بیوقوف

Одним из неявных преимуществ Кремниевой долины, когда ты являешься единственным сыном в пакистанской семье посреди плеяды непременно талантливых кузенов, является отсутствие «тёплых» семейных посиделок, по прошествии которых приходится находить собственную душу где-то в грязной канализации. Динеш имел представление обо всех преимуществах жизни единственного ребёнка в семье, наблюдая за жизнью своих кузенов и сравнивая её со своей, что занимало его ещё детский, но уже тогда поцелованный Аллахом ум во время семейных застолий, которые на деле являлись бесконечным соревнованием как среди среднего, так и младшего поколения, которых старшие их большой семьи не уставали сравнивать меж собой. Динеш знал: подобное издевательство никогда не длится достаточно долго, чтобы всерьёз испортить настроение, особенно когда внутри черепной коробки происходит масштабный проект сборки компьютера из подарочного набора. Тем не менее, острые жала старшего поколения, запрятанные под слоем мнимой заботы и искренней гордости за кого-то другого, не могли не ранить, особенно в тех случаях, когда дело касалось двух вещей: дорогого, настолько, что Динеш иногда подумывал продать его в рабство, кузена Ваджида и его собственного мягкого тела, которое тётушка Ясмин ощипывала слишком болезненно, в особенности в области щёк, под предлогом заботы о его здоровье и вовсе не для выставления своего сына-тростиночки в более приглядном для самой себя свете. Не сказать, что Динеш не хотел бы драматизировать, но переезд в США предоставил ему не просто возможность для развития в рамках языка Java, но и буквально подарил тому размашистые крылья, унёсшие уже давно не шарообразное смуглое тело подальше от фальшивого смеха стареющих тётушек и бесконечных сравнений. Даже если впоследствии Ваджид последует его примеру, это не помешает Динешу наслаждаться дарованной ему свободой, даже если вопросов про Аль-Каиду в миграционном центре становится слишком много. Здесь, в краю свободы, его крылья наконец расправились. Здесь можно быть собой. Не сыном Шекер и Юсуфа, а простым парнем восточного происхождения, чьи навыки программирования открывают перед ним множество дверей, даже если самая главная из них на деле является крысиной норой в самом лучшем и худшем смысле этого понятия. Даже если самым близким ему человеком, помимо матери, теперь является блядский Гилфойл, которому получить гражданство не стоило никаких усилий, в отличие от его собственного кажущегося бесконечным пятилетнего пути. Тот самый Гилфойл, который не раз принижал его в самых неудобных ситуациях и обламывал потенциальную сексуальную связь с малознакомой цыпочкой и тот самый Гилфойл, надоедливым дьяволом навещавший Динеша во снах и мечтаниях и заставляющий его сердце биться до неприличия быстро. Последнее лучше не упоминать при матери. Иногда даже сама матушка замечает эту до дрожи приятную и плещущуюся в его сердце одержимость Гилфойлом, по-доброму обшучивая её при их нечастых созвонах. — Солнышко, создаётся впечатление, будто бы этот Гилфойл забирает себе всю твою энергию, которую ты мог бы потратить на любящую женщину и детей, - воркует мама на родном его мозгу языке, что заставляет Динеша невольно отвести взгляд. Не из-за урду, разумеется, а из-за мысли об энергии. Она до болезненного права. Просто ей знать об этом совершенно не обязательно. — Да, он прекрасно портит настроение, - сварливо и не без доли искренности отзывается Динеш; его смуглые округлые пальцы нервно постукивают по металлическому корпусу ноутбука, находясь вне поля зрения всевидящей камеры и, следовательно, матери. Его ум вдруг занимает один незначительный эпизод их общей жизни, когда Динешу в руки внезапно попадается издание Complete Urdu в мягкой обложке, своим названием и стоковыми иллюстрациями гордо демонстрировавшее свою цель — помощь в обучении языку. Двумя днями ранее на его рабочее место прилетает скомканный клок бумаги из одного конкретного направления. Её содержимое оказывается столь очевидным для Динеша, который успел привыкнуть к бесконечным мимолётным оскорблениям, что тот не сразу замечает, что же в глупом листке, принимавшем форму сердца — нововведение Джареда в хаотичную жизнь Ричарда — не так: «بیوقوف» — было очень неровно выведено на том самом клочке. Быть может, если бы не неуверенность линий, которые больше напоминали обведённый рисунок, Динеш бы так и не понял, что не так в записке. Уже повернув голову в закуток Гилфойла, он резко осекается, будто бы обнажённые предплечья Гилфойла навели его на озарение. Уже издавший некое подобие смешка, Динеш вдруг застывает с усмешкой на губах и впивается взглядом в неровные линии, для верности раскрашенные штриховкой. На сто процентов белый Бертрам Гилфойл, происходивший из Канады, в прошлом нелегальный иммигрант, щеголяющий густой, но местами чуток плешивой и неровно постриженной бородой и длинными прядями волос, ниспадающими до плеч, не имел никаких причин оскорблять Динеша на его родном языке, совершенно отличном от привычного им всем английского. Что тогда, что сейчас, сидя в собственном уголке инкубатора под тёплым грузом ноутбука на коленях, Динеш никак не может сдержать лёгкий багровый румянец, неуместно расцветающий на смуглых щеках. Наверное, в этом отношении, ему очень повезло с цветом кожи: бледный Ричард покрывается этими нелепыми красными пятнами каждый раз, стоит Джареду вновь обратиться к нему как к своему капитану. Да и на его собственном, особенно бледном лице прекрасно видна эта неловкость и смущение в виде яркого алого напыления на щеках. Даже Гилфойл краснеет, что весьма затруднительно разглядеть на фоне неровной линии бороды, но наверняка очень легко было бы ощутить, если бы их вечно враждующему тандему предоставился шанс крепко поцеловаться. И в тот самый день Динеш совершенно не способен скрыть тёплый румянец и широко раскрытые блестящие в осознании глаза, изучающие нелепое сердечко с неловкой попыткой в урду. Это сердечно лежит аккурат меж коллекционных изданий любимых мелодрам, которые они с Джаредом иногда смотрят. Динеш неприлично часто разглаживает линии чёрной шариковой ручки, мысленно соглашаясь с написанным. — Мы с Ясмин все как на иголках в последнее время, всё никак не можем окончательно собраться перед поездкой, - впоследствии мама начинает в подробностях расписывать их с сестрой, а по совместительству и матерью Ваджида, масштабный поход по магазинам, так увлекаясь этой темой, что совершенно не замечает обречённого взгляда сына, прекрасно понимающего, к чему приведёт небольшой визит в Соединённые Штаты. Кошмар из детства, пусть и в меньшем формате воплотится наяву, а зал какого-нибудь шикарного ресторана превратится в расположение его, Динеша, моральной погибели, как будто бы его душа не умирала примерно несколько тысяч раз до этого, на прочих семейных застольях. Путь на эшафот всегда изобиловал изысканным блеском настоящего или не очень золота, многочисленными явствами, рождёнными на свет посредством труда всей женской половины их большой семьи на кухне и выглаживанием дорогих и не очень — в зависимости от достатка определённой части семьи — костюмов, по бирке которых, как минимум, в родном Исламабаде легко было определить доходы семьи. Смокинг Динеша немного жал в подмышках и ощущался самой ненужной и напрасно приобретённой вещью во всём его гардеробе, значительно уступая многочисленным мягким рубашкам поло в прекрасную гармоничную полоску. И именно смокинг был чем-то, что было бы уместнее всего взять на подобное мероприятие, что Динеш пусть и с натяжкой понимал, но к чему всё равно испытывал внутреннее сопротивление. На Гилфойле смокинг смотрелся бы преступно хорошо, до того хорошо, что наверняка выбесило бы Динеша. — Когда я приеду я обязательно займусь твоим гардеробом, - то, что до ушей Динеша в принципе доходит эта фраза, является заслугой исключительно благожелательного материнского тона, который временами звучал до того елейно, что за годы совместного проживания успел впечататься в подкорку Динеша. — Тебе следует поучиться у Ваджида, он всегда одевается формально и вот результат, он уже нашёл своё счастье! Вряд ли следует упоминать при матери тот факт, что новая девушка - уже не олимпийская чемпионка - дорогого кузена неприлично часто обращалась к Джареду во время их последней совместной встречи. Весьма поддатого Ваджида ситуация, судя по всему, ни капли не смущала, что не удивляло, стоило принять во внимание количество выпитого им алкоголя. Джаред добродушно, но определённо насторожено отвечал, всё ближе придвигая скрипящий стул к Ричарду, едва ли не залезая тому на колени, Ричард отчётливо старался убедить всех, что отпивал он не из пустого стакана уже без джина, а Гилфойл едва заметно ухмылялся в бороду, взглядом выражая всевозможное презрение и откровенную насмешку. «После бара она предложит поехать к нему.» - сказали бы пронзительные карие глаза Гилфойла, если бы их блеск можно было бы конвертировать в слова. «Да ты глянь, он скоро залезет на Ричарда.» - ответили бы ему тёмно-медовые глаза Динеша, если бы он их не закатывал. «Пиздец твой кузен куколд конечно.» - эта усмешка, Аллах блять!.. — Ага, - рассеянно соглашается Динеш больше с бородой Гилфойла в своей голове, нежели с родной матерью. Перечить ей, в отличие от Ричарда и его редких звонков в Талсу, которые Динеш невольно слышал тихими вечерами, у него желания не было. — Скоро увидимся. Люблю тебя, мама. Динеш едва ли помнит, как прощается с матерью и отключается от звонка, но зато в его голове отложился момент, когда из ванной, куда он направлялся, следует облако пара и совершенно не стеснённый народом в доме Гилфойл. С длинных, ниспадающих до плеч прядок стекали тяжёлые капли. Его грудь медленно вздымалась, расширяясь на каждом вдохе даже тогда, когда он в привычной