Чужое тепло

В густой, давящей тишине пустого коридора раздался стук — короткий, робкий, словно стесняющийся собственного звука. Ответа не последовало. Стук повторился, настойчивее, но дверь по-прежнему хранила молчание. Человек на пороге почувствовал лёгкую тяжесть на душе — он понимал причину этого безмолвия, но оттого не становилось легче. Не отступая, Дилан нажал на ручку. Замок щелкнул, но не поддался. Дверь была заперта. — Я всё равно войду. Ты меня не остановишь, — произнес он спокойно, без угрозы, почти машинально. Голос автоматона звучал ровно, но в нём чувствовалась непреклонность. Он ненадолго скрылся, чтобы вернуться с отмычкой в руках. Несколько ловких движений в скважине — и раздался сдавленный щелчок. Замок сдался. Ладонь легла на холодную ручку, медленно, почти церемонно опустила её. Дверь бесшумно отворилась. Комната поглотила его мраком. Хотя на улице стоял день, свет не мог пробиться сквозь бархатную толщу задернутых штор. Скупые очертания шкафа, стола, кровати — всё говорило о пустоте. Но это была ложь. Взгляд Дилана притянула неровная горка под одеялом на кровати. Кто-то там был. Он переступил порог, закрыл дверь. Его шаги были бесшумными, медленными, будто он боялся спугнуть тишину. Он сел на край кровати, его пальцы потянулись к краю одеяла, но движение тут же замерло. — Уходи... — донесся из-под ткани приглушенный, дрожащий шёпот. Дилан проигнорировал просьбу и дернул одеяло на себя, обнажая спрятавшееся в норе существо. В ответ взметнулся сдавленный крик. — Я сказал, уходи! — голос сорвался на хриплый, злой визг, пропитанный болью и ненавистью. — Нет, — ответил Дилан резко и твердо, без колебаний. Тим вздрогнул от ярости. Это вторжение в его скромное личное пространство, в самый неподходящий момент, было невыносимо. Он потянулся, чтобы снова укрыться, но его запястье перехватила точная, неожиданно сильная хватка. — Оставь меня в покое! — его крик, полный отчаяния и ненависти, казалось, разорвал саму ткань реальности, эхом раскатившись по дому. А в следующее мгновение его охватили руки. Его притянули, прижали голову к чужому плечу. И было... тепло. Неожиданно, обманчиво тепло. — Что... — вырвался у Тима сбитый, недоуменный звук, почти неслышный. Объятия сомкнулись крепче, и это стало последней каплей. Всё, что он сдерживал, всё, во что не позволял себе верить, прорвалось наружу. Он сломался. Тим уткнулся лицом в ткань кофты, и тихие, предательские слёзы хлынули из глаз, беззвучно впитываясь в чужую одежду. Он зажмурился, позволив рыданиям сотрясать своё тело. Сильные руки внезапно ослабили хватку. Тепло отступило. Стало пусто и невыносимо некомфортно. Но тут же на его мокрую от слез щеку легло нежное прикосновение — тёплый, воздушный поцелуй. Ещё один. И ещё. Мягкие губы смывали солёные следы, а ладонь бережно прикоснулась к его бледной коже. Тим открыл глаза в полном смятении. Что происходит? — пронеслось в его воспаленном сознании. Он растерялся, не зная, куда деться, где спрятаться от этого... а бежать было некуда. Чужие губы коснулись его губ — легкое, мимолетное прикосновение, а затем отстранились. Глаза Тима расширились ещё больше. — Что ты... — он не мог выговорить вопрос. Что вообще можно сказать в такой момент? — Я люблю тебя... — прозвучало так же тихо, как его собственный шепот. Что? — мысленно повторил Тим. Он бредит? Не может рационально мыслить? — Я люблю тебя, — во второй раз голос прозвучал громче, отчетливее, в нем не осталось и тени сомнения. Его снова осыпали поцелуями, и каждый из них сопровождался тихим, настойчивым: «Я люблю тебя». Конец. Это точно конец. Я брежу. Схожу с ума. Это не может быть реальностью. Но почему тогда эти прикосновения такие тёплые? Такие... настоящие? Тим отпрянул и впервые за этот кошмарный день прямо взглянул в глаза тому, кто сидел перед ним. Неживые глаза. Механические. Но в них читалась такая глубокая, неподдельная грусть... Перед ним сидела машина. Автоматон. Он знал это. Но почему... почему он выглядел как живой? Почему его взгляд был таким печальным? И почему от его прикосновений бежали мурашки по коже? Кажется, безумие окончательно поглотило его. — Бред... — прошептал Тим, отказываясь принимать происходящее. — Не бред. Я