Где-то среди льдов, среди степей...

Он просыпался не сразу, а постепенно, болезненно. Сознание возвращалось тягуче и медленно, словно не хотело находиться в реальности. Голова закружилась. Архи приподнял киль и крылья, силясь сфокусировать взгляд. Перед ним, в углублении изо мха и лишайников, собранных у прибрежных скал, среди клочков его собственного пуха, лежали два яйца. Он осмотрел сумрак своей ячейки. Грубые стены ледяной пещеры, подёрнутые инеем. Скудный свет, пробивающийся сквозь завесу из сосулек. Всё было на месте. Всё, кроме тишины. Тишины внутренней, той, что должна была быть наполнена спокойствием... Снаружи, как всегда, выл ветер, и трещал мороз. Он осторожно, почти робко, коснулся внутренней связи, Массива. Вместо знакомого, тёплого, близкого мыслеобраза спокойной уверенности и заботы, которую излучала пара, — его встретила лишь глухая пустота. Безмолвие. Лишь далёкий, монотонный гул общего сознания «арктического» племени, тяжёлый и ненасытный. Гул мягко, но неумолимо тянул его разум обратно, в объятия покоя, в сон.

Успокаивал...

Архи вздохнул через ноздри на краю морды и со свистом выдохнул обратно. Струя тёплого воздуха ударила в холод, и пар мгновенно застыл, оседая на его пернатой бороде крошечными острыми кристалликами. Он перестал звать. Постепенно приходило понимание. Он остался один с кладкой. Один на краю мира, в ледяном царстве, где ночь пала на землю на пол года. Он осторожно опустил голову, коснувшись обнажённым чешуйчатым краем своей челюсти скорлупы. Передал слабый, едва теплящийся мыслеобраз – бледно-голубое свечение нежности и обещания охранять. Яйца отозвались еле уловимой вибрацией смутным, спящим ответом жизни внутри. Тогда он снова улёгся, накрыв кладку телом, распластав свои четыре крыла-одеяла. Чёрные кончики перьев сливались с тенями пещеры. Он закрыл бледные глаза. Но перед тем как сон снова поглотил его, он уловил другой звук. Не изнутри, а извне. Сквозь вой ветра пробивался другой гул, низкий и зловещий. Это была та самая жуткая буря, что уносила с собой жизнь. И в этом гуле, сквозь слои льда и времени, к нему прорвался обрывок чужого кошмара, вспышка отчаяния, летящая по небу. – Эхо тревоги, донесённое ветром из другого мира, из Гнезда, что парило над тёплыми морями. Снежный архи вздрогнул, но не открыл своих глаз. Он лишь плотнее прижался к яйцам, стараясь согреть их в надвигающемся холоде, и позволил тяжёлому дыханию Массива унести себя обратно в забытье, забирая с собой зародившееся семя ледяной тревоги. Ему снова снился полёт. Но не над над бескрайними, молчаливыми полями льда, под сиянием холодных, немигающих звёзд... А над океаном. И где-то вдали, на самом краю этого сна, он видел своих собратьев, смотрящих на него издали.

