Курс на Арктику

Дыхание моря с палубы парохода ощущалось чистым, пронизывающим холодком открытой воды, с едва уловимым оттенком йода и влажной древесины. Было ясное, прохладное июльское утро. Солнце, уже набравшее силу, золотило свежевыкрашенные надстройки, но в тени у бортов еще держалась ночная свежесть. И, как будто по негласной команде, почти все население корабля, от капитана Воронина, степенно курившего у штурвальной рубки, до последнего кочегара-практиканта, высыпало наверх. Началось молчаливое паломничество к бортам, ведь каждый хотел вдохнуть этот новый воздух, увидеть мир, начавшийся за кормой. Аня стояла у леерного ограждения шлюпочной палубы, уперевшись локтями в холодный металл. На ней была простая рабочая блуза и юбка, на плечи накинута лёгкая вязаная кофта. Волосы, туго заплетённые в косу, уже слегка растрёпал свежий ветерок. Она смотрела, широко открыв глаза. «Заря» бодро шла на запад, огибая южную оконечность Карельского перешейка. Справа по борту тянулась невероятная, почти игрушечная страна. Шхеры. Бесчисленные гористые островки, точно брошенные великаном в изумрудную воду, каждый поросший до самой кромки скал густым, тёмно-зелёным ельником и соснами. Берега были дикие, крутые, местами обрывались в воду гранитными лбами, отполированными древним ледником. Ни огонька, ни дымка, ни признака жилья. Только скалы, хвоя, тишина и крики чаек, деловито сопровождавших корабль. — Красиво, — раздался рядом голос, низкий и узнаваемый. — Как будто край света. Аня не обернулась, лишь кивнула. Рядом, соблюдая почтительную дистанцию в полшага, к лееру прислонился Яков. Он был в тёмном свитере и простых брюках, руки глубоко в карманах. Его профиль, обращённый к берегам, был задумчив. — Да, — тихо согласилась Аня. — Совсем не похоже на Ленинград. Как будто попадаешь в сказку. — Или в самое начало времён, — добавил Яков. — Такие же берега у южного побережья Аляски. Такие же замшелые камни, такие же чёрные ели. Только там ещё орлы сидят на вершинах, как сторожа. Он помолчал, а затем, словно продолжая вслух свои мысли, спросил: — А эти острова… они пустые? Никто не живёт? Аня наконец оторвала взгляд от воды и посмотрела на него. В её глазах мелькнула тень чего-то сложного, не личного, а в исторической ретроспективе. — Раньше жили. Финны, карелы. Рыбачили, ставили срубы. Теперь… — она махнула рукой в сторону безлюдных лесов. — Теперь это ничья земля. Вернее, наша, но пустая. — Из-за войны? — уточнил Яков, понимая, о каком времени она говорит. О Гражданной, о том хаосе, что последовал за большевистским переворотом в 1917-м. — Из-за всего, — коротко ответила Аня, и в её голосе прозвучала не привычная ей идейная твердыня, а усталая констатация факта. — Граница теперь дальше, севернее. А эти шхеры… они как буфер. Толком ни нам, ни им. Финляндия ведь независима. И смотрит на нас, — Анна кивнула в сторону невидимой границы где-то за лесами, — мне кажется, без особой любви. Боятся. Мы для них, как медведь-шатун, который может повернуться в любую сторону. Яков внимательно слушал. Для него, выросшего в мире чётких границ и договоров, эта картина безлюдных, но политически заряженных берегов была новой. — Странное чувство, — сказал он. — Плыть так близко от чужой страны, которая вам не друг. И видеть только камни и деревья. Как будто сама земля затаилась. А у вас интересные рассуждения для коммунистки. — Это просто мои мысли, — пожала плечами Аня. Их разговор, тихий и доверительный, был нарушен движением на воде. Из-за мыса одного из островков выползло, пыхтя чёрным дымом, старое нескладное судно. Лесовоз. Высоко, почти невероятно, на его палубе были навалены правильные горы желтоватых, ещё не обтёсанных брёвен. За ним виднелся ещё один, и ещё. Целая вереница. — Наши? — спросил Яков. — И наши, и финские, и шведские, — сказала