самому себе манере требует «оттащить его чёрную задницу с его пути», что совсем забылось, учитывая болтающееся на бёдрах тёмное полотенце. Сейчас, когда крепкие руки Гилфойла не были скрыты за клетчатой рубашкой, Динеш совсем не мог отвести взгляда от чётких чернильных линий, образующих сатанистский круг и перевёрнутый крест. Благо, видавшие виды очки Гилфойла покрылись белой горячей дымкой, так, что он никак не мог видеть багровый румянец на смуглых щеках. Это приводит Динеша к ещё одной проблеме, куда более глубокой, нежели визит его родителей вместе с родителями Ваджида в Пало-Альто. Крепкое, но при этом мягкое раскрасневшееся от пара тело мысленно преследует Динеша даже тогда, когда он лежит в постели, а слишком кромешная темнота, окутавшая комнату, оказывается объектом невольного наблюдения. Гилфойл, Гилфойл, Гилфойл. На втором слоге каждого из повторений Динеш неловко сжимает пухлые, мягкие губы будто бы в несуществующем поцелуе, который, в чём он абсолютно уверен, он никогда не осмелится подарить Гилфойлу. Дело было не столько в консерватизме его семьи и, в частности, нежелании расстраивать маму; в конце концов, никто из них так и не узнал про литры выпитого вместе с Гилфойлом пива и про Мию, которая в настоящий момент, к счастью для Динеша, была его же усилиями заточена в тюрьме. Проблемы скрывались куда глубже, там, куда не могла дотянуться ни мягкая, но цепкая материнская рука, ни пронзительный взгляд Гилфойла из поблёскивающих линз, даже если бесконечная ирония пыталась убедить его в обратном. Эта влюблённость, глупая, опрометчивая и совершенно ненужная безответственному сердцу не должна была возникать. Она была опечаткой в коде, навязчивым багом, из-за которой цикл не мог запуститься, восьмёркой пробелов в табуляционной диктатуре Ричарда. Эта влюблённость не просто не вписывалась в планы Динеша, она поворачивала его жизнь (пусть и исключительно внутри) на сто восемьдесят градусов и рушила всю выстроенную месяцами работы над кодом до основания. Её не должно было существовать по определению. В болливудском кинематографе почти повсеместно используется приём запретной любви, где героиня соблазняется мужчиной, совершенно не подходящим ей по общественному мнению. Она готова стоять стеной против натиска разъярённой семьи и запретов, только бы в конце взглянуть в карие, почти чёрные, глаза напротив и ласково прильнуть к широкой груди. Динеш, в отличие от Джареда, очень любил подобное клише, однако в реальности острота ощущений, охватывавшая его при просмотре, теряла всякую привлекательность и оборачивалась пугающими моральными путами. У Гилфойла карие глаза. Мягкая, как и всё остальное тело, спина Динеша чувствовала мягкость продавившегося от времени и предыдущих жильцов Эрлиха матраса, но мозг настойчиво заменял тёплую простынь на бесконечную срывающуюся бездну, куда Динеш бесконечно проваливался. Внутри происходила отчаянная, но заведомо проигрышная борьба, в то время как в реальности никакая внешность не выдавала водоворот пропасти в душе. Если бы только существовал способ сделать так, чтобы навязчивые и слащаво-приторные ростки влюблённости можно было бы вырвать на корню из его сердца! Мысли о том, насколько сладостны были бы губы Гилфойла при поцелуе, смылись бы в сточную канаву. Любование бородой потеряло бы всяческое очарование, ведь отныне это была бы просто-напросто неровная плешивая борода ненавистного коллеги, которая ничего, кроме брезгливости и не вызывала. Навсегда бы сгинуло мерзкое желание снять тонкую и наверняка постоянно скользкую от пота оправу очков и заглянуть в тёмные бездонные карие глаза, узнавая причудливые образы и любуясь их переливом на свету. А ещё Динешу не пришлось бы размышлять о боли признания. Тревога никогда не была его личным дьяволом — это была прерогатива Ричарда. Динеш отчаивался до тряски мягких толстых пальцев, злился с багровым румянцем на щеках, сталкивался с досадой после проигрыша в словесной перепалке, но едва ли запирался в ванной без запаса кислорода в лёгких, удушаясь комом в горле и бесполезными, вредными мыслями о гипотетическом будущем, которое в большинстве случаев осталось бы несбыточным и полетело бы неудачным сценарием в мусорную корзину. За это его мама наверняка бы ещё раз поблагодарила Аллаха — её единственный сын спокоен и никакие шайтаны во главе с Иблисом не терзают его светлую голову. Однако сейчас, в тёмной комнате в абсолютной тишине, идеальный алгоритм дал сбой, аксиома противоречила сама себе. Наверняка ему впредь следует быть с Ричардом помягче, если именно с этой тяжестью в груди и беспокойными мыслями, которые скроллинг ленты, кажется, лишь усиливает, ему приходится бороться каждый день, ведь Динеш уже сходит с ума. Отвращённый, презренный взгляд из-под очков. Насмешка над единственным личным и сокровенным, что ещё не успело раствориться в едином организме Пегого Дудочника. Изоляция от того единственного, кто заставляет его сердце взорваться от счастья и собраться воедино в ту же секунду. Следовало бы уже привыкнуть к постоянным отказам со стороны женщин и ко всем тем неслучившимся по вине Гилфойла свиданиям. В конце концов, какой адекватный человек захотел бы построить кем-то вроде него крепкие отношения, наполненные сексом и страстной, неугасаемой любовью с кем-то, кто впервые прикоснулся к женщине в семнадцать лет, которая являлась всего лишь его почтальоном? Особенно в контексте потенциальной бисексуальности Динеша. Бисексуальность. Как будто какой-то диагноз. У Динеша нет представления о том, как бы он скрывался от сурового взгляда отца и всевидящих глаз любящей, но чрезмерно опекающей матери своё влечение к представителю собственного пола, если бы оно проявилось гораздо раньше, когда Динеш всё ещё проживал в Пакистане, но думать об этом почему-то не хочется. По какой-то причине он был абсолютно уверен в том, что, если ему повезёт скрыть свои мысли от отца, то уж мама разглядит раздражающе цветущий букет влюблённости в глубине души и, если уж ей удастся догадаться об объекте его симпатии, то в лучшем случае будет глубоко оскорблена столь гнилостной, по её мнению, характеристикой своего сына, а в худшем… об этом Динешу вряд ли следовало бы думать. Быть может, его лицо не настолько экспрессивное, как его навязчиво пытается убедить в подобном Гилфойл, ему повезёт и эти в высшей степени неуместные и попросту ёбнутые чувства останутся сокрытыми от чужих глаз, а ещё лучше — и вовсе исчезнут?.. Но Динеш понимал: подобному, как минимум, сейчас, случиться явно не суждено. Не в тот момент, когда смуглая кожа цвета кешью предательски покрывается багряными смущёнными пятнами, когда от случайно витающего в воздухе запаха пива, подобно рефлексам собаки Павлова, сердце начинает колотиться с бешеной скоростью, грозясь отправиться на встречу объекту своего воздыхания, даже если этот объект развалился в собственной комнате неопрятного подростка-гота и сотрясает стены плейлистом дэт-металла. Наверняка прямо сейчас Гилфойл спит глубоким сном. Его чёрная майка может быть задрана, из-за чего живот покрывается гусиной кожей. Никакая оправа очков не сдавливает его переносицу, оставляя на ней характерные алые пятна — прямо под не выщипанной линией бровей. Динеш бы мог удалять ему волоски пинцетом. У него и зрение лучше. К его вящему ужасу, та мысль, которую он упорнее всего пытался запрятать в ответвлениях своего сознания, заключалась в том, что Динеша не просто интересовал животный секс ради «попробовать». Всё было гораздо, гораздо хуже, ведь… У них мог бы быть общий дом. Не инкубатор разработчиков, которые вынуждены сосуществовать друг с другом на протяжении нескольких лет без передышки, а настоящий совместный быт, выстроенный по общему желанию и из любви друг к другу. Никто из них не умел должным образом готовить, но это не беда: Динеш всегда мог попросить Джареда дать ему пару полезных советов, а если и этот вариант не сработает, то круглосуточную доставку никто не отменял. Как было бы хорошо возвращаться с работы и вместе, в общей пучине усталости, заниматься домашними делами! Даже если бы агрессивные комментарии Гилфойла никуда не делись, пускай. С ними их совместная жизнь была бы веселее. Может быть, Динеш бы даже согласился на венчание в среде сатанистов, если так пожелал бы его Гилфойл. Что за приторная гейская мечта. Рассказывая об очередном леденящем душу опыте из своей ранней жизни (это было пережитое домогательство в возрасте шести лет, за которые одну из его многочисленных приёмных матерей посадили в тюрьму), Джаред в ответ на шокированный и наполненный непониманием взгляд Ричарда пожимает худыми плечами и бросает лишь одну фразу перед тем, как повернуть свой тощий длинный торс к ноутбуку: — Время лечит. Конечно, до Динеша никогда не домогалась его приёмная мать. Собственно говоря, её у него и не было, но лучше бы словам Джареда оказаться правдой, только бы эта глупая влюблённость навсегда отпустила его. Даже влюблённость в грёбаного Джареда была бы куда лучшим вариантом. Приезд некоторый части семейства Чугтай состоится через восемь дней. *** В аэропорту Сан-Хосе Динеш обещает себе быть с Ричардом гораздо, гораздо мягче. Непривычная его телу паника раздирает в клочья грудную клетку и скатывается комом прямо посреди горла. В самых подходящих (или не совсем; вообще-то, Динешу всё равно) для этого моментах Динеш очень старается кивать головой на бессмысленный и нелогичный в каждом своём слове рассказ Ваджида. Его девушка — Мередит, Мелани?.. — смотрит на него влюблёнными глазами и хихикает по завершению каждой его шутки, будто бы совсем не ей на их последней встрече хотелось соблазнить Джареда и тем самым изменить своему парню. То ли из-за тихой паники, из-за которой Динеш лишь непостижимым и самым чудесным образом удавалось не биться на холодном