Caesărem decet stantem mori

Расслабь свою душу — я всё беру под контроль,

Закрой глаза, мой сын, исполни роль.

      В маленьком радиоприемнике тихо жужжит трансформатор. Холодное белое пальто совсем не греет, а в мехах воротника резвится влажный морской ветер. Северные снега – нежно-голубые лепестки суровой зимы – заносит через дыру в стене, и они оседают на плечах, безвольные, как вся наша эпоха. Убаюкивающе шумит прибой, что-то маняще блестит в сугробе. За долю мгновения на глазах каждого из нас сгорит небосвод, и свалится на нас гнев божеств, всепоглощающий и беспощадный, сотрет время. По небу неспешно ползет твердокожее солнце. Светает.       ‒ Просыпайся, Америка. Не время отчаяния, ‒ обнадеживает низкий голос, как только удается поймать волну. Дотторе ссутулился, как будто шумная безделушка сможет его согреть.       Скоро придет весна и станет легче. Растают ледники скорби, разревутся на ужасающей скорости моторы, жженая резина распишет хайвэи, хипстеры дорвутся до граффити, кто-то наконец простится с матерью и обретёт покой. Пастор в церкви начнет службу, когда вой репродуктора провозгласит войну. В это мгновение взорвется вселенная.       Помехи гудят, как суставы. Дотторе подтягивает воротник и смотрит туда, где море смоет пламенеющую линию горизонта. Он устал. Белая ворона – тривиальная пакость, второй предвестник всеобъемлющего бедствия – в последний раз расправляет крылья. Этой клетке нет конца, из неё нет выхода, она вот-вот перестанет существовать. Из зияющей дыры видно обманчивое движение подъёмников вокзала, город – холодное тело – усыпает светящимися оспинами очнувшихся ото сна домов. Море затягивает туман, он становится гуще. Там, далеко, кто-то начнет с молитвы, кто-то уйдет с работы, бросит жену. Стихия подхватит прах Земли и унесет в межгалактическую пустошь, заново создав человека, космический металл. Ждать нечего. Сегодня у Дотторе планов нет.       ‒ Всё пройдет. ‒ говорит радио.       Дотторе давно не спал. Кажется, целую вечность.       “Доктор” лениво закрывает глаза и изображает гримасу истинного отвращения. Он раздражен. Металлический каблук методично отстукивает ритм ‒ свою особую гневную череду, одному ему известную. Это попсовый ритм ненависти и вдохновения, абсолютная крайность, сверхновая из кокаина и крови. Дотторе поправляет маску, которую лучше бы и вовсе снять с лица. Панталоне шагает по комнате, как шахматная фигура. Как и должно, он сдержан и осмотрителен. Фиолетовым отблескивают на солнце темные волосы, сквозь огромные окна струится малиновый луч; танцует в воздухе пыль. Заканчивается день. Темнеет.       Логово Дотторе – небольшая (по меркам Панталоне, конечно, на деле – квадратов 20) комната, насквозь просочившаяся запахом травки. На молочных стенах красуются чертежи, меж них – “Два сатира” Рубенса вот-вот провалится в трещину; на дубовом паркете что-то разлито, а стол завален приблудой, которая скорее сгодится для готовки мета, чем чего-то более благородного; три коротких с тремя длинными чередует единственная свеча. Дотторе, разлегшийся на полосатом диване почти что вверх тормашками, выглядит озабоченным ‒ непонятно только, чем. Он в бешенстве. Как тут находиться знает только он сам, если ещё может здраво мыслить. И он, впрочем, пока очень трезв.       Панталоне осторожно переступает бутылку белого вина и садится рядом. До неё такими темпами тоже дойдет.       ‒ Ты выглядишь божественно, ‒ сарказм Дотторе смешивается с невытравимым землистым запахом дыма, пока он, перевернувшись набок, набивает трубку травой. ‒ Я с этим всем скоро сойду с ума.       ‒ Надеюсь, ты ещё не начал сеять споры. Тебе вряд ли сделает лучше, если я сразу уйду.       ‒ Лоне, не еби мне мозги, ‒ отрезает он и переворачивается на спину ‒ У меня и так уже не встанет.       ‒ Когда ты стал так много курить?       Дотторе поджег траву спичкой и легко затянулся. Расслабились плечи, и “Доктор” заулыбался естественно и искренне, будто ничего больше не имело значения. Над его лицом поднялось густое белое облако, а в нос ударил дурманящий запах жизни.       ‒ Ты тоже хочешь? Для тебя, дружище, всегда хватит. ‒ Дотторе наконец снимает маску, приложив к неполностью зажившей ране на переносице рукав, чтобы тот впитал выступившую желтоватую плазму. Не бывает ничего хуже влажного лица. ‒ Лоне, хочешь расслабиться?       