Аня, и её тон снова стал деловым, знающим. — Лес — главный товар этих мест. Везут в Ленинград, в Таллин, в Германию. Видите, тот, что под нашим флагом? — Она указала на ближайший гружёный пароход. — Это из Лодейного Поля или с Сортавалы. Карельская сосна. Лучшая для мачт и палубного настила. Яков наблюдал, как «Заря» и лесовоз сближаются. И тут произошла маленькая, но яркая деталь. На палубе лесовоза несколько человек в рабочих робах, завидя белый, нарядный корабль экспедиции, дружно помахали руками. С борта «Зари» им в ответ махнули несколько матросов и молодых учёных. Никаких флагов, никаких политиков. Просто братство людей, оказавшихся в одном море. Этот жест что-то согрел внутри Якова. Он перевёл взгляд с воды обратно на палубу «Зари». Картина местного общества здесь тоже постепенно проявлялась, как фотография в проявителе. Новые люди осторожно знакомились. Молодой радист что-то оживлённо доказывал двум механикам, те кивали, сверяясь с блокнотом. У трапа, ведущего в носовые трюмы, держалась особняком небольшая, сплочённая группа. Мужики в простой, но новой одежде, с серьёзными, обветренными лицами. С ними была беременная Софья, жена Коробейникова, и сам Антон Андреевич, что-то им объяснявший, водя пальцем по воображаемой карте в воздухе. Зимовщики острова Седой. Они уже были не просто пассажирами, а командой внутри команды, людьми с общей, очень конкретной и далёкой целью. Их взгляды были обращены не на живописные берега, а куда-то внутрь, в будущее, которое им предстояло построить на клочке земли посреди льдов. Яков посмотрел на Аню. Она тоже наблюдала за зимовщиками, и на её лице было выражение тихого уважения. — Им там, на острове, будет несладко, — тихо сказала она, больше себе, чем ему. — Но они выбрали это, — так же тихо отозвался Яков. — Как и мы все здесь. Их взгляды встретились. Это был не тот восторженный взгляд с вечера собрания, а сдержанный, тёплый, полный взаимного понимания. Они оба стояли на пороге одного пути, оба видели и красоту, и сложность, и тяжесть, которая легла на плечи каждого. Свисток на мостике пробил две короткие, бодрые трели. Пора было спускаться на завтрак, а затем — к своим обязанностям. День, первый по-настоящему морской день, вступал в свои права. Аня оттолкнулась от леера, поправила кофту. — До завтрака ещё полчаса, — сказала она деловым тоном, но в уголках её глаз оставалась мягкость. — Пойду проверю, как мои приборы перенесли качку. — А я пойду мучить вопросами механиков про их чудо-станок, — улыбнулся Яков. — Удачи, Анна. — И вам, Яков Платонович. Она кивнула и пошла к трапу, ведущему вниз. Штольман ещё немного постоял, глядя, как её стройная фигура скрывается в проёме двери, а потом повернулся лицом к ветру. Лесовоз уже остался позади, шхеры медленно уплывали за корму. Впереди простирался безбрежный простор Финского залива, а за ним — Балтика, Северное море, и вся неведомая, манящая и пугающая Арктика. Он глубоко вдохнул солёный воздух. Путь продолжался. ——— После завтрака, который прошёл в том же деловом, но уже более привычном ключе, жизнь на «Заре» начала обретать свои будничные ритмы. И эти ритмы оказались не только в ленте барографа или в равномерных ударах машины. Они начались со ступенек, ведущих в твиндек, где Аня столкнулась нос к носу с Ильёй Леонидовичем Болдыревым, с новым заместителем Лисина по научной работе. Человек он был сухопарый, быстрый, с вечно озабоченным лицом и блокнотом, который, казалось, прирос к его ладони. — Товарищ, ваша фамилия Иванова? — отрывисто спросил он, даже не глядя в блокнот. — Да, — кивнула Аня, внутренне приготовившись к вопросу о метеосводке или списках. — Отлично. Я назначил вас в бригаду доктора Никитина. На сегодня вам дано задание — перебрать лук. Аня на секунду замерла. Её мозг, настроенный на синоптические карты и расчёты дрейфа, выдал ошибку. — Лук?! — переспросила она, не веря ушам. Голос прозвучал выше обычного. — Ну, да, — Болдырев хмуро уставился на неё, словно она спросила про таблицу Менделеева. — Кроме вас в бригаде товарищи Лодва и Сухарев. Позже подойдут помощники. Место работы — кормовая палуба. Всё ясно? Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал дальше, выкрикивая чью-то другую фамилию. Аня осталась стоять на ступеньке. В голове пронеслось: «Я инженер-метеоролог, я ответственная за воспитательную работу… лук?» Но это недоумение длилось не больше трёх секунд. Вслед за ним пришло осознание, ясное и твёрдое. Она вспомнила вчерашнюю речь Лисина, вспомнила общую атмосферу собравшейся на палубе команды. «На «Заре» не может быть «праздных пассажиров»! Каждый должен выполнять какую-то маленькую часть общей большой работы». И каждая мелочь, тот же лук, приобретала в условиях долгого, трудного похода особое значение. Это была простая, железная логика выживания в коллективе. И она её приняла. «Итак, где же он, этот лук?» — мысленно повторила Анна и направилась к корме. Там, на открытой палубе, под присмотром вездесущих чаек и под ритмичный шум волн, разрезаемых форштевнем, её ждало зрелище, достойное кисти какого-нибудь художника-соцреалиста. В тени надстройки палубы громоздились огромные сетчатые мешки и целые горы репчатого лука. Золотистые, фиолетовые, с перламутровой шелухой и уже кое-где с предательскими тёмными пятнышками гнили. Рядом стояли пустые ящики с надписями мелом: «1 сорт», «2 сорт», «3 сорт» и отдельно — «На выброс». Уже сидели на перевёрнутых ящиках и работали, перекидываясь редкими фразами, два научных работника: пожилая, суровая на вид Мария Лодва (зоолог, как позже выяснилось) и молоденький, веснушчатый Вадим Сухарев (радист). — Прибыло пополнение, — без особой радости констатировала Лодва, косясь на Аню. — Ага, — бодро отозвался Вадим. — Садись, Иванова. Бери мешок, начинай сортировать. Первый сорт — твёрдый, чистый, без пятен. Второй — с небольшими дефектами, но ещё крепкий. Третий — мягковатый, но ещё не гнилой. Всё, что пахнет или течёт — за борт, чайкам на радость. Аня, не говоря ни слова, скинула кофту, закатала рукава и опустилась на свободный ящик. Движения её поначалу были неуверенными, но скоро она втянулась в простой, почти медитативный ритм: взять луковицу, сжать, оценить, очистить от верхней шелухи, бросить в нужный ящик. Запах стоял едкий, щекочущий нос. Работа была монотонной, но на свежем воздухе, под солнцем и с видом на уходящую вдаль синюю воду, она не казалась каторгой. Скорее, странной, но необходимой инициацией. Не прошло и получаса, как к их импровизированному конвейеру подошёл ещё один человек. Аня, увлечённая процессом, заметила его только по тени, упавшей на кучу лука. Она с улыбкой подняла голову. Яков стоял, засунув руки в карманы, и с лёгкой, изучающей улыбкой наблюдал за процессом. На нём была та же тёмная водолазка, рукава закатаны до локтей. — Бригада мастеров луковых дел? — спросил он. — Именно, — фыркнул Вадим. — Вступай в ряды, товарищ Штольман. Места хватит. Яков не заставил себя просить дважды. Он молча нашёл свободный ящик, перевернул его, сел рядом с Аней и без лишних слов протянул руку к ближайшему мешку. — Вам не нужно этого делать, — автоматически сказала Аня. — Это не ваша… — Моя, — спокойно перебил Штольман, уже очищая первую луковицу ловким, привычным движением. В его больших, сильных руках работа выглядела почти изящно. — Я тоже не праздный пассажир. Я много что умею делать по хозяйству. На Аляске в долгую зиму всякая работа в доме — общая. Аня хотела что-то возразить, но увидела его сосредоточенное, деловое выражение лица и поняла, что спорить бесполезно. Да и не хотелось. Присутствие Якова было… приятным. Простым и естественным. Работа