Тонкий кладбищенский флирт

Когда Аэдон приносит послание с одной-единственной короткой строкой, Иллуги как раз заканчивает помогать с готовкой на кухне. От него не убудет немного поработать руками, всё равно от патрулей сегодня выходной. Пирамида готовится к очередному «торжеству» в честь такой же очередной «победы» над Дикой Охотой, а Иллуги не понаслышке знает, что рабочих рук ратникам всегда остро не хватает – настолько, что готовить закуски к пиру поручают детям. Вот и выходит так, что записку Иллуги берёт перепачканными в муке пальцами. Разворачивает мелкий листок, и взгляд сразу цепляется за каллиграфический почерк господина Флинса. «Маяк. Сегодня. Жду». Очень необычная для него манера общения. Где долгое письмо с многочисленными словесными оборотами – такими, причём, что мозг порой ломается в попытках их осознать? Где вежливые обращения и человеческие формальности? Где хотя бы подпись, в конце-то концов? Иллуги тревожно вздыхает, пряча записку в карман. Если Флинс пренебрёг манерами, значит, что-то срочное. Почерк вроде не скачущий, записка писалась не впопыхах. И всё равно на душе оседает липкое ощущение какой-то нестыковки, опасности и тревоги. На маяк Флинс приглашает Иллуги обычно в двух случаях. Если ему грустно и если ему скучно. В обоих случаях никаких опасностей обычно нет – кроме, разве что, перебравшего с вином и излишне тактильного Флинса, которого приходится упрашивать лечь поспать, – но почему бы ей сейчас не возникнуть. Вдруг Аэдон удачно оказался рядом, когда относил послание от самого Иллуги, вот Флинс и чиркнул пару слов просьбой о помощи. Но ведь тогда бы написал «срочно нужна помощь». Как же с ним сложно иногда... Иллуги, наверное, думает о тайном смысле записки больше нужного, но у него есть хорошее оправдание. Он банально не знает, что брать с собой. Копьё, отряд помощи и оружие? Или же вино, пирог и колоду карт? Иллуги давно мечтает о средстве связи, которое позволит быстро обмениваться сообщениями. Потому что сейчас на уточняющее «ты умираешь или тебе просто нужна компания?» уйдёт слишком много времени. Решать надо быстро. – Ах, Иллуша, жена твоя будущая счастлива будет, верь мне! – пухлый «дядя», заведующий кухней, треплет Иллуги по волосам, когда осматривает плоды его трудов. В одиночку приготовить несколько порций закусок, состряпать три пирога, да ещё и заведовать отрядом поварят – это для ратников-вояк действительно подвиг. – И сильный, и стряпаешь славно, и порядок везде. – Полно вам, льстите, – щёки опаляет краской от такого количества похвалы. Иллуги к ней в таких объёмах, наверное, никогда не привыкнет. – Дядь, а можно пирог один взять? – А праздновать со всеми не станешь? На это Иллуги только вежливо разводит руками, мол, дела есть, бежать надо. Хотя в его случае скорее лететь – а лучше вообще телепортироваться сразу на маяк, потому что, мало ли, Флинс там действительно помирает. Как бы ни были молоды некоторые Светоносцы, отдавшие свои жизни в борьбе с Дикой Охотой, и как бы ни были они моложе самого Иллуги, некоторые старшие до сих пор считают его мальчишкой. Может, тому виной то, что он взрослел на их глазах, а может просто ростом не удался. В любом случае, пирог ему «дядя» отдаёт с добродушной улыбкой и весёлым «ступай, сынок, повеселись». Дальнейший план прозаично прост: забраться в погреб за бутылкой вина, забраться на оружейный склад, а там – бегом добежать до мелкого порта рядом с Пирамидой и сесть в лодку, чтобы через тёмные тревожные воды Нод-Края добраться до островка с маяком. В итоге так и случается, что к Флинсу Иллуги врывается готовый ко всему. В одной руке пирог с вином, а в другой – копьё. Драться или бухать, вот в чём вопрос. – Так и думал, что стоило яснее выразиться