полу аэропорта в истерике, то ли из-за невыносимого воркования Ваджида с его спутницей, каждый жест которого буквально кричал, насколько он лучше кузена, Динешу действительно пришлось два раза отлучаться в туалет и запираться в тесной кабинке. Его мягкая рука как могла сжималась чуть повыше груди: там, где паника разгоралась ярче всего. Паника, разъедающая его внутренности также легко, как и кислота всё на своём пути. «Пока ждём. Ваджид припёрся со своей бабой». Никогда, никогда в этой или в своих последующих жизнях Динеш не намерен признаваться Гилфойлу в тому, что на это сообщение стекали слёзы, а сам Динеш скрючился на сидении унитаза в попытках унять панику и дрожащие пальцы. Самое обидное же в панике заключалось то, что объективная реальность не преподносила ему, Динешу, никаких поводов для беспокойства, разумеется, за исключением приезда семьи. Но даже этот визит мало что значит: пройдёт всего неделя и всё вернётся в норму. Возможно, ему удастся удержать отца от знакомства с дорогими коллегами, а даже если нет, небеса смилостивятся и встретит их гостеприимный Джаред, а не обожравшийся галлюциногенных грибов Эрлих, находящийся на грани нервного срыва Ричард, готовый блевануть абсолютно на кого угодно и… Гилфойл. Просто Гилфойл. Наверняка Ваджид всё видит, даже если вслух не комментирует. «Этот день был лучшим» «А потом написал ты» «По крайней мере, пусть эта шлюха не пытается выебать тебя на вашей встрече» Ответы до боли знакомые и типичные для Гилфойла; однако Динеш, как и с некоторых пор до этого, вчитывается в сообщения, даром что глаза застилает пелена слёз. Несмотря на хамство и уничижительные комментарии, Гилфойл отвечает быстро и по теме, сколь абсурдной она бы ни была. Динеш ненавидит, что быстрые ответы Гилфойла заставляют его чувствовать себя наивной школьницей, влюблённо вздыхающей над фотографией старшеклассника в школьном альбоме. И нет, никаких фотографий Гилфойла в комнате Динеша не найдётся. Даже той, вокруг которой для конспирации стена увешана дротиками, но сама фотобумага ничем не порвана. Та самая, с сайта их компании, где на лице Гилфойла застыло выражение угрожающего профессионализма, гарантирующее потенциальному пользователю безупречность их алгоритма сжатия. И это определённо первый раз, когда Динеш проливает слёзы параллельно с их разговором. Спустя пятнадцать минут бесцельного наблюдения за мигающим огоньком онлайна у фото Гилфойла, срочных попыток избавить свежевыбритое лицо от постыдных красных пятен . вытирания его же от слёз и ледяной воды, Динеш вдыхает крепкий пряный аромат материнских духов, когда со всей любовью, даже вопреки страхам, обнимает её так крепко, как только может и на какое-то отдельное мгновение ему кажется, что никакой тревоге или иным чувствам, помимо безусловной любви к матери, не может быть и в помине. Даже чувств к Гилфойлу. К сожалению, эта мысль отступает также стремительно, как и размыкаются материнские объятия, и с каждой последующей секундой Динеш чувствует, как едва ослабшие узы тревоги вновь стягивают его грудь, препятствуя дыханию. — Динеш, как всегда, стал только упитаннее, - самым благожелательным тоном воркует тётушка Ясмин стоит ей только увидеть племянника. Её тощие, подобно ведьминским, пальцы, шутливо треплют его мягкую щёку, будто бы Динешу вновь четыре года и его семья была приглашена в гости. Под всеобщий смех и чуть самодовольный взгляд Ваджида — конечно, сам-то как палочник! — никто не замечает того, как сильно хмурятся кустистые брови Динеша. Он больше не инженер-программист молодой и перспективной компании, тайно страдающий от самой гейской в его жизни влюблённости, а снова маленький пончик и самый толстый, почти шарообразный кузен на фоне худощавого Ваджида, которому каждый родственник неустанно напоминает о его физическом недостатке, что раз за разом запускает цикл бесконечного заедания стресса и более идеальной сферической формы. Даже если сейчас, по словам Джареда, обниматься с ним всего лишь напоминает плюшевого мишку, а шутки про его вес из уст Гилфойла стоят где-то между его контактом с почтальоном в семнадцать лет и мусульманством, в его голове всё ещё сохраняется ощущение того, что его вот-вот вновь отведут к диетологу. Впрочем, если приложить достаточно усилий и отстраниться от постоянных комментариев тётушки и матери и больше сосредоточиться на заселении семьи Чугтай в пятизвёздочный отель, о цене на который вблизи Кремниевой Долины оставалось только догадываться, то день с натяжкой можно назвать вполне себе неплохим. Бутылка колы была выпита не без удовольствия после того, как он проболтал ни о чём со своим отцом и послушал материнские охи без особого энтузиазма, что, впрочем, ей не мешало. Единственным фактором, на который Динеш мог отвлекаться, из-за чего половина возгласов пролетела мимо, была теплота мягких смуглых, как и у него самого, рук. Мама оставалась всё той же нежной, пусть и слегка беспокойной, особенно из-за чужого мнения, женщиной, которая раньше мягко приглаживала струящиеся нефтяным одеялом волосы сына, которая этими же руками держала детские ладошки, утешая маленького Динеша после столкновения с детской, но едкой обидой на что-то, чего ни он, ни она уже и не вспомнят. Сколь бы сильно ни раздражал её голос при сравнении с кем-то получше, как бы ни болело временами уколотое сердце — маму Динеш любил больше, чем его слова могли бы уместить. Но даже сегодня команда «Пегого Дудочника» не оставляет его и в шторке уведомлений Динеш видит следующие сообщения, что вызывает у Динеша самые разнообразные эмоции: «сроки горят скинь потом функцию» - от Ричарда (его неграмотность временами раздражает). «Привет! На случай, если вдруг твоя семья захотела бы посетить инкубатор: мы с Эрлихом провели сегодня генеральную уборку. Правда, спустя десять минут он уснул у бассейна, поэтому продолжил я один. Надеюсь, у тебя всё хорошо😊» - от Джареда (теперь Динеш опять не сможет найти половину своих вещей.) «Надеюсь, твой табор не заебал тебя и ты сможешь и дальше писать свой говнокод» - от… Гилфойла. Конечно же. Эмоции от его сообщения не совсем поддаются объяснению, впрочем, к подобной смешанности Динеш уже успел привыкнуть, понемногу приняв наличие гейской приторной влюблённости. Кажется ли ему подобное в свете общения с приторно-добрыми родственниками, за каждым словом которых скрывается пассивная агрессия или же Гилфойл и правда стал несколько мягче в последнее время? Ведь даже сейчас в обрамлении мата и оскорблений его кода (обычное дело) не скрывалось нападений на личность самого Динеша, что, относительно стиля их общения, было небывалой редкостью. Поэтому нет ничего удивительного, что, стоя на светофоре, Динеш отвечает именно ему: «Всё нормально» А затем, дабы немного сгладить впечатление и не навести проницательного Гилфойла на мысли о тайной влюблённости, добавляет: «Есть пиво?» Больше всего на свете прямо сейчас Динешу хотелось простого расслабления в компании Гилфойла и его безобидных, в общей сложности, подколов. Эти подколы, если сравнивать их с мелкими тонкими игламы, были приятной частью иглоукалывания, мелким волнением от перевоплощения из-за вонзания иглы для татуировки. Это была та мелкая боль, с которой можно было примириться или от которой можно было бы получать удовольствие, что совершенно не шло ни в какое сравнение с пронзаниями острыми кинжалами от материнских слов, даже если принимать во внимание лишь один сегодняшний день. Разумеется, это происходило не нарочно: какая женщина, называющая себя матерью для своего любимого дитя, не желает принести его ребёнку какую-либо боль, имея в себе только намерение воспитать его под собственное субъективное "правильно" и под "правильно" её общества. За её намерениями никогда не скрывался и не должен был скрываться по определению любого рода мазохизм, даже если иногда он проскальзывал по совершенной случайности. У Гилфойла моральное насилие в адрес Динеша было абсолютно намеренным и неприкрытым, от того и более предпочтительным. И Динешу оставалось лишь надеяться, что общество Гилфойла и пиво восстановят порушенное равновесие и положение дел и придадут ему сил перед совместным ужином, который неумолимо должен был настать. *** Первый звоночек, по-настоящему ранящий сердце Динеша и задевающий самое сокровенное и вместе с тем стыдное, звучит в момент их семейного похода по магазинам, где существенным отличием является одно лишь наличие американских сетей магазинов одежды и отсутствие привычного базара - впрочем, Динешу особо без разницы. Но мама явно в восторге - одним резким движением она постоянно вытягивает из стройного ряда вешалок понравившиеся вещи и наполняет и без того трещащую по швам пластиковую сумку магазина - её это, однако, едва ли волнует. Ничего страшного произойти не должно было - игнорируя косые взгляды и раздражающие перешёптывания, она резво перескакивала с темы на тему на родном урду, то разглагольствуя об очередных троюродных кузенах и о том, как сложилась их жизнь (без информации о том, что Ахмед в третий раз женился, Динеш бы прожил), то сетуя на стыковки рейсов, которые им всем пришлось пережить. Ничего такого - обычные материнские разговоры на темы, которые её, по всей видимости, очень сильно волнуют и исключительно из уважения к ней Динеш и пресекал все свои попытки проверить телефон или перечитать переписки с... Джаредом. Хотя, кого он обманывает - и без этого Гилфойл написывает ему то с очередным инфоповодом, то с новой расистской, сексистской и гомофобной (как иронично) шуткой, которую только ему удалось найти. И улыбка на смуглом мягком лице расплывается исключительно из-за шуток. — И кто она? - но, чего Динеш так боялся, пресекались не все попытки. — О чём ты? - вновь ситуация возвращает Динеша в бесславное детство, когда мама видела его лицо в