***

Настойчивый голод, наконец, заставил его действовать. Он дождался, когда на его зов о помощи ответят. Прошло какое-то время, и в узкий проход, сбивая сосульки, втиснулся другой архи, сородич из дальнего тороса. Тот влетел, едва не задев крылом стену, и сел рядом, тяжело дыша. От него не пахло добычей или теплом полупереваренной пищи. Лишь холодом. Они молча коснулись друг друга мордами в приветствии. Простые чёткие мыслеформы на миг зависли меж ними: усталость, пустота, долг. Сородич двинулся к яйцам, чтобы занять его место, отдавая в обмен лишь один ясный импульс: «Лети». Архи выскользнул наружу. Холод ударил в незащищённые веки, но тело, отяжелевшее от долгого лежания, жаждало движенья. Он рванул вверх, четырьмя крыльями разгребая ледяной воздух; вышел в пространство над тундрой. Внизу лежало сумеречное, белое, изрезанное ветрами царство. Он видел медлительные тени огромных шестипалых существ, покрытых слоем пуха и волос, шевелившихся на ветру. На них он даже не смотрел. Его цель была мельче. Он снизил высоту, скользя вдоль застругов снега. Глаза, приспособленные различать малейшее движение в однообразной белизне и тьме, выхватили из тени сугроба резкое шевеление маленького существа, торопливо пробирающееся к норе. Архи сгруппировался и рухнул вниз, почти не делая взмахов. Приземление было жёстким, с хрустом снега под когтями задних лап. Один точный удар челюстей и шевеление прекратилось. Он заглотил добычу целиком, ощутив первую волну спасительного тепла в зобу. Потом была вторая тварь, на льду у поймы застывшей реки. Потом третья... Он уже отрывал кусок мяса от последней тушки, когда краем зрения заметил движение сзади... Быстрый, чёрный силует, пронёсшийся с резким, скрипучим криком. Маро. Мелкий хищник-падальщик, вечно кружащий в надежде отбить чужую добычу. Маро снова пронесся рядом, с голосистым, назойливым воплем, который должен был отвлечь, заставить архи вздрогнуть и отступить. Архи резко выпрямился, бросил полуобглоданную тушку в снег и, развернувшись всем телом, зашипел. Звук вышел из самой грудины. Низкий, вибрирующий, наполненный таким немым обещанием насилия, что Маро, сделав ещё один неуверенный круг и взмахнув своей одной парой перепончатых крыльев, отступил. Архи выждал, пока тот не скрылся за гребнем снежного бугра. Потом доел своё. Тепло, наконец, разлилось по телу, прогнав ледяную оцепенелость конечностей. Он отряхнулся, сбрасывая с перьев снег и капли крови... взглянул в сторону своей ледяной ячейки. Пора было возвращаться. Неожиданно сверху, с неба, на него спикировал Маро... Хищник, отчаявшийся и злой, вцепился длинными зубами в основание его крыла, туда, где перья сменялись плотным пухом. Боль, острая и внезапная, пронзила плечо. Архи, не тратя сил на крик, перевернулся на спину в снегу, используя свой вес. Маро, с его единственной парой перепончатых крыльев и без задних лап, оказался внизу, прижатый к земле массивным телом. Он забился, пытаясь вывернуться, и махнул крылом, на сгибе которого торчал огромный, серповидный коготь, Он пытался нанести скользящий удар по шее противника. Но Архи уже был настороже. Он не стал впиваться зубами, а лишь мощно оттолкнул хищника лапой, нацеленной в его грудину, и поднялся, шипя. Перья на загривке ощетинились. Маро, выскользнув, отпрыгнул назад, благодаря крыльям и длинному хвосту, и зашипел в ответ. Архи почувствовал, как по спине под перьями растекается липкая теплота. Травма была поверхностной, но в этом мире любая слабость могла стать смертельной. Он взглянул на впалые бока и лихорадочный блеск в абсолютно чёрных глазах маро. В нём шевельнулось нечто исконное и древнее. Не жалость, а холодный расчёт... Тратить силы и рисковать кладкой из-за куска мяса? Глупо. Архи сделал резкое движение шеей и отрыгнул на снег часть недавней добычи – комок полупереваренного мяса и меха. Он замер, наблюдая. Маро на секунду застыл, его чёрные, бездонные глаза алчно вперлись в кучку еды. Затем, забыв о противнике, он набросился на еду, жадно и поспешно заглатывая куски, торопясь и давясь. Он не отвлекался, не оглядывался — лишь ел, всем своим тощим, покрытым короткой чёрной шерстью телом выражая отчаянный голод. Архи почувствовал это голодное отчаяние чужим эхом пустоты в пределах собственного желудка. Сочувствия не было, лишь прагматичное понимание. Он отвернулся, расправил крылья, проверяя, не повреждены ли они серьёзно, и, шипя уже больше для порядка, рванул вверх. Нужно было отыскать ещё добычи. Архи летел низко, прижимаясь к изгибам заснеженной земли. Ветер свистел в расщелинах его крыльев, но боль в плече уже притупилась, превратившись в глухую, знакомую ноющую тяжесть. Его глаза, бледные и зоркие, сканировали белизну. Острый слух