в моём письме, – тянет Флинс с привычно загадочным видом и непривычным удивлением во взгляде. Раньше казалось, что этого человека вообще ничто поколебать неспособно, но вид запыхавшегося Иллуги с таким странным набором для свидания явно оказывается шокирующим. – И говорить, зачем конкретно я тебя ожидаю и с каким набором. – Так мы убивать кого-то будем или бухать, ты мне скажи уже… – выдыхает Иллуги, шалым с беспокойства взглядом осматривая окружение. Но из угроз только вековая пыль на книге, которую Флинс держит в руках. И вот ради этого Иллуги так выламывал руки, пока со всех сил грёб вёслами, спеша на помощь? – Почему записка такая короткая? Ни бе, ни ме, ни одного «молодого господина». Я тебе что думать должен? – А как же «никакой я тебе не господин»? Вы меня что-то совсем запутали, молодой господин Иллуги, извольте определиться. Иллуги сердито встряхивает головой, отчего серьга-звёздочка в ухе кратко бренчит, словно бубенец на кошачьем ошейнике. Так же сердито он топает к столу во флинсовой норе – нормальным домом это тяжеловато назвать, а у Иллуги с понятием «дома» всё ещё странноватые отношения – и сгружает туда поклажу. Пирог с ягодами лакка едва не переворачивается, когда Иллуги его неловко пытается опустить ограниченной в движениях рукой, но дальше дело идёт проще. Бутыль вина больше не грозит упасть на землю, зажатая неудобно подмышкой, а копьё… – Думаю, стоило сначала освободить вторую руку, а потом уже… – Да знаю я. Сглупил, – Иллуги невежливо перебивает, но у него на манеры не осталось сил. И спокойствия. – Почему записка такая короткая? – Ох, тому виной ограниченное пространство на бумаге, – в голосе Флинса слышится неприкрытая досада. Жаль, наигранная и насмешливая. – Молодой господин, представляете, пришлось составлять вам письмо на расписке из кузницы. Это несколько ущемило просторы для словесных пассажей. Впрочем, такое послание оказалось, неожиданно, эффективнее… – Флинс кидает взгляд на часы. – Быстрее прибыли, чем ожидалось. Иногда хочется попросить затолкать Флинса его демонстративную вежливость в одно место, потому что Иллуги чувствует – над ним насмехаются. Не всегда, разумеется, но частенько. Когда у Флинса хорошее настроение, когда Флинса веселит поведение Иллуги, когда Флинс пьянеет – последнее случается редко, ибо к алкоголю этот человек устойчивее других. Но, когда всё же случается… Лучше не думать, а то опять щёки заалеют и станет стыдно. – Так что по плану, уважаемый Кирилл Чудомирович? Карты? Сразу вино? Позагораем? С этой шутки Флинса Иллуги до сих пор пребывает в сложной смеси восхищения и ужаса. Позагорать на кладбище. В той части Нод-Края, где солнца никогда не видать. Флинс ещё предлагал так, словно частенько подобным образом прохлаждается, а его болезненная бледность – это так, наследственное. Невозможный человек, вот право слово. – Можно совместить, – невозмутимо предлагает Флинс и кивает Иллуги на выход с маяка. Только пирог подхватывает ловким движением руки. – Идём, Иллуша, а то солнце скоро сядет. Иллуги коротко рычит, всё ещё рассерженный на то, что беспокоился зазря. Так торопился, готовился к бою, а Флинс тут прохлаждался с книжкой всё это время. Ещё и называет так. К подобному обращению со стороны старших ратников Иллуги привык, но вот из уст Флинса оно всегда какое-то… Странное. Вроде насмешливо, вроде с нотками сарказма, а всё равно почему-то щёки нагреваются и по нутру растекается тепло. Уже в импровизированном лагере возле маяка они рассиживаются на походных стульях, нарезают пирог на ломти и поочерёдно прикладываются к бутылке. Бокалами Флинс так и не обзавёлся, великое упущение. – Вкусно, – комментирует он стряпню Иллуги без привычной манерной чопорности. Просто и