Регратор возражает.       ‒ Эй, хочешь немного ганджа? Я достану всё что угодно!       Дотторе разразился хриплым смехом, перебить который смогла только вторая затяжка. Он как никогда прежде доволен издёвкой. Он, конечно, и так был уверен, что Панталоне откажется – даже страдания едва переубедили его встать на этот путь. И чего он только себя лишает!       ‒ Ничего, и тебя поставим на ноги. Не время разваливаться, старик. ‒ Он закидывает ноги, перекинутые через подлокотник, одну на другую. Умиротворение растекается по телу тёплой волной, под потолком собирается больше дыма – он растягивает удовольствие, гордо и безумно поглядывая на несокрушимого собеседника. ‒ Хочешь, уколю тебе морфий? Ты какой-то совсем зажатый.       ‒ Не сейчас.       ‒ Tua res agitur, ‒ беззаботно пожимает плечами он и кивает на бутылку Шардоне на полу. ‒ Хочешь – выпей. Я не знаю, как оно там. Может, прокисло. Ты знаешь, как на самом деле двойственен этот мир? Так мало на самом деле от нас зависит. Вот ты, Регррратор, ‒ он нарочно рычит, как голодная псина ‒ много ли ты решил сам? Ты сам решаешь, или за тебя решают?       ‒ Я уезжаю завтра в Венесуэлу. ‒ констатирует Панталоне, расправив и расслабив наконец плечи. Спинка дивана пружинит под его весом. ‒ Дела есть.       ‒ О, хорошо, ‒ расцвел Дотторе, быстро приподнялся и, оттолкнувшись от подлокотника, оперся спиной на чужое плечо. ‒ Привези мне оттуда пару грамм кокаина. Говорят, парни с Колумбии отпадный снег тащат. Хотя и дурь у них хороша, ‒ но одернул себя ‒ но у меня на родине лучше.       ‒ Если я говорю, что у меня дела, это то и значит. Это две разные страны, Дотторе, ‒ повел он с отвращением ‒ Я слишком молод, чтобы из-за твоего баловства сесть на пожизненное. На всех нас и так уже зуб точат.       ‒ Ёбаная грязь под ногтями! Да кому мы опять сдались? ‒ проскулил Дотторе и сполз назад, раскинув руки; затянулся так глубоко, что непроизвольно закрыл глаза. Трава отдала привкусом горечи, и он искривился, прочистив горло. ‒ Нет в этом никакого смысла, Панталоне. Ни убегать, ни стараться, ни ждать чего-то. Мы целиком и полностью и есть эта грязь. И знаешь, что? Боишься, что я переборщу и завяну?       Дотторе перевернулся на живот и ткнул в Панталоне пальцем.       ‒ Думаешь, сдохну? Я и есть тот, кто рано или поздно тебя прикончит, так или иначе. Помнишь, чья игла делает тебе легче?       “Делец” сглотнул вязкую слюну, и его кадык совершил несколько неровных прыжков. Не от страха, нет ‒ из раздражения.       В Венесуэле сейчас, наверное, во всю слепит солнце. Где-то вскрикнет птица, которую схватит в зубы огромная рычащая тварь. Люди там свободнее ‒ кажется Панталоне, обремененному обязательствами и сумасшедшим ученым под боком; а Дотторе представляет себя этим зверем. Это его место, его нрав и порядок ‒ бесконечный, непоколебимый постулат времени и возмож…       ‒ К черту, ‒ рычит он в ответ на безразличие Регратора и вскакивает с дивана, пошатнувшись – потемнело в глазах. ‒ Венесуэла! Ужасно важная встреча, ‒ затараторил он, метнувшись в другой угол и выронив трубку на пол. Резкое движение потушило свечу. Его тень, слишком кривая, вытянутая, заслонила собой картину. ‒ Как пафосно, и без меня. Как благородно уведомить меня за день до, о, гений! Чьим лицом ты тогда торгуешь?       Господи, ну не твоим же. У Дотторе длинные вьющиеся волосы ‒ светлые птичьи перья, острая щетина и обожженные химикатами пальцы. Каким бы гением он ни был, ярость ‒ его худшая брешь. Совладать с собой его не научит уже ничто. Панталоне даже привык.       ‒ Не много ли ты на себя берешь, Дотторе? ‒ Панталоне выглядит ещё более расслабленным, чем выглядел до раздора. ‒ Не ты ли тратишь большую часть выделенного на твою отрасль бюджета на собственные прихоти? Кто из нас двоих в долгу перед синдикатом в Неаполе? Где всё то, о чём ты пишешь в отчетах?       ‒ Прихоти? ‒ его голова неестественно дернула из-за перевозбуждения. ‒ Я создам сверхчеловека. Бог пахнет человеком, он состоит из крови, плоти и спермы. Это как ЛСД, только лучше, слышишь? В моих руках плетет ткань мироздания, ‒ он поднял трубку с пола и затянулся тлеющим остатком, дым тонкими струйками вытек из слегка покрасневших ноздрей. ‒ она искрится и зовёт. Я назову это “Дхармой”, блять, да хоть Библией! В всеобъемлющем сознании истина, Панталоне. Даже твой ебучий костыль, два кубика шприца, чтоб твое хилое тело не так сильно губила болезнь, делает тебя ближе к богу. Ты ближе ко мне.       ‒ Умирай побежденным, Дотторе.       ‒ Я умру как Цезарь. Знаешь, что написано над вратами ада у Данте? “Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate”. А знаешь, что бы я добавил? “Оставь и свои ёбаные претензии”. Зачем ты тут?       В комнате вдруг стало так холодно и тоскливо. Очертания Дотторе смешались с каждым другим, за окном в райском саду присыпало снегом терновый куст. Холодный молочный свет луны пробрался сквозь развешанные простыни, оросив серебром его жалкий каркас. Он было поднял руку, чтобы выразить буйную мысль, но одумался и обмяк, прислонив спину к стеклу, с противным скрежетом стёк на пол. За ним бушевала метель, тянулись длинные хвосты ядовитых змей из-за косматого дерева и выла печаль. Глухо зарычал месяц, наконец отрекся от него и затих. Из горла Дотторе вырвался нечеловеческий истерический хрип – совсем неслышный и неразличимый в ярости бури. Искрасна-синие глаза блеснули в темноте оценивающе, как смотрит на добычу хищник, изголодавшийся по неиспорченному отходами тяжелой промышленности телу – чистому, нежному, как у ягненка. Дотторе не был чистым, не был невиновным и уж никак не настоящим. Он состоял из пестицидов, задора, лжи и шрамов, шрамов, шрамов, он был испещрен разводами мрамора, грязи, был болен, неудобен, как гнойная рана – он не был ничем из того, что делало его человеком. Они просидели в нездоровом забвении двадцать шесть минут, прежде чем Панталоне подал голос. Заныло в груди.       ‒ Вколи мне морфий и давай покончим с этим.       Регратор с тяжестью поднялся, держась за подлокотник, как за костыль. Дотторе воздел голову и вдруг взбодрился, поднявшись тоже не без труда. Его чуть занесло вперед, и он впечатался ладонями в край стола, чтобы удержать равновесие. Со звоном свалилась на пол круглодонная колба.       ‒ Да чё ты волнуешься, ‒ криво заулыбался он ‒ сейчас, я найду только…       Обожжённые руки зарыскали по невысокому столу, что-то рассыпалось, разлилось. Нашлись спички и зажглась свеча. Дотторе поднял на уровень глаз пузырек с надписью “Бензедрин” с таблетками морфина, расколол одну скальпелем пополам, бросив на ложку добавил воды и разогрел на спиртовке. Панталоне подошел ближе, аккуратно – абсолютно свойственно ему и так невовремя – опрятно и чисто засучив по локоть рукав. На сгибе едва виднелось несколько красноватых точек, а в полумраке тонкий изгиб вены почти не был заметен под кожей — колоть морфий из-за недуга приходилось всё чаще. Дыша, Регратор чувствовал, как хрипит что-то в легких, горит, как разжаренный на солнце песок. Дотторе не с первого раза попал в вену и забрал крови, а когда раствор остыл – смешал и ввел обратно. Отвратительно долгие минуты сменились приятным тягучим расслаблением и вмиг полегчало.       Док невольно поймал себя на мысли, что всё это на самом деле чертовски странно. Легкая рука, облаченная в черное, легла на плечо, а её обладатель, сдавшись, мирно отступил назад. В воздухе как-то особенно замерцал свет полой луны, космические останки цивилизаций скрепились в здоровые кости и сформировали скелет – всё это под тонкой алебастровой кожей. Небрежно брошенное на спинку стула пальто стекло на пол витиеватой дорожкой – река Ганга вышла из берегов, разлился из чаши веков покой – всё вокруг замолчало и замерло. За спиной, аккурат за огромными окнами, возросла гора Кайлас, божественная обитель, вдруг стала совсем прозрачной – только округлый изгиб возвышался и падал над ним в голубом свету – ледяное дыхание ветра искалечило ночь багровым. Дотторе, восхищенный, широко распахнул глаза: петляют перед ним фантомные осколки взорвавшихся звезд, – только протяни руку и достанешь – на светлых стенах чернеет фальшивое небо; за окном в Эдемском саду царствует жгучая стужа. Ему необычайно хорошо и спокойно.       