улавливал каждый шорох под снежным настом. Он заметил движение у основания старого, вывернутого ветром корня. Ещё одно небольшое существо, роющееся в поисках скудной растительности. На этот раз атака была тише и точнее. Не ускоряющееся пике, а короткий, стремительный бросок сбоку. Когти сомкнулись, челюсти отработали быстро. Тепло новой добычи, незначительное, но желанное, разлилось по внутренностям, гася остатки голода. Он развернулся, с набитым зобом... Мощными взмахами четырёх крыльев понесся обратно, к темному пятну на горизонте, которое было его домом. Он не летел напрямик, а делал широкую петлю, следя, не крадется ли за ним кто-нибудь. Но небо и тундра были пусты... Влетев в знакомый проход, он затормозил, сбивая ещё несколько сосулек. Сородич, сидевший на кладке, поднял голову. Его белесые глаза отражали всё ту же усталость. Молча, без лишних мыслеформ, произошел обмен. Прибывший отрыгнул часть добычи на пол ячейки. Долю для сторожа. Тот принял её и отодвинулся, освобождая место и удаляясь. Архи снова устроился на яйцах, тщательно подоткнув под себя крылья и хвост. Он прислушался к скорлупе под собой — тихое, ровное биение жизни внутри ответило слабым, успокаивающим импульсом. Снаружи снова выл ветер. Архи открыл глаза, когда в ячейку втиснулся холод. Маро стоял в проходе, загородив его собой. Его обычно ловкая фигура была скована, перепончатые крылья бессильно повисли. Морда, обычно острая и подвижная, покрылась коркой инея, длинные вибриссы обледенели и поблёскивали, как стеклянные нити. Его тощее тело била мелкая, непрекращающаяся дрожь. В этот миг Архи не почувствовал угрозы. Он ощутил нечто иное, то, что он знал слишком хорошо. Смерть. Она стояла здесь, в обличье этого жалкого, окоченевшего хищника. Маро, не обращая внимания на приглушённое предупреждающее шипение, с трудом протащился вперёд. Он, спотыкаясь, подобрался к самому краю подстилки, к теплу, что излучало тело архи и охраняемые им яйца... с тихим стоном осел на пол, поджав под себя хвост. Он просто лёг. Прижался спиной к тёплому боку архи, закрыв свои чёрные глаза. Архи замер. Инстинкт кричал, что нужно прогнать, ударить, защитить кладку от возможной опасности... Но другой, более древний, первобытный инстинкт... инстинкт существа, живущего на краю гибели, прошептал иное. Хищник слишком слаб, чтобы нападать. Архи для него теперь был просто источником тепла. Ни больше, ни меньше. Изгнать Маро сейчас, значило отдать его в когти Смерти прямо на пороге своего гнезда. Сделать Смерть своей соседкой. Архи недовольно хрипнул, но не сдвинулся, лишь настороженно следил за каждым вздрагиванием чужого тела. Буря стонала за стенами ледяной пещеры, завывая в расщелинах, словно огромный раненый зверь. В тесной ячейке воцарилось хрупкое, вынужденное спокойствие. Тепло, которое излучал архи, согревало не только яйца под ним, но и прибившееся к его боку тёмное существо. Архи наблюдал. Его глаза, привыкшие к полумраку, отмечали каждое движение маро. Тот, согревшись, стал беспокойнее. Он пытался переменить позу, подтянуть под себя своё длинное тело... Сделать это без задних лап было мучительно неловко. Маро опирался на сгибы перепончатых крыльев, подтягивался вперёд, волоча за собой пушистый хвост. Движения были резкими, неуклюжими, лишёнными той грации, что была у самого архи с его шестью цепкими конечностями. И в этой неуклюжести, в этой борьбе за комфорт в ограниченном пространстве, в разум архи прокралась холодная, режущая мысль. Она пришла не как яркий мыслеобраз, а как тихая, горькая волна. Если бы она… если бы его пара смогла вот так же… найти пристанище… Прижаться к чьему-то теплу… Спряться от этого всепожирающего холода... Он представил её не здесь... Не в ледяной могиле... А где-то там, в белой мгле. Одинокую, израненную холодом. Ищущую хоть какую-нибудь щель, хоть какое-нибудь живое тепло, чтобы к нему прижаться, как делает сейчас этот жалкий вор. И ничего не находящую. Только ледяной ветер и безмолвие, которое, в конце концов, и поглотило её мыслеобраз, оставив после себя безнадёжно тоскливую пустоту. Он не знал, что с ней случилось на самом деле. Но вид маро, выживающего ценой потери гордости и независимости, вырисовывал слишком ясную, слишком правдоподобную картину её возможного конца. Не героической гибели в бою, не смерти от старости, а тихого, постепенного угасания в полном одиночестве, когда тело теряет последнее тепло, а разум растворяется в гуле метели... Архи глухо вздохнул. Пар от его дыхания смешался в воздухе с паром от дыхания маро. Хищник, устроившись поудобнее (насколько это было возможно), прикрыл глаза. Его дрожь почти прекратилась. Они просидели так, бок-о-бок, всю долгую бурю. Два существа из разных миров.