лаконично. – Сам готовил? – Сам, – лёгкий кивок и пауза на щедрый глоток терпкого вина. Хорошую бутылку умыкнул – как бы потом не попало за то, что позарился на пойло для «особого случая». – Дядька на кухне сказал, что моя жена в будущем окажется счастливицей. И готовлю, и убираю, и защитить могу… – из горла против воли рвётся грустный смешок. – В словах о таких радужных перспективах многовато горечи. – Конечно, – Иллуги вскидывает на Флинса серьёзный взгляд, ожидая увидеть очередную беззлобную насмешку, однако ничего подобного нет. Кирилл Чудомирович серьёзен, как никогда. – Будто я женой обзавестись успею, когда кругом столько монстров. Ратники ведь сегодня опять «празднуют», слышал? Снова будут оплакивать погибших и рыдать над бокалами. – Звучишь… немного цинично. – А?.. – Иллуги недоумённо хлопает глазами, а вслед за этим машет руками. – Нет-нет, ты не подумай, будто я без уважения! Просто праздниками это странно звать, и всё тут. Флинс задумчиво молчит, принимая бутылку и запрокидывая голову для глотка. На секунду над широким воротом его одежды мелькает острый кадык – двигается вверх-вниз, а Иллуги по неизвестным причинам прикипает к этому движению взглядом. Даже пьёт господин Флинс эффектно. Даже глотает. – Поэтому с праздника сбежал? – спрашивает он будто бы понимающе. На деле же не понимает ровным счётом ничего. – Я вообще-то спешил тебя спасать, не до праздников было, – Иллуги ворчит, чувствуя, как вино ему постепенно развязывает язык. – Причём, как видишь, успешно спасаю. – От чего же? – От скуки, я полагаю? Иначе зачем позвал? – Не сказал бы, что мне было скучно. Писал, пока был занят делами в Нашгороде, а потом планировал читать ту увлекательнейшую книгу. Скорее просто… соскучился, – слово с его языка срывается неуверенно, будто Флинс не до конца понимает его значение. – И тот дядька на кухне был неправ, Иллуги. – Это в чём? – Не сочти за грубость, но ты сам как идеальная жена, – Флинс скудно и кратко усмехается, пока Иллуги от возмущения вспыхивает, словно щелчком зажжённый фонарь. – На помощь примчался, накормил, заботишься. Обо мне, признаться честно, раньше так никто не волновался, – он смотрит на Иллуги своими странными глазами, мигая разок, словно загадочный кладбищенский кот. – Спасибо. От этого искреннего «спасибо» возмущение выветривается из тела, оседая только кратким послевкусием на кончике языка. Именно благодаря этой частичке Иллуги бросает неловкое «да ну тебя», но по факту – краснеет и смущается, потому что Флинс прав. У них странные отношения. Иллуги правда за Флинса переживает, словно жена за мужа-военного: вернётся ли домой, а вдруг ранен, а вдруг попал в беду? Пироги ему таскает, заботится. А иногда вообще… Вообще доходит до постели, и там Иллуги в подавляющем большинстве случаев тоже играет роль своеобразной жены. Вот ведь раньше даже не думал об этом, а сейчас как-то странно. – Всё-таки обидел? – Флинс совсем невежливо приближает свой стул к Иллуги и заглядывает ему в лицо. – Простите, молодой господин, не гневайтесь. Не в обиду было сказано, благодарность хотел выразить. – Опять смеёшься? – Что вы, как смею? – лицо Флинса, как всегда, совершенно непроницаемо. – Только если совсем чуть-чуть. Иллуги тяжело вздыхает. – Ладно. Давай дальше загорать. На чёрном от туч небе, разумеется, солнца не видно совсем. *** Подобные встречи с участием алкоголя у них обычно проходят по двум сценариям. В первом и наиболее частом Иллуги пьянеет первым, после чего Флинс его укладывает на койку в своей норе на маяке, заботливо укрывает потрёпанным одеялом и сидит снаружи до самого утра. То ли продолжает загорать, то ли предаётся меланхолии, то ли просто в очередной раз совершает одинокий променад меж могильных