недостаточно приглядном для себя свете, из-за чего спешила тотчас выудить все сведения из Динеша. Только на этот раз все было гораздо, гораздо хуже, как можно было легко понять по её улыбке, так напоминавшей ему его собственную. — А кому ты улыбаешься всё время? Не познакомишь? - именно такая улыбка возникала, стоило маме увидеть рядом со своим сыном кого-то, напоминавшего женщину. Мечты женить свободолюбивого, пусть и спокойного и послушного сына на приличной пакистанке из примерной семьи так и остались несбыточными, посему Шекер только и оставалось, что радоваться новостям о возможных пассиях своего сына и надеяться на то, что американские девушки не окажут на Динеша плохого влияния. Об этом Шекер просто мечтала. Этого Динеш и боялся. — По работе, - кратко осведомляется Динеш, отчётливо чувствуя, как его лицо накаляется от стыда и смущения. Вряд ли его тихий лепет убедит маму в правдивости его слов, даже если в сущности своей эти слова именно правдой и являлись. Он же действительно работает с Гилфойлом. — Солнышко, тебе бы в твои годы найти хорошую женщину и завести деток, - несмотря даже на теплоту в голосе, интонация матери отчётливо сквозила нескрыааемым намёком и едва ли её ожиданием, когда же, наконец, у неё появятся внуки. - Если у тебя с этим проблемы, то я знаю несколько приличных девушек дома, которые точно будут хорошими хозяйками и матерями в доме! Хозяйка в доме ему не нужна - для подобных целей всегда есть услужливый и жаждущий быть полезным Джаред. Что же до детей, то Динеш и вовсе сомневался, что когда-нибудь станет достаточно взрослым для привода в мир отдельного человека, за которого на его широкие плечи неизменно ляжет почти полная ответственность. Это никогда не было желанием Динеша ни в каком виде, о чём его матери знать было совершенно необязательно, как и ей не стоило бы предлагать ему едва ставших совершеннолетними девушек. Возникало ощущение, несмотря на все внутренние протесты и желание выразить матери своё уважение, что ей бы стоило чуть меньше вмешиваться в его жизнь и оставлять не самые уместные комментарии. Но так думать нельзя. Это же мама. Но Динеш никак не может справиться с импульсивным порывом позже, когда за очередным раундом игр против Гилфойла тут же выкладывает ему каждое слово той злополучной беседы. Он бы и рад быть таким же холодным и слегка загадочным, как и сам Гилфойл, но его язык слишком часто подводит его, создавая пустые или не очень разговоры. Рассеянно рассказывая о стычке, Динеш никак не может отвести взгляд от слегка блестящего лица Гилфойла и того, с какой причудливой красотой на нём отражены разноцветные холодные блики. Правильный, едва ли не модельный нос сияет синим, становясь ещё ярче на фоне светлой кожи. Губы стянуты в тонкую нитку - совсем не так как у Ричарда, у которого на шершавых губах имеются кровавые пятна и только Джаред может находить их привлекательными. Блики также отражаются и от толстого стекла очков, переключая на себя все внимание с необычайно мягких и нежных глаз, обрамлённых робким пушком ресниц, даже если яркость искренней эмоции пробивалась сквозь напускное раздражение лишь изредка. Казалось, Гилфойл совсем никак не реагирует на рассказ, но Динеш его прекращает на полуслова вовсе не из-за этого. Его взгляд чуть смущённо скользит ниже - к крепким ладоням с заметными волосками на мягкой коже, которые сжимают контроллер так, что Динешу впервые в жизни хочется ему позавидовать. Его пальцы чуть подрагивают, виртуозно нажимая на кнопки и вызывая появление характерного напряжения мышц, отчётливо заметных на коже. Эти руки пишут потрясающий в своей элегантности и лаконичности код, о чём Гилфойл, конечно же, никогда не должен знать, и наверняка эти же самые руки очень крепко схватили бы смуглые конечности или даже бёдра самого Динеша, чтобы... — Только не соглашайся на её предложение. Зная вас, всем им где-то лет восемь, тут за такое сажают, - следует через некоторое время саркастичный комментарий, даже если взгляд насыщенных карих глаз не отрывается от экрана. — Я и не собирался, мудила, - чего Гилфойлу также не следует знать, так это то, что это оскорбление он заслужил тем, что даже не смотрит на него. - я просто киваю, чтоб она успокоилась и больше не парилась об этом. Хотя, тебе-то откуда знать, твоя мамаша наверняка высрала тебя в адском гареме сатаны. Мягкие губы, блёклые на фоне густой тёмно-русой, почти шоколадной бороды, вдруг расплываются в насмешливой улыбке, и Динеш очень старается сделать так, чтоб на его лице возникший румянец был незаметен. Получается с трудом. — Зато она не выдаёт меня замуж за детей. — Женит, балда. — Я все правильно сказал. Коварная улыбка не желает покидать лицо Гилфойла; явно довольный беседой, он вдруг откладывает контроллер в сторону и с тихим кряхтением, на манер кота, потягивается, столь непривычным образом выгибаясь в спине. Видеть обычно каменно-напряжённую и закрытую фигуру Гилфойла в столь расслабленном и, среди некоторых животных, доверительном виде, оказывается едва ли не самым большим испытанием Динеша за вечер: о том, чтобы пытаться скрыть внезапно заалевшие щёки, уже не может быть и речи. Крепкое тело Гилфойла облегает простая серая майка с короткими рукавами и подчёркивает мягкую грудную клетку и широкие плечи, а чуть откинутая голова демонстрирует длинную бледную шею и выдающийся вперёд кадык. Самое главное - не представлять, каково это - целовать эту шею. Впрочем, даже в своём обычном положении, куда, смерив Динеша нечитаемым взглядом, возвращается Гилфойл, он оказывается до смешного прекрасным в своей естественности и непринуждённости. - Если жрать будешь меньше, то, может, станешь, как я, - нарочито снисходительно хмыкает Гилфойл, заметивший чужой взгляд. - Смотрю и не понимаю, как такого долбоёба земля носит, - именно в этот момент произнести ответное оскорбление оказывается невероятно трудным испытанием для Динеша, но произнесённлое Гилфойлом тут же ещё больше сбивает его с толку. - Не забывай мозги всякой хуйнёй, شہزادی, может, на нормальный код места тогда хватит. - Что... что ты сказал? - на этот раз удивление, напополам со смущением, Динеш вообще не скрывает. Перед этим словом Гилфойл взял небольшую паузу, а само слово, пусть и с сильным акцентом, отчётливо сквозило множеством попыток подражать голосу переводчика, даже если вместо звука "е" больше выходило "а" в первом слоге. - Что слышал, - даже сам Гилфойл не может скрывать усмешки, даже если она выходит у него донельзя насмешливой. - Ты же просто выучил два слова, это ничего не значит, - произносит Динеш донельзя впечатлённо. Вообще-то, всё равно, что Гилфойл знает всего два слова, даже если они оба являются одним лишь оскорблением для Динеша. Особенно, если они оба являются оскорблением для Динеша, ведь Гилфойл всё-таки взял и выучил не только произношение, но и написание, как минимум, одного из них. - Но ты всё понял, - вновь настаивает на своём Гилфойл. - Да ты даже не отличишь, если я скажу свой заказ в кафе или оскорбление для тебя! - Так давай попробуем. Даже через линзы очков видно, как в глазах Гилфойла зажёгся неподдельный интерес. И, прежде чем Динеш успевает себя контролировать, из его уст вырывается: " میں تم سے بہت پیار کرتا ہوں۔" И через секунду же: "تم بہت بیوقوف ہو، بیوقوف۔" Обе фразы звучат с одинаковой гневной интонацией, даже если имени прямо противоположное друг другу значение. Гилфойл смотрел на Динеша со столь странным выражением, которое не поддавалось интерпретации, что на мгновение в мозг Динеша ворвалась ужасающая тревожная догадка: что, если каким-то невероятным образом Гилфойл сумел выучить урду и теперь прекрасно понимает, что именно Динеш ему сказал? Впрочем, догадка в любом случае оказывается неверной: вскоре губы Гилфойла, эти тонкие губы в зарослях бороды, расползаются в саркастичной, едва заметной, улыбке. - И там, и там ты заказал что-то. Только в первом был твой пидорский коктейль с зонтиком, а во втором... либо свинина, либо табак. Я не разобрал. Почти угадал. - Ага. Молодец, - никто из них уже давно не держит в руках контроллеры; Гилфойл расслабленно откинулся на подушки таким образом, что его голова находится преступно близко к голове Динеша - ещё один фактор, вызывающий у последнего неконтролируемый румянец на лице. - У тебя есть галстук? Надо на ужин с родителями. - У тебя родители послы ООН или инвесторы? - с издёвкой интересуется Гилфойл, но тут же замолкает с задумчивым выражением лица, точно действительно думает, не завалялся ли один в его пугающей дьявольской норе. - Есть. Только не засри его. Галстук Динеша был аккуратно сложен в шкафу среди чистых носков, чёрным рулоном выделяясь на их фоне. Он не был испачканным или порванным, а его фасон был универсальным для любого образа, например, для смокинга, с которым он и шёл. Динеш и сам не мог толком объяснить, зачем попросил у Гилфойла что-то такое - вероятно, дело было в странном, непонятном даже самому себе желании пойти на опасную встречу со своеобразным талисманом - вещью, принадлежавшей объекту его столь внезапного и нежелательного обожания. Возможно, что-то, что сохранило в себе, образно говоря, тепло чужих пальцев и его энергетику (в которую Динеш, разумеется, не верил), придало бы ему сил с момент лавины неуместных комментариев со стороны всех его родственников разом. Даже если эта вещь была практически пропитана сатанистской греховной энергетикой. Забавно, что свою религиозную среду Динеш давно покинул, однако мысли, рождённые в ней, иной раз проскальзывали в его сознании. Гилфойл останавливает Динеша у самой двери, прежде чем сам заползает туда. Если не зрением, то какой-то частью своей души Динеш ощущает зловещую ауру, исходящую из постоянно закрытой комнаты, из которой изредка доносятся лучшие ("Ха! Скорее, худшие" - мысленно