Вязкая, густая безмятежность забила сердце. Блеклый свет свечи, задрожав, погас, но комнату озарило что-то другое: бестелесное, внутреннее. Восторг заставил поднять глаза и забыть обо всём. Парадоксальное разрушение предстало перед ним с горящими глазами, один из которых – во лбу; покрытое священным пеплом, — милостивое истязание со змеей вокруг синеющей шеи. В его спутанных волосах искрится-качается полумесяц, создает болезненную грань, сжигая дотла нетвердое тело. В тот самый миг перед ним предстал Шива.       Его спасение сердечно ему улыбается и заносит бледную руку, чтобы коснуться разгоряченного лба. Взгляд идола безмятежен и чист, как сам свет, он благосклонен к нему; Дотторе, не в силах пошевелиться, только внимает безмолвному смыслу. За секунду перед глазами замаячил мир, всё помутнело и расплылось; электрическим током пронзило щеку, сжались челюсти – прокусил язык. Колокол ударил в ушах.       Резкая вспышка боли исчезла спустя мгновение, во рту разлился металл и спустился в горло свинцовым комом; Дотторе затошнило, поджалось нутро – вот-вот вывернет наизнанку. Он прикрыл рот рукой, сдерживая позыв. На ладони отпечатался красный. "Доктор" почувствовал себя так, словно видит кровь и чувствует боль впервые – с нескрываемым задором и интересом. Внутри что-то треснуло и почти сразу отозвалось в голове немым вопросом: наверное, так и надо?       Не успев, как перелом, срастись, распалась по изогнутой параллели его Антанта — будничная серая зона. Панталоне, белая лошадка революции, смотрел на него сокрушительно, зверски – милостыня оказалась отрезвляющим божественным кулаком. Он подхватил тяжелое пепельное пальто, застыв в дверях. На его лице проступила садистская улыбка — Дотторе едва рассмотрел этот безжизненный оскал в блеклом свету.       – Побереги лицо. Нам ведь ещё торговать им.

***

      Ветер забирается в рукава и стекает с пальцев. Океан болеет чернильными лужами нефти, а вдоль больного позвоночника от висков тянется леска, связывая позвонки и подвешивая под потолком на медный крюк. На его шее крест, под кожей – промышленные трубы артерий, а в них струится, как разбавленная моча, керосин. Он, кажется, стар, но выглядит так же; его лицо не исказило ни одной новой морщины. Вот он: покрывшийся патиной бронзовый скелет забытой вечности, которой не посчастливилось, растворившись в кислоте, случиться, — её бессмертный горящий остов.       Смерть — Дотторе думает — обратимая химическая реакция: её, как жизнь, можно рассеять над морем, превратить в пену, растворить в чугунной ванне или запить водкой. Она неумолима, но бывает благосклонее жизни; циклична и едина. Лучшая подруга богов, она есть генезис и есть химическая авария. Человек – гибнущая экосистема. Дотторе мнит себя катализатором и, подобно жизни, к гибели склонен. Дотторе – синтетический бог.              У Панталоне есть пагубная привычка умалчивать, а у Дока – психовать. Оно, в целом, и ожидаемо: никто в здравом уме не оставит этих двоих наедине, а у болезни, как известно, планы своеобразные. Когда-то Дотторе не готов был оставить его самого, предложив самый лучший по его мнению вариант и подсадив его на иглу. Это подняло на ноги целую эпоху, и Регратору хуже – куда уж хуже – не сделает. У него смертельно бледная кожа, глубокие впадины вместо глаз и ничего, что выражало бы его прежнее изящество и графский почерк. Его дух умер раньше тела, и Дотторе знает это чувство ещё лучше, чем генную инженерию, упрощённую им до уровня порошков и растений. Костлявые руки должны были скрутить ему шею и стереть синяки-полумесяцы из-под глаз; всё-таки самая настоящая луна у Панталоне в его суженных от облегчения зрачках, а вместо этого — выбили землю из-под ног. Их обоих не манила в свои объятия смерть, не маячило на другом солнечном континенте перерождение, о нем боги врут: душа рождается только один раз, и её приговор – скитаться, безвольно — как и всей нашей эпохе. Под спидами, на бензах и в диссе.       Дотторе поднимает с усыпанного снегом пола блестящую безделушку и приставляет к виску.       — Всё пройдёт, – как заведённое тарахтит радио.       Глухой щелчок.       Осекся?       Похоже, капсуль в снегу отсырел и не выстрелит. Обязательно получится в следующий раз — может, поза не очень удачная. Цезарю всё-таки стоит умирать с гордостью. Поднять голову выше и замереть.       Щелчок.