плит. Иллуги точно не знает, чем там Флинс занят всю ночь. Знает только, что на утро найдёт его во всё том же лагере и на том же стуле в обнимку с остатками принесённого пирога. Эти пироги ему ведь даже не сильно нравятся. А всё равно каждый раз принимает, благодарит и зачем-то просит ещё. Ну, раз просит, то Иллуги таскает – хотя закрадывается мысль, что у Флинса просто нет еды для него, вот и просит брать с собой таким странноватым образом. Во втором же сценарии первым пьянеет Флинс и, как уже говорилось, становится болтливым – то есть, ещё более болтливым, чем обычно – и чрезмерно тактильным. Всё что-то обнимает, тычется холодным носом в волосы и шею, руками своими загребущими лезет, куда не просят. Уложить спать такого Флинса обычно довольно сложно. Он рвётся рыбачить – причём, кажется, прямо голыми руками, – уговаривает на ещё несколько игр в карты, всё никак не может остановиться, и Иллуги приходится брать подлостью. Касаться ладонями прохладных щёк, целовать в случайные точки на лице и медленно подводить к постели, чтобы неугомонный, но дезориентированный внезапной лаской, Флинс стал более податливым и послушным. Тактика, проверенная временем. Надёжная. Только вот бывает и третий сценарий. Когда в равной степени они пьянеют оба, и ни Флинс, ни Иллуги не пытаются остановить второго от действий разной степени странности. Сегодня по неизвестным причинам – хотя наверняка просто вино слишком добротное – разыгрывается именно этот вариант. У Флинса уютно, пускай он обустроил своё жилище внутри заброшенного маяка. Собранные в аккуратный порядок книги на полках – правда они часто пыльные. Мягкая крепкая кровать – правда одноместная и узкая. Приглушённое освещение – правда в таком Флинс обычно становится ещё более загадочным и мрачным. В общем, Иллуги здесь нравится, но каждый раз что-то так и подмывает взяться за тряпку с веником, чтобы сделать пространство ещё более чистым и уютным. Он действительно об этом задумывается каждый раз, без исключений. Каждый раз, когда Флинс его ненавязчиво – можно сказать, галантно – подталкивает к кровати и мягкими прохладными губами жмётся к шее в точке пульсации крови. Странная получается ситуация. Флинс целует, трогает, а Иллуги отстранённо оглядывает окружение чуть плывущим после вина взглядом и думает: «вот бы прибраться». Наверное, из него правда вышла бы хорошая жена. – Ваши навыки заботы выше всяких похвал, молодой господин, – когда Иллуги всё же шепчет что-то об уборке вслух, Флинс это не оставляет без внимания. Разумеется, не оставляет. – И весь вы целиком… выше всяких похвал. Опять началось… Иллуги тихонечко вздыхает, предчувствуя обилие комплиментов, похвалы и смущающих фраз. Казалось бы, при первом взгляде на Флинса можно подумать, что он настоящий молчун. Тот, кто стоит в тени и пугает своей беззвучной неподвижностью. Однако на деле он жутко болтлив, особенно в пьяном виде – всё комментирует, выдаёт каждую пришедшую на ум мысль. А ещё. – Счастливый юноша, ты всем меня пленил… – выдыхает Флинс, как-то неуловимо ловко избавляя Иллуги от его пальто. – Душою гордою и пылкой и незлобной… – О, нет. – …и первой младости красой женоподоб– – Умоляю, заткнись! От смущения в голове что-то взрывается и разливается жаром: по ушам, щекам и даже шее. Той шее, в которую Флинс издаёт тихий фырчащий звук, напоминающий смешок. Ворот свитера-безрукавки отгибается тонкими аристократичными пальцами, и Флинс оставляет мелкий укус на линии челюсти. Немножечко больно. Но в сравнении с другими ранениями – всё равно, что щекотка. – Что случилось? – всё те же тонкие аристократичные пальцы натыкаются на свежее ранение, наспех перевязанное ослабшими бинтами. – Когда успел? – Не важно, – вспоминать сейчас монстров