***

В несхожем – успокоенье найдём. Отраженье в «не нашем» обретём. Иное — не страшно, Оно лишь другое. И нет в нём вражды, Лишь страх беспокойный... Несхожие тени И свет непривычный... Возможно принять, Иль бежать безразлично? В ином — продолженье, В ином — исцеленье. Прими без сомненья: «Другое» не значит «Несильный, бессильный». Другое — другое. В нём вызов просителен. Его сила — глядеть В пустоту, Без зла и обид, Где метели метут... Сила — терять, В стан врага приползти, Зная, убить они могут... Не простив простоты... Чтоб остаться в живых – свою гордость забыть. В перья сильного вжаться. Поосто выжить, чтоб... жить. И победа, что больше любой из побед, – В договоре немом двух несхожих бед. Дрожь против покоя, Скорбь против долга — Рождается истина: «сочувствие – золото». Оно равноценно теплу среди стужи, где каждый клочок теплоты – оружие Жизни. Израненный стих. Общая сила Не наша, не их, Общая жизнь. Общая рать, Готовая холод и смерть побеждать. *** Время капели пришло. Ледяные зубы зимы ослабли. Падая с острых сосулек на краю пещерки, застучали первые, тяжёлые, редкие капли. Воздух, всё ещё холодный, приобрёл сыроватый вкус. Архи стоял у входа, чувствуя, как дрожь начала новой жизни пробегает у него под крыльями. Из глубины ячейки, один за другим, выбрались его птенцы. Они не были похожи на него. Скорей они походили на своих океанических сородичей с голыми мордами и лапами. Их пух был глубокого чёрного цвета, а по краям, на сгибах крыльев и кончиках ушных пучков, горели вкрапления яркого, солнечно-жёлтого. Они неуклюже переступали на двух задних лапах, их крылья болтались, а большие, бледно-голубые глаза смотрели на огромный, звучный мир с немым изумлением. Они потянулись к выходу за своим отцом-хранителем. Не решаясь отойти далеко, толпились у его задних лап, тычась мордами в его перья, вбирая запах ветра, талого снега и далёкой, невидимой воды... Отец излучал в их сторону ровный, тёплый мыслеобраз — цвет спокойного голубого, цвет безопасности и «следуй за мной». А рядом, на пригорке из слежавшего снега, сидел Маро. Он подрос, окреп, его чёрная шерсть лоснилась, а единственная пара крыльев была сложена за спиной. Он не приближался, но и не улетал. Сидел, поворачивая голову вслед за каждым движением птенцов. В его глазах не было голодного блеска. Было спокойное, почти отстранённое наблюдение. Архи смотрел то на своих чёрно-жёлтых детей, делающих первые шаги, то на тёмную, одинокую фигуру маро на снегу. В его сознании, обычно заполненном практичными мыслями о долге и выживании, возникла новая, сложная картина... Жизнь продолжалась. Несмотря на потерю, несмотря на холод, несмотря на вечную вражду не похожих друг на друга существ. Она пробивалась сквозь отчаянье искрами надежды и прорастала в этот мир, даже в виде чего-то фантастически странного... Архи тихо щёлкнул челюстями, подзывая птенцов чуть ближе. Он сделал шаг вперёд, навстречу мокрому ветру и звону капели... Зная, что за его спиной начинается история новых жизней... своей и чужой.