закипела с новыми силами. Вскоре к ним присоединился и сам доктор Никитин — невысокий, подвижный, с добрыми глазами за стёклами очков. Он не столько работал, сколько заведовал, воодушевлял и просвещал. — Молодцы, молодцы! — приговаривал он, расхаживая между ящиками. — Фундамент здорового питания закладываем! Вы даже не представляете, товарищи, какую драгоценность в руках держите. — Он взял крепкую золотистую луковицу и поднял её. — Лук репчатый! В условиях Арктики — это не просто приправа. Это концентрат здоровья! Фитонциды, которые убивают гнилостные бактерии. Витамин С, которого нам всем будет остро не хватать. Стимулятор аппетита и защита от цинги. Опыт прошлых зимовок, в том числе папанинцев, показал: тот, кто ест лук регулярно, меньше хандрит и реже простужается! — А запах? — скептически спросил Вадим, морща нос. — Запах? — доктор Никитин махнул рукой. — Пусть пахнет! В общем жилье, поверьте, найдутся ароматы и покрепче. А польза — неоценима. Мы его будем добавлять практически во всё: в супы, в тушёнку, в каши. Так что ваша работа, товарищи, она стратегическая! Яков, слушая, улыбался. — У нас на Аляске с овощами туго, — включился он в разговор. — Свой, выращенный в грунте, только коротким летом, через рассаду, да и то если повезёт с погодой. В основном весь овощ привозной из Сиэтла или Ванкувера. Картофель, морковь, лук. Храним в подвалах, засыпаем песком. А если свой вырос — то в пермафрост, в вечную мерзлоту, закапываем поглубже. Натуральный холодильник. Только выкопать потом нетривиальная задача. — А из чего суп варят, если мало овощей? — поинтересовалась Аня, откладывая в сторону гнилую луковицу. — Из мяса, — просто ответил Яков. — Оленина, лосось, тюлень. Затем крупы. Сушеные овощи. Жирно, сытно. И из съедобных кореньев, которые инуиты знают. Но лук… да, лук ценили всегда. Консервированный, сушёный. Пачка сушёного лука в подарок — это у местных была настоящая роскошь. Сейчас с едой попроще. Они работали и болтали. Работа шла быстрее. Лёд формальностей и неловкости между новыми знакомыми таял быстро. Мария Лодва рассказала, как однажды на Новой Земле медведица с двумя медвежатами разорила их склад с репой, и пришлось неделю есть одну солонину. Сам доктор Никитин, воодушевлённый, строил планы: — До острова ещё далеко, дел у нас на пароходе пока маловато. Вот почистим лук, примемся за помощь камбузу, за уборку спардека… Потом картошку будем перебирать. Скучать не дадим! И это не звучало как угроза. Звучало как общее дело. Аня ловила себя на том, что улыбается. Просто так. От простой работы, от солнца, от смешной истории Якова о том, как его пёс Норд однажды утащил и закопал полмешка картошки, приняв его за дичь. Она взглянула на Якова. Он, уловив её взгляд, подмигнул, демонстративно бросая в ящик первого сорта идеально чистую луковицу. «Первый сорт, капитан!» — сказал он с комической серьёзностью. Аня рассмеялась. Этот смех, девичий, звонкий и непринуждённый, удивил её саму. Разве она так умеет? Анна не помнила, когда смеялась так в последний раз. Так, под щебет чаек, под басовитый гул машины, под едкий и добрый запах лука, прошёл их первый общий рабочий день. День, который начался с недоумения, а закончился чувством причастности и странной, простой радости. Когда мешки с луком были наконец разобраны, а ящики аккуратно сложены в сторону, Аня выпрямила затекшую спину и с удовлетворением посмотрела на результат. Ладони горели, пальцы пахли так, что, кажется, этот запах въелся навсегда. Но на душе было светло и спокойно. Она сделала что-то реальное, осязаемое для общего дома. И сделала это рядом с Яковом. ——— Вечерняя зыбь Балтики была нежной и убаюкивающей. «Заря» мягко покачивалась, словно огромная колыбель, а гул её машин превратился в далёкий, привычный уже фон. Длинный полярный день наконец