категорически не хочется. Иначе нахлынувшее возбуждение пропадёт и Иллуги пойдёт коротать ночь подобно оставшимся в Пирамиде ратникам – плакать в остатки вина на дне забытой снаружи бутылки. – Сейчас не важно, вообще не важно… – сбивчивое бормотание и попытки расстегнуть многочисленные ремни на флинсовой одежде. Иллуги как раз успевает разобраться с широким воротом, когда вздрагивает всем телом от касания затянутой в перчатку руки к животу. Там тоже шрам. И почему-то именно на этом шраме Флинс каждый раз концентрирует смущающе много внимания – гладит его кончиками пальцев, целует прохладными губами и. – Да чтоб тебя… – наклоняется ниже, проводя по линии шрама горячим языком. Точно пёс, пытающийся зализать раны дорогому человеку. Болезненных ощущений давно нет, но щекотка и тянущее чувство в паху заставляют напрячься всем телом, выгнуться, заелозить пятками по простыням. – Флинс, – слабая попытка остановить от смущающих действий, хотя она заведомо в который раз не увенчается успехом. – Такой маленький, но храбрый и решительный, – шепчет Флинс, отрываясь от живота Иллуги, но поднимаясь выше. Прямо к лицу, на котором ярко видно всё то смущение, что вихрями от мозга распространяется по телу. Преимущественно – прямо в пах. – Такой сильный, такой заботливый, такой хороший. У Иллуги в голове что-то громко щёлкает и дымится. Хочется возразить: попросить заткнуться, не накачивать комплиментами, словно воздушный шарик, отвлечь на другие вещи – много разных провальных методов остановить Флинса от потока смущающей болтовни. Иллуги пробовал всякое: угрожал, пытался смущать в ответ, затыкал поцелуями, старался переключить внимание, но неизменно каждый раз натыкался на «приношу мои глубочайшие извинения, больше такого не повторится, о мой замечательный, прекрасный, смелый…» и так далее по списку. Пускай сейчас Флинс затыкается, потому что ложится на Иллуги стройным сильным телом и целует сам, но похвала не прекращается. Судя по движениям скользнувшего меж губ горячего языка, Флинс просто решил выражать своё восхищение иным способом. В его действиях после такого обилия похвалы тоже читается непроизнесённое вслух «какой ты хороший, Иллуги». Вот прямо чувствуется. И ртом, и головой, и собственным пахом, к которому Флинс нетерпеливо притирается, устроившись меж разведённых в стороны ног. От смешанного с возбуждением смущения в теле звенит каждая клеточка. Иллуги слегка пьян, Иллуги устал после работы, Иллуги бы, по-хорошему, как следует выспаться, но он чувствует себя иррационально бодрым. Хочется быть активным, подвижным, чувственным. Хочется с Флинсом… разного. Хотя можно уже прямо сказать, что хочется с ним переспать – логичный вывод, который можно было сделать и раньше. Под его тяжёлым плащом оказывается очередная старомодная рубашка. Чёрная, лёгкая и свободная, с рюшами на манжетах рукавов и шнуровкой на груди. Не Иллуги, конечно, говорить о моде, но Флинс его всё равно забавляет своей манерой одеваться. И восхищает. Рука сама собой тянется к бледной груди, ладонь ложится на гладкую кожу, проводит по ней, ныряет под ткань. Так же, как рука Флинса блуждает где-то под одеждой Иллуги – задирает потрёпанный свитер, очерчивает неровности шрамов и находит соски. От поражённого вздоха сдерживает только ком в горле, который приходится спешно сглотнуть. – Такой чувственный и отзывчивый, – Флинс всё хвалит-хвалит-хвалит: каждое действие, каждый вздох, каждую реакцию. – Такой красивый... – Уж кто бы говорил, – Иллуги наконец находит силы на сопротивление, возвращая должок за все насмешки. Смело запускает прохладную ладонь под ткань флинсовых брюк, обхватывает горячий твёрдый член и откровенно наслаждается тем, как тот дрогнул и стал ещё твёрже прямо в