исправляется Динеш) хиты жанра дэт-металл. Но даже так, мрак Гилфойла и всего, к чему он прикасался, не мог не очаровывать Динеша даже против его желания и вызывал очень смешанные и смущённые чувства. Он мог бы проникнуть в эту мрачную, отталкивающе-притягатальную комнату и надеяться, что пальцы Гилфойла проскользнут по подбородку или коротким блестящим волосам, а затем сочные губы, ещё более яркие на фоне бороды, вонзятся прямо в губы Динеша в долгожданном поцелуе, даже если помимо губ и языка в нём будут участвовать ещё и зубы… Так, хватит. Гилфойл возвращается спустя минуту, с издевательсткой ухмылкой протягивая Динешу мятый (разве галстук может быть мятым?) галстук, который совершенно точно не являлся его парадным, на что намекал узор в треснутые черепа и красные капельки. Но, к удивлению как и Гилфойла, так и Динеша, тот лишь невозмутимо протягивает руку, чтобы забрать аксессуар. - Спасибо... - его голос затихает на полуслове, когда крупные мягкие пальцы вдруг ощущают не только и не столько гладкую шелковистую ткань, но и бледную, такую же крупную, как и его, руку. На большом пальце, который вдруг оказался прямо под подушечкой пальцев Динеша, торчит заусенец, а сами руки сухие и шершавые, до того, что напоминают наждачку. Убери руку, идиот, пока он ничего не заметил. - Спасибо, - Динеш осознаёт, что забыл добавить "долбоёбина", только когда непроницательный взгляд из-под линз перестаёт преследовать его спину, а дверь в его комнату закрывается. Именно так в кармане парадных чёрных брюк, примыкающих к смокингу, и оказалась длинная тонкая удавка в узор задорных черепов. Тонкая ткань не выделялась каким-то бугром в очертании скомканного аксессуара, что было весьма кстати, учитывая то, насколько часто рука Динеша тянулись в карман к приятно щекочущей текстуре, которая совершенно непостижимым образом оказывала краткосрочный успокаивающий эффект, а ведь вечер ещё даже не начался. Нервная дрожь охватывает Динеша ещё в момент приближения к дорого обставленному ресторану, до того сильно пытающегося вызвать ощущение уюта у гостя своими мягкими тяжёлыми занавесками и резными ножками деревянных столов, что начинает невольно напоминать о Джареде. Наверное, компания дипломатичного и обходительного Джареда, который является ходячим справочникам по социальным взаимодействиям была бы как нельзя кстати в такой момент, где самой важной миссией являлось показать себя с наилучшей стороны. В самом худшем раскладе его дежурная улыбка служила бы неплохим утешением. Только Гилфойлу сюда лучше не приходить. И дело совсем не в том, что его густая борода и острый взгляд будут отвлекать Динеша и давать ещё один дополнительный повод понервничать. Пот на мягких ладошках Динеш начинает ощущать сразу же, как только видит нужный столик, за котором собрались уже все члены их семьи. Лишь благодаря невероятному усилию воли Динеш не тянется в карман от одного пересечения взглядом с матерью, а терпит до того момента, пока не устроится на мягкой обивке стула. - Я рассказывал о том, как моя стартап взлетел, - с порога оповещает его Ваджид. На нём чёрная рубашка, вырез которой чуть обнажает худую смуглую грудь, а отросшие до плеч волосы причудливо образуют укладку. Рядом с ним сидит его девушка, почтительно облачённая в длинное платье без декольте - на этот раз, благо, её пышная грудь не привлекает к себе невольного внимания. Её розовая ручка прикрыта тонкими пальцами Ваджида, ещё более тёмными на её фоне, и абсолютно каждая мелкая деталь в их позе кричит о спокойствии и уверенности в себе и в окружающем их мире - о чём-то, чего у Динеша с самого начала этого дня не было. Единственный кусочек уверенности в его теле был запрятан в нелепом галстуке и принадлежал вовсе не ему самому. Почему-то Динеш уверен, что абсолютно все присутствующие были осведомлены о его личностном кризисе и отсутствии успешного успеха в карьерном плане. Во втором можно даже не сомневаться - учитывая то, как много времени проводил с родственниками Ваджид и его девушка, пока сам Динеш до посинения подчищал баги и старался выполнять куда больше работы в целом, нежели обычно - к удивлению Гилфойла и радости Ричарда. Возможно, дело было исключительно в стрессе из-за огромного количества работы, а возможно и в попытке пережить нашествие семьи и не показать своих истинных проблем, но теперь даже писать код стало проблематично - мягкие пальцы перестали его слушаться и, пробиваемые нервной дрожью, с заядлой периодичностью путали буквы. Если уже Ричард предлагает ему отгул, а Гилфойл внезапно захлопывает крышку его ноутбука прямо перед его носом, то у Динеша и его рук прибавилась ещё одна проблема. И она заключается не в том, что, закрывая крышку, Гилфойл стоял точно позади Динеша, невольно вызывая жар в месте соприкосновения их тел. - Ничего, когда-нибудь и ты тоже отведаешь вкус успеха, - внезапно произносит Ваджид, вырывая Динеша из не самого приятного болота размышлений в куда более неприятную реальность, где реплику Ваджида сопровождают довольное бормотание членов семьи, либо на ломаном английском, из уважения к… Марте, Маргарет или как там её, либо на чистом урду, что ещё сильнее возвращало Динеша в детство и столь нелюбимые его сердцем застолья. Всё равно, что он уже много лет не являлся беззащитным ребёнком, которому очень не хотелось в очередной раз выслушивать замаскированное под заботу осуждение, даже если оно исходило из уст любящей матери. Особенно если оно исходило из уст любящей матери. Но если материнские или даже отцовские комментарии, автор которых в настоящий момент приглаживал пальцами свои усы, были столь же болезненны, как и мысль о сотнях миллионах долларах штрафа за несовершеннолетних пользователей, то комментарии Ваджида, которые тот произносит с самым наивным и добродушным видом, что сам Шайтан восхитился бы его скрытыми навыками, больше напоминали очередную неудачную попытку секса с девушкой, той, которая якобы написала лаконичный и элегантный код. Вот бы забраться в голосу создателя этого кода и полюбоваться его мыслительным процессом. За поеданием салата и расспросами Ваджида и его девушки об их дальнейших планах на будущее Динеша ненадолго оставляют в покое, из-за чего рука почти не тянется в карман к заветному галстуку. И среди одобрительных комментариев никто совершенно не замечает мимолётное движение светлых век Мел… неважно, когда она подмигивает подавшему только что салаты молодому официанту. Важно сейчас было даже не это и даже не то, что в конце концов Джаред мягко соврал ей, сказав, что его «возлюбленный» ждёт его дома (щёки Ричарда тут же окрасились в насыщенный свекольный цвет). Интересно, как именно отреагировали бы родственники на подобный комментарий от Джареда? Пропустили ли бы они его мимо ушей или же скривились в непонимании и перемыли бы за его худощавой спиной все его косточки? В таком случае, если бы они не оставили в покое, по сути, незнакомца, то что бы они сказали, узнай они об отношении Динеша к Гилфойлу? Принадлежал бы он всё ещё их семье? — Вы красивые вместе, - слышать от матери английскую речь, даже с сильным акцентом и словарным запасом, оказывается весьма странно. Особенно когда она внезапно поворачивается на Динеша и очень непривычным способом вдруг произносит. — Тебе тоже нужна жена. — Он много работает, Шекер, - впервые с момента приветствия в беседу вклинивается отец, привычным грозным взглядом впиваясь в Динеша, что заставляет того нервно вздохнуть. Примерно с двадцатилетнего возраста при взгляде на отца у Динеша создаётся странное впечатление, будто бы он смотрит в зачарованное зеркало, показывающее ему альтернативную и куда более взрослую версию самого себя с некоторыми разительными отличиями в виде чуть более высокого роста, пышных усов и многочисленных складок вокруг более узких глаз. Отец был уважительно любимой, но до странного отстранённой фигурой в жизни Динеша, особенно на фоне яркой матери, любившей поболтать — ещё одно передавшееся от неё свойство Динеша. При всём же незримом ощущении трепета и почтительного волнения вокруг него, было кое-что, что Динеш ценил в нём сильнее всего: пониженный интерес отца к его личной жизни, с лихвой компенсируемый желанием знать всё об учебных и рабочих успехах своего сына, о чём тот мог говорить с куда меньшей тревогой. — Любовь важна, - будто бы собравшись с духом, в разговор вдруг вклинивается тётя Ясмин, которая, впрочем, протяжно вздохнул, тут же возвращается к урду, - Динешу ведь совсем не везёт с девушками, так ведь? Мы ни разу не слышали о том, чтобы он был в отношениях или же пытался за кем-то ухаживать. Шекер, как думаешь, может мы замолвим за него словечко Ахмеду, у него как раз есть две замечательные дочки… Укол обиды пронзает Динеша ещё сильнее, когда он замечает сидящих рядом Ваджида и его девушку, которой тот тихонько шепчет на ухо перевод сказанных слов, что, судя по её реакции, её мало интересует. Принадлежи замечание о его одиночестве кому-то из жителей инкубатора, даже Гилфойлу, особенно Гилфойлу, Динеш бы тут же поспешил облить собеседника ушатом мата и оскорблений хотя бы в косвенной попытке защитить задетое эго. Но сейчас он не на заднем дворе дома Эрлиха с бутылкой пива настолько близко к Гилфойлу, что его сальные пряди касаются смуглой щеки. Вообще-то, сейчас ему даже нельзя пить алкоголь или как-то упоминать о том, что он его пьёт, о чём Ваджиду и его девушке, к слову, тоже стоит помалкивать. — Мой сын сейчас зарабатывает деньги, чтоб обеспечить себя и будущую семью в старости, - стоит только отцу кинуть один взгляд на тётю Ясмин, как улыбка на худом остром лице тут же гаснет, а накрашенные толстым слоем помады губы едва заметно вздрагивают. — Я просто говорю, что ему наверняка одиноко приходить в своё пустое жильё и самому готовить себе еду и даже не иметь