угас, сменившись глубокими синими сумерками, в которых палуба, надстройки и снасти теряли чёткие очертания, растворяясь в бархатистой темноте. Спала почти вся команда — кто от непривычной усталости после первого полного дня моря, кто, как матросы, по графику вахт. Аня не могла уснуть. Физически тело ныло от непривычной работы, спина напоминала о часах, проведённых в согбенной позе над ящиками, а подушечки пальцев ещё жгло от едкого лукового сока, и это несмотря на тщательное мытьё. Но не это мешало сну. В голове, будто на киноплёнке, прокручивался день. Невероятные, почти кукольные шхеры утром. Запах сосны и солёного ветра. А потом — корма, ослепительное солнце на белой палубе, и эти огромные сетчатые мешки, набитые луком. Она снова слышала голос доктора Никитина, его восторженную лекцию, которую он читал, расхаживая меж ящиков: «Лук репчатый! В условиях Арктики — это концентрат здоровья! Фитонциды, которые убивают гнилостные бактерии. Витамин С, защита от цинги!» И свой собственный, глупый вопрос, от которого теперь было слегка стыдно: «Лук?!» Но ярче всего в памяти всплывало другое. Тень, упавшая на кучу луковиц. И его голос, спокойный и тёплый: «Бригада мастеров луковых дел?» Яков, без лишних слов садящийся рядом на перевёрнутый ящик и протягивающий руку к мешку. Его категорическое: «Мне не нужно…» — « Я тоже не праздный пассажир». И потом рассказы Якова, которые делали монотонную работу лёгкой и почти весёлой. Анна снова улыбнулась в темноте, вспоминая, как он, с комической серьёзностью, демонстрировал ей идеально очищенную луковицу: «Первый сорт, капитан!» И её собственный смех, который вырвался наружу так неожиданно и свободно. Беспокойство, томление, какая-то сладкая и тревожная тяжесть в груди заставили её подняться. Накинув на ночную рубашку лёгкий халат, затем длинную теплую кофту, Анна в тапочках, стараясь не стучать, выскользнула из каюты и направилась в твиндек — просторное помещение под палубой, где днём кипела жизнь, а ночью царили тишина и рокот машин. Там, в самом конце, был большой, круглый иллюминатор. Она подошла к нему и прижалась лбом к прохладному, толстому стеклу. Снаружи была кромешная тьма. Лишь иногда под самым бортом, в кипящем следе корабля, на мгновение вспыхивали и гасли фосфоресцирующие зелёные блики — ночное море брызгало солёной пеной в тёмные глаза иллюминатора. Полная, абсолютная оторванность от земли. Их вторая ночь вдали от твёрдой земли… Шаги за спиной были такими же осторожными, как её собственные. Она вздрогнула, но не обернулась. Она узнала это присутствие ещё до того, как он остановился в шаге от неё, слева. — Не спится? — тихо спросил Яков. Его голос в полумраке казался глубже, мягче. — Нет, — так же тихо ответила Аня, не отрываясь от созерцания черноты. — Слишком много впечатлений. И… пахнет луком. Даже здесь. Штольман тихо рассмеялся. — Это стойкий аромат. На Аляске после разделки лосося руки отмываешь неделю. Но это честный запах работы. Они стояли рядом, плечом к плечу, глядя в одну и ту же непроглядную темноту. Корабль мягко кренился на зыби, и они вместе, не сговариваясь, немного покачивались, находя точку равновесия. Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, всем тем, что они не решались сказать. — Спасибо, — вдруг сказала Аня, всё ещё глядя в иллюминатор. — За то, что помогали сегодня, Яков. Вы ведь могли не приходить. — Мог, — согласился Штольман. — Но я запомнил, что сказал доктор Никитин. Про стратегическое значение лука. Он снова рассмеялся, коротко и смущённо. — А я была поражена технологиями хранения овощей в вечной мерзлоте, — улыбнулась Аня. — Да, это умно. Но скучно по сравнению с вашим доктором. У нас нет такого энтузиазма. Просто… необходимость. Научишься хранить каждый овощ, каждую банку, когда ближайший магазин — в тысяче