руке. – Ваша красота достойна стихов и песен, мастер Флинс... Увы, как бы сам Иллуги ни плавился от похвалы, Флинса таким не взять. – Замечательно сказано и так хорошо подобраны слова, – снова насмехается. Невозможный человек. – Такие ловкие руки... – Господин Флинс... – Красивое тело... – Флинс. – Ты хоть представляешь, как сильно я тебя... – Кирилл, да чтоб тебя! Каждое слово Флинса действует по одной и той же схеме: попадает в голову, возбуждает ещё сильнее, вслед за этим смущает вызванной реакцией, а смущение, в свою очередь, конвертируется в раздражение. Кажется, будто Иллуги бесится от похвалы и комплиментов, но на деле просто не знает, как их принимать. Слишком много жара от каких-то слов – настолько, что на глазах выступает влага от стыда и смущения. Флинс удушает Иллуги похвалой, льстивыми речами и комплиментами, а тот не знает, чем крыть в ответ. – Когда-нибудь я вгоню тебя в краску и тоже посмеюсь. – Буду ждать с нетерпением, – тянет Флинс непозволительно флегматично для человека, который стягивает с Иллуги штаны вместе с бельём. – Зная тебя, это будет нечто грандиозное. – Как же я тебя иногда ударить хочу... Иллуги обречённо вздыхает, падая на спину и глядя в потолок, чтобы хоть ненадолго выпустить довольное лицо Флинса из виду. Ну, как довольное? Привычно равнодушное, однако Иллуги уже достаточно его изучил, чтобы читать довольство по интонациям голоса, малейшим изменениям в глазах и едва-едва приподнятым уголкам губ. Вот и сейчас лучше смотреть в потолок, нежели видеть прямо перед глазами явное свидетельство своего поражения – пытался, называется, хоть какой-то отпор дать в этой комплиментовой борьбе. За растяжку Флинс берётся неожиданно молча. Ловко подхватывает под бёдра, плавным рывком тянет ближе к себе, нашаривает где-то под матрасом флакон масла – судя по приятному теплу, пиро-масла, которое в холоде Нод-Края служит славной смазкой. Не сушит, как анемо, не заставляет мышцы каменеть, как гео, не холодит, как гидро или крио. Интересно, почему не электро, но спросить Иллуги всё никак не решается. То ли смущает, то ли просто не хочется нарваться на очередные насмешки, то ли просто не так уж интересно. К тому же, Иллуги нравится, когда тепло. Когда это самое тепло касается заднего прохода, он почти не вздрагивает. Молчит, чуть напрягается, чувствует ласковый поцелуй на коленке – прямо в месте очередного шрама – и упрямо продолжает смотреть в потолок. И Флинс молчит, что спустя несколько долгих минут неслабо напрягает. – Молчишь, – в голову не приходит никакого язвительного вопроса, поэтому Иллуги просто констатирует факт, приподнимаясь на локтях. – Я решил, что комментарии о том, как внутри тебя узко и как ты внизу красив, уже явно будут слишком смущающими, – вот лучше бы Иллуги молчал. Возбуждение со смущением хлещут разум горячей плетью. – Вот как... так тебе нравится? – и Флинс, к сожалению, не оставляет это без внимания, потому что член Иллуги выразительно дёргается от волны возбуждения. – Нет. – А вот за умение врать, Иллуги, тебя, увы, не похвалишь. – Ну хотя бы за что-то. – Но могу похвалить за то, каким ты выглядишь, когда вот так... Окончание фразы утопает в сбитом обрывистом стоне, потому что распалённый Флинс толкается пальцами глубоко и резко, отчего тело прошивает удовольствием. Вот всё же лучше, когда его не слышно. Хотя в сумме от всего этого так хорошо, что Иллуги грех жаловаться, на самом-то деле. К нему относятся с заботой и трепетом, его много-много нахваливают и вылизывают приятными словами, ему дарят удовольствие. Его, кажется, любят, но тут сложно точно сказать. Иллуги сам переворачивается, сам встаёт на локти и колени – говорит себе, что это попытка избежать вида довольного Флинса и его