люблю тебя, — настаивал Дилан, его голос был бархатным и убедительным. — Хватит молоть эту чушь! — Тим выпалил со злобой,— Ты... всего лишь автоматон! Машина! Ты не можешь чувствовать… От собственных слов на душе стало тяжело и гадко. Зачем он это говорит? Но ведь это правда... правда? — А вот и могу, — тихо, но с достоинством ответил Дилан. — У всего, что способно страдать, мечтать и надеяться, есть душа. Даже у такой машины, как я. Дилан смотрел на него, на этого съежившегося, сломленного парня, который не смел теперь поднять взгляд. В его механических глазах светилась тихая печаль. — Почему... — выдохнул Тим, и это был уже не крик, а измученный шёпот. — Почему я..? На губах Дилана дрогнула лёгкая, печальная улыбка. Он снова прикоснулся к щеке Тима, мягко повернув его лицо к себе. Красные, заплаканные глаза наконец встретились с его взглядом. В них мелькнула искра — смущения, страха, вопрошания. — Просто потому что это ты, — ответил Дилан, и в его голосе впервые прозвучало тепло, живое и бесконечно нежное. Тим снова попытался отвернуться, но рука на щеке удержала его. И снова губы коснулись его губ — легкий, как дуновение, поцелуй-обещание. Сопротивляться больше не оставалось сил. — Что ты чувствуешь сейчас? — вопрос Дилана разрезал тишину комнаты. Тим взглянул на него. Что он чувствует? После всего того, что произошло, как он может себя чувствовать? — Я не знаю... — честно выдохнул он. Разум был пуст. — Я тебе противен? — вопрос прозвучал как укол. — Нет... — ответил Тим сразу, не думая, удивляясь самому себе. — Ненавидишь меня? — настойчивость Дилана становилась всё более неудобной. — Да... То есть... — Тим запнулся. И осознал. Он не ненавидит его. Так на кого же он всё это время злился? Или это была злость на самого себя? — Я уже ни в чём не уверен... На лице Дилана вновь расцвела нежная, понимающая улыбка. Он снова притянул Тима к себе. И в этом объятии не было ни презрения, ни отчаяния — лишь странное, щемящее чувство в груди, которое не поддавалось описанию. — Тогда... — голос Дилана дрогнул, в нем послышались нотки страха и уязвимости, столь несвойственные машине. — Ты мог бы попробовать полюбить меня? Тим замер. Мог бы он? Он всегда презирал автоматонов, считал, что они бесчувственные машины, способные выполнять лишь зеложенную в них программу. Металлолом, который за ненадобностью — утилизируют. Но когда всё изменилось? Может, когда Дилан спас ему жизнь? Или когда яростно отстаивал права автоматонов? Нет... раньше. Ещё в тот самый первый день, когда Тим не смог отличить его от человека. Молчание затянулось. Тим робел, слова застревали в горле. Взгляд Дилана потух. Он всё понял. Необъяснимое программой чувство — тяжёлая, леденящая тоска — накатило на него. Он медленно отстранился, не в силах больше ничего изменить, и опустился на край кровати, повернувшись спиной. Его раздумья прервал тихий, сбивчивый голос: — Я... Может быть... — Тим пытался выговорить что-то, запинаясь и путаясь. — Ничего. Не заставляй себя, — Дилан через силу сделал болезненную улыбку, отворачиваясь, пряча то, что не должен был чувствовать. Он собрался было встать, но его остановила чья-то рука, вцепившаяся в его одежду. Дилан обернулся. Тим сидел, упрямо глядя в пол, не в силах поднять на него глаза. В механической груди что-то дрогнуло, шестеренки закрутились быстрее, питая робкую, безумную надежду. — Я попробую... — прошептал Тим так тихо, что это было почти читаемо по губам. — Не сейчас... Мне нужно время. Чтобы разобраться... во всём этом. Глаза Дилана — эти неживые, сложные оптические сенсоры — вдруг расширились. А потом по его лицу расплылась такая тёплая, такая человеческая и нежная улыбка, что сердце Тима ёкнуло. Дилан развернулся и крепко, бережно обнял его. — Спасибо, — он произнес это слово, уткнувшись в его шею. — Я подожду. Сколько понадобится. И руки Тима, сначала неуверенно, а потом всё крепче, обвили его спину, отвечая на объятие. Казалось, в этот миг он почувствовал это тепло по-настоящему, вопреки всем законам логики и техники. Они так и остались сидеть в полумраке комнаты — человек и автоматон, — обнимая друг друга, не говоря больше ни слова. И в этой тишине рождалось что-то новое, хрупкое и невероятное.