возможность с кем-то поговорить, - но её оправдания тут же прерываются заливистым смешком Ваджида, который секунду назад шёпотом переводил вышесказанное своей девушке, застывшей с самым неискренним выражением заинтересованности. — В своё жильё? Мама, он снимает комнату с кучей других работников в одном доме, ему уж точно не одиноко, - смешок Ваджида тут же стихает, стоит ему встретиться взглядом с Динешем, чьё лицо очень настоятельно просит кузена заткнуться. Его лицо тут же становится виноватым, а карие глаза будто бы просят простить ему неуместный комментарий, на что Динеш может лишь закатить глаза. — Ничего страшного в этом нет, сейчас Динеш работает на благо фирмы, дабы потом фирма работала на него. — Но дорогой, я согласна с Ясмин, - мягко произносит мать тем же самым тоном, которым годы назад говорила об отъезде Динеша в Штаты для поступления в университет. — Работа работой, но и ему пора бы найти себе заботу и поддержку. — Давайте есть, - вдруг вздыхает Динеш. Лишь спустя несколько мгновений, когда по столу проходит блюдо с запечённой курицей и гарниры, он осознаёт, что произнёс последнюю фразу на английском. Еда позволяет переключить на себя внимание и отвлечься от неприятного разговора лишь на некоторую часть: откусывая кусочки белого куриного мяса с вилки, Динеш не может не думать о втором поводе для обсуждений со стороны своих родственников, а именно, о его теле, которое с самого начала было крупным. Ясмин и Шекер, несмотря на похожие черты лица и повадки, разительно отличались друг от друга телом: так Ясмин была относительно стройной, если не худощавой, а Шекер, точнее, мама, была низкой и полной, что, в совокупности с крупным мужем и стало причиной мягкости Динеша, если не сказать грубее. Еда же, в моменты одиночества в своих обидах и жгучей зависти к брату, была единственным его спасением и почти идеальной панацеей, не раз поднимавшей маленькому Динешу настроение, вне зависимости от того, ел ли он дополнительную миску супа или запивал сладкие финики пиалой с чаем во второй или даже третий раз подряд, что отразилось на его теле очень скоро, и вот уже на следующем праздновании приезда дяди Фираза тётушка Ясмин активно обсуждала, до чего же сильно поправился Динеш под прикрытием советов своей сестре о том, как лучше воспитывать своего сына. Походы к диетологу, добровольно-принудительные занятия коллективным спортом и ограничения сахара совместно с матерью остались в далёком прошлом, настолько, что с момента их актуальности минуло уже свыше пятнадцати лет, и даже Гилфойл не так активно издевался над его весом, однако руки, сжимающие вилку, и мозг помнили до сих пор. И вот опять… — Ты бы не хотел попробовать сесть на диету? — мягко предлагает мама, а от её голоса внутренности вдруг подозрительно знакомым образом сжимаются. — Я заметила, что ты поправился. Подобно игрушке с голосовым механизмом, мама произносит эти слова каждый раз на их встречу, с того самого момента, когда Динеш впервые вернулся в отчий дом на каникулы после семестра за границей. Эти слова никогда не были сказаны со злобой или издёвкой, но абсолютно всегда заставляли Динеша чувствовать растекающуюся по венам паранойю, будто бы его тело раздувается прямо на глазах и вот-вот достигнет отметки смертельно опасного ожирения. Но у Динеша нет проблем со здоровьем: его не мучает одышка во время ходьбы, ни разу не беспокоили боли в сердце и даже Джаред, заставший его в момент минутной слабости, с учтивой улыбкой заверил его в том, что он ест совершенно обычно и никак не поправляется («хотя, немного спорта бы не повредило, но будем честны, никто из нас им не занимается»). Бывают периоды, когда рана окончательно заживает, и Динеш на протяжении нескольких недель или месяцев может даже не вспоминать, насколько большое место в его жизни занимал вес. Но каждая встреча с матерью ковыряет эту рану из раза в раз с новой силой. — Да, я тоже заметила, - к несчастью для Динеша, слова были услышаны тётушкой Ясмин. — Тебя даже сегодня рубашка облегает, особенно в подмышках. Ваджид мне как-то посоветовал отказаться от хлеба, и раз — за месяц я скинула два килограмма! Тебе и правда стоило бы к нему прислушаться. Динеш бесконечно ненавидит себя за то, что в этот момент над ним берёт верх маленький смущённый мальчишка, а не разработчик в успешной компании и взрослый мужчина, и он не говорит ни слова, несправедливо проглатывая обиду и надеясь не взорваться, как оно случалось все предыдущие годы. Это глупо: его финансовое положение давным давно не зависит от решения родителей точно также, как и место его проживания. Он куда лучше обращается с техникой и даже помогал матери настроить Инстаграм, но в его душе всё ещё теплится бесконечный страх и злость по отношению к произнесённым семьёй словам, столь беспомощные, что совладать или даже просто-напросто их выразить у него не получается. Разговор уходит в совершенно иное русло обсуждения двоюродных кузенов, но Динеш оказывается совершенно не в состоянии в нём участвовать. Мягкие пальцы обвиваются вокруг мягкой ткани галстука так отчаянно, будто бы пытаются полностью закрыться им от чужих комментариев. В очередной раз с момента осознания своих чувств Динеш чувствует нежелательную общность с Ричардом: его сейчас тоже стошнит, чего, к счастью или к сожалению, никто не замечает. Ваджид всё также склонился к уху своей спутницы, кратко описывая ей бурное обсуждение старших членов семьи, которые увлечённо перебирали все подробности очередной женидьбы кого-то из родственников. Вилка в мягкой смуглой руке, как и кончики её пальцев, слегка подрагивала. Динеш мог легко справиться с очередным испытанием в «Пегом дудочнике» на грани его смерти, спасая его в самый последний момент, но нахождение с собственными родственниками в одном месте оказывалось выше его сил и попросту истощало его всё больше и больше. — Я слышала, что кузена Мехмета застали с… мужчиной, - к несчастью для Динеша, в момент, когда он решает вернуться в колею сплетен и вставить мало-мальски подходящий ситуации комментарий, тётя Ясмин внезапно предлагает именно эту историю среди всех возможных, что заставляет Динеша нервно сглотнуть. — Да, ужас какой, - рассеянно поддакивает ей мама; Динеш вдруг не может отвести от её лица своего взгляда в попытках уловить каждый признак осуждения, который она излучает. Это не делает ситуацию лучше, а лишь только усугубляет и без того грызущие его душу переживания: может быть, её ответ не был таким уж рассеянным и незначительным для неё? Может, её моргание — попытка скрыть истинные свои мысли и нежелание думать о том, что её собственный сын мог бы быть геем? Была бы она такой же спокойной, если бы человеком, которого застали, был не её троюродный племянник, а собственный и единственный сын, которого она любила всей своей душой и которому желала только добра? Этот вопрос становится последней каплей. Пока тётя Ясмин вновь пытается привлечь всеобщее внимание к столь животрепещущей проблеме, Динеш рассеянно листает список контактов, в сомнении замирая над именем «Гилфойл». Однако тут же, как только его палец тянется к нему, на ум вновь приходит ошарашенно-взволнованный голос тёти, которым она и объявляла новость о гомосексуальной связи родственника. Нет. Общение с ним только усилит нервное напряжение Динеша и, возможно, приведёт к чему-то куда более ужасающему. Поэтому палец лихорадочно листает дальше, останавливаясь в немногочисленной истории сообщений с Джаредом. «Позвони мне и скажи, что в компании случилось что-то ужасное и мне срочно нужно это исправить.» Сбегает как трус. Как крыса с корабля, если точнее. В пятничный вечер в конце ноября ни у кого из членов «Пегого Дудочника» не было желания работать допоздна без видимой на то причины — даже у трудоголика Ричарда сегодня не осталось никаких сил и последнее, что видел Динеш, спешно выбегая к своему такси, это его скрюченное во внезапной дрёме на продавленном жёлтом диване тело, заботливо накрытое одеялом. Гилфойл наверняка коротал вечер в общей комнате, бесцельно расстреливая противников в игре, если не был занят очередной внеплановой службой в сатанистской церкви. Его руки наверняка опять сжимали контроллер так сильно, что Динеш, будь он рядом, не мог бы оторвать от них взгляд. Эрлих праздновал бы окончание недели очередной затяжкой из бонга, бесконечно комментируя попытки Гилфойла играть. Единственный, кто был бы чем-то занят и с очень малым шансом позволил бы себе даже краткосрочный отдых, предусмотрительно включив уведомления на телефоне, был Джаред, подобно всевидящему оку бдящий и наблюдающий обстановку в инкубаторе, параллельно читая новости на тему «Пегого Дудочника» и наводя в доме порядок. Может, он поймёт всё. За вчерашним просмотром «Сумерек» после необычайно тяжёлого рабочего дня Динеш рассказал ему о встрече. — А разве Динеш не встречается с тем парнем? Ну, который гот или кто он там. Эта фраза, произнесённая наивно тихим девичьим голосом заставляет Динеша в ужасе замереть. Рука с галстуком сжимается в кулак. — С парнем? — Динеш встречается с… парнем? — С чего ты вообще это взяла?! — ошарашенно восклицает Динеш, будто бы обдатый ведром со льдом. С ненавистью и испугом в глазах он не мог отвести взгляд от смущённой и донельзя пристыженной девушки, чьи зелёные глаза были широко раскрыты, что ещё больше раздражало. — Ни с кем я не встречаюсь, ясно тебе?! Тётя Ясмин что-то шептала на ухо матери, но её настороженный взгляд был направлен исключительно на сына. С каждой секундой её губы начинали подрагивать всё более отчётливо, от чего внутри Динеша с каждой секундой что-то обрывалось. На отца он посмотреть боялся. — Селена просто всё не так поняла, - вдруг примирительным тоном произносит Ваджид: его рука крепко сжимает белокурую ладошку, как оказалось, Селены. — У Динеша есть