная страна, Снежная, — с её белыми крышами, дымом из труб, морозцем, щиплющим щёки, и женщинами, которые могут тебя и накормить пирогом, и отправить спать в сугроб за одну дерзкую шутку. — Снежная, довольно православная страна. В ней почитают церковь и ее традиции. И крещение, один из важнейших праздников. По сути он символизирует очищение, обновление и начало новой духовной жизни. Вода как бы освобождает от грехов, внутренне преображая человека, — ответил Флинс, а Итер задумался. — То есть это. Праздник так же, как и Иван-купала связан с водой? — спросил он, представляя, как Аякс плещется, крича: «Я чист! Я свят! Я освящён!» — Да, только это совсем разные праздники и смысл в них разный. Да и на Крещении надо не просто брызгаться, а серьезно окунуться в прорубь. В Снежной очень холодно и обычно на такое идут только самые отважные. ну или бесбашенные. — Флинс усмехнулся. Итер сразу же подумал о своем старом знакомом и усмехнулся — Аякс точно не пропустит подобного веселья. Он бы окунулся двенадцать раз, потом бы запел национальный гимн (свою версию), а потом бы предложил устроить конкурс: кто дольше продержится в воде — с наградой в виде очередного спарринга. — Значит очищение? — переспросил Итер и получив в ответ кивок, ухмыльнулся — так, как умеет только он: с лукавством, теплом и капелькой безумия. — Тогда пошли окунемся, Флинс. Это же праздник из твоей родной страны. — Но… — начал было тот, но его уже потащили к берегу моря — с энтузиазмом человека, который только что придумал, как сделать обычный день — незабываемым. В Нод-Крае вода была не столь холодная, как в Снежной, но тем не менее зимой градус неплохо так опускался — особенно вечером, когда солнце уходило, сменяясь на яркую луну. Конечно, для подобной шикарной затеи лучше было бы отправиться на хребет — где ветер воет, как драматичная опера, а снег ложится, как одеяло из иголок, — но блондин прекрасно знал, что Чудомирович ни за что не согласится на эту авантюру, а спрятавшись в свой фонарь, не захочет больше из него вылезать — а будет типо сидеть, как будто бы это обычный фонарь, в не парень, которому уже несколько сотен лет. — Итак. что нужно делать? — спросил Итер, когда они оказались около воды с обратной стороны входа на кладбище — чтобы их не увидели Фатуи, конечно же. — Надо окунуться в воду три раза с головой и перед каждым нырянием читать молитву, — ответил Флинс, на что блондин кивнул и посмотрел на него выжидающе: — Тогда раздевайся. Кирилл медленно повернул на него голову — как робот, у которого только что сели батарейки — и переспросил: — Что? — Я сказал: «раздевайся». Мне же надо увидеть как это должно выглядеть. Напялил на себя тонны одежды. Ты же не будешь окунаться в ней. Ты что, хочешь, чтобы ткань стала свидетелем твоего духовного пробуждения? — Мне кажется… Ты несколько не прав., — начал было Кирилл, но его уже повалили на землю — аккуратно, но решительно, — стягивая с него плащ, потом рубашку, потом… всё, что мешало встрече кожи с воздухом (и потом — с водой). Чудомировичу так сильно хотелось спрятаться в своем фонаре и больше из него не показываться — прямо сейчас, сию минуту, закрыть глаза и представить, что этого не происходит, — но он вытерпел. Потому что… потому что это был Итер. И потому что где-то внутри — очень глубоко — ему тоже хотелось этого безумия. Итер медленно раздевал его — не торопясь, будто изучал карту, которую раньше не видел, — касаясь своими пальчиками сначала одежды, а после и голой кожи Чудомировича — осторожно, как будто боялся, что тот исчезнет, если прикоснуться слишком резко. Наконец-то оставив его в трусах — и оценив свою работу по раздеванию с видом художника, закончившего шедевр, — блондин удовлетворённо хмыкнул, тут же стягивая с себя одежду и так же оставшись в трусах, подошёл к закрывающему глаза парню — красному, как помидор, которому только что рассказали анекдот про огурцы: — Флинс, тебе далеко не сто лет, хватит вести себя как девица на выданье, — фыркнул Итер, тут