насмешек. Правда едва ли Флинса в такой ситуации можно хоть как-то избежать. – Вид, должен заметить, открывается потрясающий, – естественно, он не оставляет это без ценного комментария. Иллуги снова чувствует, как вспыхивают жаром щёки. – Раскрытый, соблазнительный... – В следующий раз поменяемся, – кидает Иллуги пустую угрозу, потому что сам знает – снова подставится. Ему нравится. Просто реагировать правильно так до сих пор и не научился. – Несомненно. Могу поспорить, это будет столь же грандиозно, как и... – Кирилл! Флинс где-то наверху тянет мягко-восклицающее «да не стоит так нервничать!», и Иллуги бы отшутился, но от ощущения большого пальца, надавливающего промеж ягодиц, дыхание спирает где-то в глотке. Каждый раз волнительно. Каждый раз странно. Тепло масла, ощущение твёрдой горячей головки, прижавшейся к кольцу мышц, давление, проникновение. Изведанное и новое одновременно, потому что вроде схема каждый раз одна и та же, а всё равно чувствами и эмоциями окатывает так же, как впервые. Разве что не так тревожно из-за неизведанности. Только хорошо. – У тебя красивая спина, – пора уже признать, что заткнуть Флинса не выйдет. – И ягодицы. И ты так растягиваешься вокруг меня, такой узкий… – от звенящей пошлости в его словах Иллуги закладывает уши. Ратники слова и покрепче выбирают для описаний, но именно тихая серьёзность Флинса заставляет краснеть кончиками ушей. Впрочем, не только ими – по ощущениям, вся кожа выше плеч горит огнём. – Хорошо справляешься, хорошо принимаешь… Иллуги смиряется. И после смирения становится легче – похвала Флинса теперь приятно лижет душу, мокро и согревающе. Стыд отходит далеко на фон, возбуждение обостряется, удовольствие становится ярче. В конце концов, зачем вообще смущаться? Это же Флинс. Кому он об этом грехопадении расскажет? Могильным плитам? Поэтому Иллуги крепче вцепляется в простыни, беззвучно ахает от первого толчка, а потом решает наконец быть честным с самим собой. – Ещё. И многоуважаемый Кирилл Чудомирович не смеет ему отказать. *** – Малец, а тебя вчера где носило? Эх, а Иллуги так надеялся, что его отсутствия никто и не заметил вовсе. Но нет, стоило только появиться ранним утром и пройти по коридору, заспанно потирая глаза, как рядом обнаружился Никита собственной персоной. Отчего-то недовольный причём. – Так это... – язык после всех манерных разговоров с Флинсом словно желает отдохнуть в режиме более простой речи. – Сигнал бедствия поступил, товарищ старшина. Проверять бегал. – На всю ночь? – Никита недоверчиво щурится. – Нет, к ночи вернулся, только вот встал. – И откуда ж сигналили? – Так... оттуда, – Иллуги машет рукой куда-то в сторону фатуйского бюро, потому что сонный мозг отказывается придумать нормальную точку опасности. – Оттуда? – Вот прям оттуда, да. Никита щурится недоверчивее. Однако у него либо нет особого желания Иллуги допрашивать, либо просто похмелье – в любом случае, через несколько секунд хмурость из взгляда пропадает, а черты лица разглаживаются. – Ладно. А мондштадтское вино из погреба куда пропало, не знаешь? – Никак нет, товарищ старшина. Иллуги, если честно, уже забыл, что вчера ещё было вино. После близости отключился и продрых до самого утра в тепле, комфорте и флинсовых объятиях. – И куда оно делось... Ладно, раз уже подскочил, то шуруй в порт и греби к Чудомировичу. Просит ему патрульного для совместной вылазки выделить. Иллуги вздыхает, соглашается вялым «так точно» и покорно меняет направление. Зачем, спрашивается, возвращался тогда. Впрочем, огорошить Флинса внезапным патрулём будет весело, как минимум, а то он опять собирался загорать, когда Иллуги уходил. И откуда вообще это «загорать» взялось? Какой-то тонкий кладбищенский флирт, не иначе.