коллега, с которым он часто работает, и Селена почему-то решила, что они встречаются. У неё много таких знакомых, поэтому она вот так ошиблась. Но мама явно едва ли вслушивалась в слова Ваджида, который в кои-то веки звучал голосом разума посреди происходящего безумия. В её глазах всё ещё царило непонимание, но на этот раз Динеш очень сомневался, что сумеет его развеять, особенно учитывая нарастающую тошноту и отвратительное щипание на лице. — Я не гей, мама, я не знаю, почему она так решила, - как можно твёрже и, пока позволяет его голос, произносит Динеш. Он не может отвести взгляда от лица, столь похожего на его собственное, особенно сейчас, когда все остальные гости попросту потеряли своё значение, когда существует диалог только между ними двумя, бессловесный, проживаемый исключительно эмоциями и обнажающий самые глубинные страхи, как Динеша, так и его матери, связанные всего с одним постыднейшим фактом, который, несмотря на постоянное отрицание, явно не стал тайной для его матери. — Я просто очень сильно за тебя беспокоюсь, сынок, - трепетно, испуганно и совершенно ошарашенно произносит Шекер, едва удерживая слёзы. Она всегда была очень проницательной. Их связь разбивается о телефонный звонок, столь внезапный, что Динеш чуть ли не подпрыгивает на стуле. Напряжённо поднимая трубку, он делает всё, чтоб не встречаться ни с кем взглядом. — Динеш? — напряжённый голос Джареда вдруг оглашает весь ресторанный зал, будто бы он пытается скрыть что-то очень важное. — Приезжай срочно, нас взломали и удаляют данные. Гилфойл в ярости, Ричард в панике, ты нам нужен. — Мне надо идти, - прикрывая трубку рукой, взволнованно произносит Динеш; благо, громкая связь избавляет всех присутствующих от вопросов. — Завтра увидимся. Он выбегает из ресторана так быстро, как только могут его ноги. Динеш не оглядывается: попросту не может, имея смутное представление о том, какое именно настроение у всех оставшихся за столом родственников. Самое главное, что он сейчас не с ними. — Спасибо, ты помог, - Динеш едва ли осознавал, в каком напряжении находился, пока, открыв рот, вдруг не почувствовал в горле нервный удушающий ком. — У тебя всё хорошо? Мне приехать за тобой? — и наполненный беспокойством голос Джареда совершенно не помогает ситуации. — Не надо, - обречённо выдыхает Динеш; машинально он вызывает такси. — Слушай… можешь пожалуйста взять всех и уехать куда-то? Это должно было быть не самой смешной шуткой, дабы разбавить ситуацию и постараться не выглядеть таким идиотом, но Джаред, тут же притихший, явно воспринял ситуацию всерьёз. — Я постараюсь. — Спасибо… - едва положив трубку, Динеша вдруг вновь пробивает мелкая дрожь, когда он чувствует внезапную руку на своём плече. — Слушай, Динеш, она не со зла, - оказавшийся за его спиной Ваджид выглядит до странного виноватым. — Просто сглупила и не там сказала. Не обращай внимания. — Да мне насрать, лишь бы семья ничего не подумала, - машинально произносит Динеш, всё ещё отчаянно пытаясь скрыть тихие истеричные нотки, что выходит у него очень слабо. — Они и не думают, я им всё объяснил. Тёмное авто с наклеенным на дверь логотипом подъезжает прямо к Динешу, освобождая того от дальнейшего разговора. Однако он всё же оборачивается напоследок и, садясь в машину, вдруг произносит: — Она флиртует со всеми подряд. Имей ввиду. Ответом ему становится обречённый взгляд кузена из окна отъезжающего автомобиля. * * * «Прости, я не сумел уговорить Гилфойла уйти» Несмотря на всю неприязнь, испытываемую к одному лишь этому сообщению, это куда лучше, чем если бы ожидающий одиночества Динеш ввалился в инкубатор, едва сдерживая желание то ли разрыдаться, то ли разбить что-то, застав там Гилфойла. Но даже будучи предупреждённым, Динеш всё также замирает на месте, тупо глядя на рассевшегося на диване с контроллером Гилфойла, который, по видимому, послал Джареда и его просьбу куда подальше либо из эгоистичного желания продолжать играть, либо же чтобы лишний раз поиграть на нервах и без того обессиленного и морально съеденного Динеша. Он остался из-за него. В контексте их отношений это делает ситуацию значительно хуже, чем она могла бы быть. — Я думал, вы все съебались. — Хрен тебе. Не поворачивая головы. Гилфойл выключает телевизор и переключает своё внимание на ленту новостей в телефоне, изредка отвлекаясь на холодную бутылку пива в его руке. Зрелище Гилфойла, неторопливо глотающего пиво, запрокинувшего голову и обнажившего бледную шею на этот раз не вызывает волны смущения, как оно случилось бы ещё вчера, но заставляет пристыженно вздохнуть, будто бы даже его сердце наконец-таки избавилось от иллюзий и осознало всю безнадёжность ситуации. — Я же специально попросил всех уйти, - даже прекрасно зная ответ и то, с кем он разговаривает, Динеш не может удержаться от по-детски обиженного и расстроенного комментария. Это так жалко, думается ему, когда он внезапно замечает подозрительный и исполненный непонимания взгляд из-под стёкол очков. — А мне насрать, что ты там попросил, - даже, казалось бы, ещё одна попытка Гилфойла ещё сильнее испортить жизнь Динешу меркнет по сравнению со всем ураганом ужаса, стыда и отвращения к самому себе, который даже после ужина не стихает в сердце Динеша. Гилфойл и его желание насолить вместе с его ниспадающими волосами, крепкими руками и пронзительным взглядом теперь был самой меньшей из его проблем, даже если ранее чувства именно к нему окончательно опустили его в глазах семьи. Поэтому в голове Динеша существует лишь пустой вакуум, когда он в отчаянии опускается на место рядом с Гилфойлом и смиренно закрывает скривившееся лицо в мягких ладонях. Он не плачет: к счастью, карие глаза сухи, а лицо не искривлено гримасой плача, пугающе некрасивой и стыдной. Пиджак смокинга и правда всё ещё жмёт под мышками, но руки Динеша настолько обессилены, что не могут даже снять его с себя, несмотря на неформальность ситуации. А самое отвратительное — левая сторона его тела ощущает около себя чужое тепло. — Если уж ты разревелся тут, то принеси пиво, - что-то в привычном унижении оказывается не так; Динеш чувствует необычайное смятение даже не глядя в сторону Гилфойла. Привычная колкость звучит вовсе не так уверенно, и даже следующая фраза оказывается сказана каким-то странным, чуждым Гилфойлу голосом. — Джаред сказал, у тебя и твоего табора была встреча. — Была. — даже несмотря на отсутствие слёз, голос Динеша оказывается неожиданно сиплым и слабым. — И он прошёл дерьмово. — Да. Гилфойл замолкает, а разум Динеша начинает вновь и вновь проигрывать в голове воспоминания о только что пережитом вечере: сухие волокна курицы, щедро заправленный уксусом салат, дрожащая вилка в его пальцах. Обсуждения его одиночества, обсуждения его веса, обсуждения его, прости Аллах, гомосексуальности, бесконечные обсуждения и осуждения, вихрем витающие вокруг Динеша с самого детства, когда застольных тем, связанных с ним, было в три раза меньше. Едкие комментарии тёти Ясмин, пустой трепет как её там, и разочарованно-испуганный взгляд матери, как всегда понявшей всё, что ей нужно лишь по обрывкам чужих слухов без необходимости и желания верить собственному сыну даже в том вопросе, который её никак не касается. Было невыносимо тяжело не думать обо всех ужасающих последствиях, которые повлёк за собой неаккуратно распущенный слух. Ваджид может сколько угодно делать вид, что он контролирует ситуацию и реакцию их родителей, но даже он наверняка прекрасно понимает, что теперь вся их многочисленная семья будет в курсе этих компрометирующих слухов, после которых ни одно его достижение не будет важно. Ваджиду этого просто не понять — золотой принц, образец для подражания и в целом куда лучшая версия него самого даже в вопросе отношений уродился по стандартам их общества, не давай поводов для себя и своего золотого стартапа к обсуждению его в любом, кроме гордого, тоне. Динеш был очень слабой, странной и отчаявшейся версией Ваджида. — Надеюсь, баба твоего кузена не соблазнила кого-то из твоих кузенов прямо при всех, - безрадостно усмехается Гилфойл и отпивает ещё один щедрый глоток пива. Упоминание девушки Ваджида заставляет что-то внутри вспыхнуть, и Динеш неожиданно для самого себя опускает руки с лица. — Она сказала им, что… - только начатая фраза тут же обрывается, когда Динеш чувствует нарастающий ком в горле. Ещё мгновение — и глаза начинают неистово щипать, а ком сдавливает горло ещё сильнее. Динеш издаёт то ли всхлип, то ли вой, и вновь скрывает лицо в ладонях, не в силах быть на обозрении Гилфойла. Он едва обращает внимание на то, как продавленный подле него диван поднимается. Произнести вслух, какой же вывод сделала эта овца, в одно мгновение разрушивший всё доверие и любовь матери к нему, оказывается донельзя трудно. На его коленях вдруг оказывается леденящая брюки стеклянная бутылка, а Гилфойл подсаживается чуть ближе, нежели раньше. — Что случилось? — голос Гилфойла угрожающе настойчив, но даже эта интонация не способна скрыть ноток беспокойства, которые Динешу, видимо, уже мерещатся. Динешу оказывается сложно даже открыть рот, и лишь остаётся, что ощущать стекающие по щекам тяжёлые капли. — Дерьмо моя жизнь, вот что случилось! — внезапно Динеш вдруг кричит, всё ещё неспособный остановить поток слёз. Даже учитывая его буквально плачевное состояние, это были не те слова, которые он намеревался произнести. — Мои отношения с матерью разрушены… я ничего не добился… я вообще не знаю, как и стоит ли вообще жить дальше. Руки сами тянутся к ледяной мокрой бутылке, но лишь для того, чтобы почувствовать её парализующий холод и схватиться за неё, как утопающий за соломинку. — Что сказала она? — за потоком слёз очень трудно различить тихий, будто бы неожиданный даже для самого Гилфойла, вопрос. Поэтому следующий звучит громче и более