миль. Яков говорил о быте, о выживании, но в его словах не было тягости. Была спокойная уверенность человека, который знает цену простым вещам. Эта уверенность сейчас, в темноте качающегося корабля, была таким же якорем, как и его присутствие рядом. Аня почувствовала, как по её рукам, обнажённым под халатом, пробежали мурашки. От ночной прохлады, доносившейся сквозь стекло. Или от чего-то ещё. Она слегка поёжилась. Это движение Яков заметил. Он видел, как её плечи напряглись под тонкой тканью. Мгновение нерешительности, растянувшееся в тишине, нарушаемой только гулом машины. Потом Штольман, не говоря ни слова, сделал полшага вперёд. Не оборачивая Анну к себе, оставаясь сзади и чуть сбоку, он осторожно, почти невесомо положил свои ладони ей на предплечья. Его прикосновение было тёплым, сухим, крепким, но не сжимающим — просто лёгкий, защитный кокон, точка опоры в качке. Аня замерла. Вся её внутренняя сущность, привыкшая к стене и отстранённости, на мгновение окаменела. Но не от страха или отвращения. От неожиданности этой простой, молчаливой заботы. Анна не отстранилась. Не сделала ни малейшего движения, чтобы освободиться. Наоборот, её тело, будто само собой, расслабилось, слегка откинувшись назад, приняв эту опору. Они стояли так, соединённые этим почти невидимым жестом, и смотрели, как в чёрной воде за стеклом то возникают, то гаснут призрачные зелёные искры. Ни слова. Ни объяснений. Ни намёков. Было только трепетное, невинное чувство близости, выросшее из дневного совместного труда, из смеха над луком, из историй об Аляске и вечной мерзлоте. Оно было сильнее и чище любой страсти. Это было чувство, что в этой огромной, тёмной, незнакомой вселенной моря и льда, в которую они плыли, есть другой человек, который понимает. Не обязательно про прошлое или тайны. Просто понимает саму суть этого момента, тишину, покачивание, солёный ветер и едкий, честный запах лука на пальцах. Прошло несколько минут. Или полчаса. Время в таком молчании теряло счёт. Аня первая тихо выдохнула, нарушая заклинание. — Мне пора, — прошептала она, и её голос звучал хрипловато от долгого молчания. — Завтра… наверное, снова будут какие-нибудь стратегические запасы. — Наверное, — так же тихо отозвался Яков. Его руки мягко разжались, освобождая её предплечья, но тепло от них ещё оставалось на коже. — Спасибо, что… не прогнала. Она наконец обернулась, чтобы посмотреть на него. В тусклом свете аварийной лампочки его лицо было смутным, но глаза ловили скудный свет и отражали его — тёплые, серьёзные. — Спасибо вам, — сказала она уже твёрже, но всё так же тихо. — За сегодня. И за… сейчас. Она не стала ждать ответа, боясь, что любое слово разрушит хрупкую магию. Повернулась и быстро, почти бесшумно, скользнула в темноту коридора, ведущего к каютам. Яков остался стоять у иллюминатора. Он поднял руки, те самые, что только что лежали на её руках, и несколько секунд смотрел на них, словно пытаясь запечатлеть ощущение. Потом медленно сжал в кулаки, как бы сохраняя тепло. В ушах ещё стояла тишина, но внутри всё пело. Не было бури, не было смятения. Было ясное, мощное и очень тихое чувство, которое поднималось откуда-то из самой глубины, согревая изнутри. Предчувствие любви. Не мимолётного увлечения, а чего-то настоящего, большого, того, что прорастает медленно — из общего труда, из молчаливого понимания, из щепотки соли на губах и запаха лука на пальцах. Он ещё раз посмотрел в чёрный иллюминатор, где мелькнула очередная зелёная искра, и пошёл к себе. В каюте сосед Геннадий храпел свою неизменную, размеренную песню. Яков забрался на верхнюю койку, лёг на спину и закрыл глаза. Под ритмичный храп и гул машин он засыпал, и на пороге сна ему снова чудился смех Ани над ящиком лука и мимолётное, доверчивое прикосновение её спины к его ладоням в темноте твиндека.