же рассмеявшись, так как ошарашенный Кирилл во все глаза смотрел на блондина — будто только что узнал, что мир круглый, а Итер — причина всех приливов. Да, тот знает и не такие выражения. Он вообще знает слова, от которых священники падают в обморок. — Итак, что дальше? — спросил Итер, взяв Флинса за руку и скрестил их пальцы, как будто скрепляя договор: «не сбегай». — Хочешь пойти вместе? — тихо спросил Флинс, будто боялся услышать «нет». — А кто нам мешает? — улыбнулся Итер, и в этой улыбке было всё: обещание, вызов, тепло и капелька безумия. Кивнув на это, Чудомирович сделал первый шаг к воде, ведя за собой парня. Это не была Снежная, это не была прорубь, да и холодно по сути не было — скорее, «освежает», чем «убивает». Вода ласково обняла ноги, потом колени, потом — пояс. — Первое Крещение было примерно в такой воде. И было на нём много людей. Это позже в Снежной появилась традиция окунаться в прорубь, — сказал он, когда они уже погрузились в воду по плечи — и дрожь по коже была не от холода, а от чего-то другого. От близости. От доверия. От момента. — Кому ты будешь молиться? — спросил Флинс. Его бог — он же его король — давным давно умер, а Колумбину он не считал той самой богиней, которой стоит отдавать поклоны — она и сама была не любителем подобного. Поэтому он не собирался молиться никому — просто окунуться, чтобы показать как это надо делать Итеру. — О, я знаю множество богов, — ответил парень, глядя на воду, будто там отражались лица всех, кого он знал. — Так что даже и не знаю. Наверное — никому. Как можно выбрать одного конкретного, когда лично знаком с каждым? Они все такие… занятые. И очень разные. Флинс кивнул на это — понимающе, без слов — и, взяв вторую руку Итера, заставив его посмотреть на себя — прямо в глаза, без отвода, без страха, — внезапно нырнул, утаскивая парня следом под воду. Вода была довольно мутная — совсем не как в Фонтейне, но Итер отчётливо разглядел в ней Флинса, который смотрел на него в ответ — с улыбкой, с которой он всегда смотрел на блондина. Потом он почувствовал, как его тянут наверх — глоток воздуха, как поцелуй жизни, — и снова погружают вниз, а потом ещё один раз — и наконец-то он сам тянет Чудомировича на себя, касаясь его губ своими. Целоваться под водой в Нод-Крае, в праздник крещения — это ли не чудесное времяпровождение? Это не просто очищение. Это — обновление. Это — начало. Это что-то намного большее… Они вынырнули — глотнули воздуха, как будто только что родились заново — и снова погрузились в красочный, крышесносящий поцелуй — такой, от которого луна на небе стала ещё ярче. Не зря Итер потащил Кирилла на обратную сторону острова — подальше от чужих глаз. Пусть мир спит. Здесь — только они. И вода. И луна. И момент, который никогда не закончится. Все грустные мысли давно покинули голову Итера — выметены, как пыль из старого дома, — и сейчас он думал только о том, что обязан снова окунуться в воду на Крещение в настоящей проруби в Снежной вместе с Кириллом в следующем году. Обязан. Даже если тот спрячется в фонаре и не захочет поехать вместе с ним. Плевать! Даже если придётся тащить его силой, он всё-равно сделает это.

***

Каждый год Итер получал тонну открыток от одного конкретного человека — того самого, кто считает, что «слишком» — это не про него. На которых тот во всей красе запечатлевал себя и свое окружение — обычно в самых нелепых, но эпичных позах. В этом году Аякс как всегда сделал шикарное фото в проруби — стоит по грудь, вода стекает по накаченным мышцам, будто боится задержаться, голубые глаза весело блистели, как лёд под солнцем, а на губах играла яркая улыбка — такая, от которой даже мороз отступает, а на обратной стороне его послание: «Очередное Крещение прошло на отлично. Я окунулся двенадцать раз, а потом меня попросили покинуть купель. В следующем году пойдем вместе! Жду тебя в Снежной.» Как жаль, что эта открытка, как и прочие — с пляжами, с фейерверками, с Аяксом верхом на медведе — так и не будет прочитана.