угрожающе. — Что сказала эта шмара? Вопросы ещё сильнее разъедают что-то внутри, заставляя вспомнить её мерзкий невинный голос, в одно мгновение разрушивший целые годы доверительных отношений с матерью и гордость отца за его труд. Внезапно руки Динеша насильно отталкиваются куда-то вниз, обнажая его заплаканное побагровевшее лицо. Его запястья зажаты в крепких чужих руках, а перед расплывающимся взглядом появляется лицо Гилфойла, до странного спокойное на вид, но едва способное скрыть что-то, бушующее внутри. — Что. Она. Сказала? — ужасающе вкрадчиво спрашивает Гилфойл. Его лицо настолько близко, что вот-вот испачкается в чужих соплях и слезах. — Что мы встречаемся, - произнести это вслух настолько пугает, что Динеш невольно закрывает глаза, так крепко, как только способны его веки. — Они говорили опять… что мне надо найти жену и всё такое… что я опять поправился… что им опять что-то во мне не нравится. Она сказала… что я встречаюсь с тобой, и они… они поверили, что бы я ни говорил… Не раскрывая глаз, Динеш чувствует чужое смятение только потому, что сжатие чужих рук становится слабее. — Ты говорил, что я идиот и ущербный… вот тут ты прав. Я им всегда был слишком… слишком слабым, глупым, жирным, всегда… Говорить из-за слёз преступно трудно, но Динеш, рвано выдохнув, заставляет себя продолжить: — Они хотели, чтоб я хоть чего-то добился… а я даже жениться нормально не могу, не то, что разбогатеть, как этот урод… я ничего не могу… В очередной раз внутри зреет тошнота, лишь затрудняющая речь. Последние слова Динеша звучат совсем обессиленно и тихо, почти не слышимые за рыданиями: — Я настолько отчаялся и вся… вся моя жизнь настолько дерьмо, что единственный, кому я могу всё это рассказать… это, блять, ты… Руки окончательно отпускают его запястья, и Динеш тут же скрывает своё лицо в ладонях, сотрясаемый рыданиями. Если несколько минут назад у него была надежда хотя бы сохранить сколь бы то ни было дружеские отношения с до странного важным ему человеком, то теперь, с его глупым признанием и отвратительной историей эти надежды окончательно растаяли. Наверняка завтра же ему придётся написать заявление об увольнении и устроиться в какую-нибудь крупную компанию рядовым программистом, дабы обеспечивать своё бесцельное существование, сжираемый мыслями, пока от переживаний его сердце не поразит смертельный инфаркт. Бутылка пива падает на ковёр, перекатываясь до ближайшей стены, но Динеш этого совершенно не замечает. Всё его тело вдруг оказывается сжато в невидимых тисках, а всхлипывания звучат также отвратительно громко, даже если сами слёзы успели закончиться. Динеш не смеет поднимать взгляд на Гилфойла, даже когда тот вдруг тихо спрашивает: — Ты меня любишь? Не «влюблён ли ты?» и не «я тебе нравлюсь?». Странные, многогранные чувства, то возвышающие Динеша на небеса, то роняющие с огромной высоты, совершенно нельзя назвать влюблённостью или мимолётным увлечением, как бы страшно этого ни боялся Динеш. Девушка Ваджида явно углядела в нём самом то, в чём он так отчаянно не желал себе признаваться и надеялся на временность этих чувств. Динеш любит Гилфойла. Любит, любит, любит. В этом есть своя поразительная красота и тут же огромное уродливое пятно, уничтожающее всю жизнь Динеша, и без того не самую радостную. Без этих чувств его жизнь была бы гораздо лучше и проще, и прямо сейчас они бы с Гилфойлом просто смеялись над тупостью пассии Ваджида, посмевшей высказать столь нелепое предположение. Но сейчас это предположение — ужасная безысходная реальность, с которой Динеш вынужден считаться, к своему вящему нежеланию. А считаться с этим означает полностью принять случившееся, как и факт того, что самая постыдная его тайна, с которой Динеш остаётся наедине каждую ночь, теперь открыта Гилфойлу — человеку, которому, после родителей, меньше всего следует знать. — Динеш, - следует тихий вздох. Грубый, безэмоциональный голос отличает от привычного лишь необъяснимый трепет в нём, в который Динеш очень старается не верить. Но даже так, собственное имя до нежного приятно звучит в чужих устах и вызывает учащённое сердцебиение, до ужаса нежелательное и неприятное Динешу. — Ты меня любишь? Как будто бы это имело значение. Слёз в Динеше не остаётся, но это совершенно не освобождает его от тягостных бесслёзных рыданий. Сказать одно простое слово, один несчастный слог, подтверждающий или же опровергающий предположение Гилфойла, равносильно моральной смерти, которая впоследствии сожжёт внутренний мир Динеша до основания, не оставив ему ни единой частички самого себя. Поэтому Динеш молчит; прежде прилизанные иссиня-чёрные прядки волос растрепались и ниспадают на лоб, галстук сдавливает напряжённое горло, а слегка давящий пиджак как будто бы готов порваться в любую минуту. Динеш молчит в бессмысленной надежде на то, что, устав от ожидания, Гилфойл решит покинуть его и в этот момент тут же забудет все подробности случившегося на ужине. Это бы решило так много проблем. Но он не поднимается с насиженного места: Гилфойл сидит всё также близко, излучая небывалое тепло, когда его руки вновь сжимают запястья Динеша — холодные, крепкие руки. Но на этот раз они отнимают ладони от лица задыхающегося в рыданиях Динеша мягко, трепетно и очень неловко, будто бы Гилфойл за годы своей жёсткости совсем не привык к подобному теплу. — Ты меня любишь? — в третий раз спрашивает он. С такого расстояния Динеш может заметить чуть покрасневший и вспотевший нос; они сидят так близко, что кажется, будто рваное дыхание Динеша вот-вот закроет стёкла очков мягкой дымкой. — Да, - это слово звучит ударом под дых, последним броском земли на могилу. В Динеше уже не осталось ни капли слёз, но он думает, что готов вновь разрыдаться лишь от одного произнесённого слова. Выражение лица Гилфойла остаётся совершенно непроницаемым: он так и застыл со смуглыми запястьями в своих руках с совершенно непроницаемым и нечитаемым взглядом, который ни выражал ни удивления, ни злости. И ожидаемо, через мгновение их руки размыкаются. Но происходит кое-что другое. Совершенно неловко и смущённо, будто бы он был роботизированным механизмом, Гилфойл пододвигается пугающе близко — и его руки тут же слегка прикасаются к спине Динеша в попытке заключить того в неловкие объятия, которые Гилфойл как будто бы видел только в кино. Он осторожно похлопывает Динеша по плечу — его широкая спина в смокинге напряжена и едва ли не дрожит. Однако вскоре Динеш не выдерживает: его спина вдруг расслабляется и он ныряет в чужие объятия обессиленно, измождённо, ощущая необычайную усталость каждой клеткой своего тела. Гилфойл не умеет обниматься, и его это явно пугает. — Она назвала тебя готом. — Необразованная шлюха. Динеш очень надеется, что его сомкнувшиеся на клетчатой рубашке руки хоть как-то спасают ситуацию. Широкий нос утыкается в мягкое плечо. Они неловко сталкиваются коленками: приглаженные выходные брюки и потёртые чёрные джинсы. Динеш совсем не может удержаться от того, чтоб прикрыть глаза и осторожно вдыхать запах мужского тела, тёплый, едва уловимый. — Гилфойл? Ты можешь сказать это тоже? — Не могу, - тут же следует тихий ответ. — Я же сказал, - настаивает Динеш. — Я не думаю, что ты такой же трус, как я. Следует тихая пауза. Руки Гилфойла неуверенно елозят по пиджаку, не в силах устроиться достаточно удобно, но Динешу нравятся их мягкие поглаживания. Из всех случившихся сегодня вещей это объятие оказывается самой нежной и одновременно самой пугающей вещью. Ужаснейшая догадка вдруг озаряет Динеша, заставляя его задрожать: он всё не так понял, Гилфойл никогда не скажет ему этого, потому что неспособен ответить ему взаимностью, всё бессмысленно… — Бертрам, - Динеш не может произнести это вслух, поэтому позволяет тихому шёпоту просвистеть прямо в ухо около его рта. Его имя, настоящее имя, а не фамилия, кажется слишком интимной вещью, которую даже не следовало бы произносить, о которой не следует думать, это не то… Динеш неспособен побороть искушение сделать это ещё раз: - Бертрам… — Ты отвратительный кодер, - едва слышно выдыхает Гилфойл; тембр его голоса отдаётся приятной вибрацией. — Самый худший которого я знаю. Ты надоедливый, ты бесишь, ты постоянно заёбываешь меня. И не произноси это имя вслух, я его ненавижу. Следует короткая пауза. — Я люблю тебя. Руки Динеша сцепляются на спине в клетчатой рубашке ещё крепче; ему хочется закрыть глаза и остаться в блаженной тишине и тепле навечно, позабыв всё случившееся в ресторане как страшный сон. Он не верит; ему хочется осторожно ущипнуть запястье, чтоб убедится, что его не отправит на продавленную постель, но вместо этого голова Динеша уютно устраивается на мягком плече. — Это было отвратительно. — тихо произносит он. — Моя тётя всё не желала отстать от меня, а эта сука флиртовала с официантом. И я явно окончательно разочаровал свою мать. — Забей, - звучит тихий ответ, - я тоже свою разочаровал. Их объятие становится чуть менее тесным: теперь покрасневшие глаза Динеша созерцают привычно-угрюмое лицо Гилфойла, а пальцы мягко скользят по волосам и густой бороде. В очередной раз за вечер Динешу хочется заплакать. — Лицемерно. Стоило им увидеть настоящего меня, как им стало мерзко. Динеш не пытается остановить стекающую по округлой щеке слезу, даже если ему вдруг становится стыдно за собственный гнусавый голос. Неожиданно для него Гилфойл наклоняется ближе, и через мгновение его губы уже лежат на гладкой щеке, осторожно сцеловывая капли слёз. Борода немного колется и приятно щекочет лицо. — Я видел настоящего тебя. Динешу хочется по-настоящему расплакаться, чтобы водопад слёз не прекращался: чтобы лицо Гилфойла было всё также близко. — Я всё ещё терпеть тебя не могу, долбоёбина. — Это взаимно, - голос Гилфойла глубокий и тихий. — И хватит меня гладить, я не домашний кролик.