Право чувствовать

После трагических событий Хокинс не выглядел разрушенным — по крайней мере, внешне. Дома стояли на своих местах, магазины снова открывались по утрам, а школьный автобус ездил по привычному маршруту. Люди улыбались друг другу, здоровались, обсуждали бытовые мелочи. Но в этой обыденности чувствовалось напряжение, словно город боялся своего прошлого. О произошедшем говорили редко и неохотно. Те, кто не оказался вовлечён напрямую, предпочитали объяснять всё авариями, землетрясениями или другими происшествиями. Те же, кто знал правду, научились молчать — не из-за страха, а из-за усталости. Слишком многое было пережито, чтобы каждый раз возвращаться к этому словами. Старая лаборатория на окраине города долго стояла заброшенной. Разбитые окна, облупившаяся краска, пустые коридоры — она словно служила напоминанием о случившемся в прошлом. И это прошлое никому не нравилось. Город был болен, лаборатория была гниющей раной и, после исцеления, остался отвратительный рубец. Частная компания выкупила здание через несколько месяцев после окончательной победы над Генри Крилом. Работы начались почти сразу. Стены укрепили, стеклянные панели заменили, привезли новое оборудование. Внутри всё выглядело аккуратно, даже стерильно, так, будто здесь никогда не происходило ничего особенного — обычная лаборатория. Официально программа называлась «Реассоциация» или «РА» — исследование посттравматических реакций и методов их коррекции. В документах подчёркивалось, что речь не идёт о стирании памяти. Напротив — основной задачей было сохранить воспоминание, но ослабить физическую и эмоциональную реакцию, которая к нему привязана. Принцип объясняли просто. Когда человек возвращается к травмирующему воспоминанию, тело откликается раньше разума: учащается пульс, напрягаются мышцы, дыхание сбивается. Со временем эти отклики перестают быть реакцией и становятся привычкой — автоматической, неконтролируемой. Проект «Реассоциация» был направлен именно на это: не затрагивая само воспоминание, изменить его аффективную привязку, ослабив связь между событием прошлого и болью, которую оно вызывало. Идея была спорной, но после Хокинса добровольцев оказалось больше, чем ожидали. Кто-то надеялся избавиться от появившейся бессонницы, а кто-то от внезапных приступов тревоги и панических атак. Были и те, кто приходил с чётким запросом: сделать так, чтобы травмы из прошлого перестали влиять на их жизнь. Хотя это требование почти невыполнимо — при любых условиях. Дастин Хендерсон не записывался сразу. Брошюра с описанием программы лежала у него на столе несколько недель. Он все время возвращался к ней взглядом. Читал мелкий шрифт, чтобы не упустить ни одной детали. Иногда отмечал карандашом вопросы, которые хотел бы задать. Но каждый раз откладывал её в сторону. Решение казалось слишком важным, чтобы принимать его на эмоциях. И без сомнений, очень сложным. Смерть Эдди не уходила. Она не притуплялась со временем и не превращалась в далёкое воспоминание, как обещали все вокруг. Иногда это было тупое ощущение тяжести в груди, иногда — резкая пустота, возникающая в самые обычные моменты: в магазине, по дороге домой, во время разговора с друзьями. Ему снились кошмары, он возвращался в ту ночь снова и снова, и каждый раз его близкий друг умирал у него на руках, а он ничего не мог с этим сделать. Дастин не хотел забывать Эдди. Он боялся, что вместе с болью исчезнет и что-то важное — часть Эдди. Или что все пойдёт не по плану и он потеряет воспоминания о своем друге. И всё же жить с этим становилось всё сложнее. Первичное собеседование проходило в одном из новых кабинетов лаборатории. Комната была светлой, минималистичной — без лишних деталей: стол, два кресла по разным сторонам от стола, на стене прикручена пустая доска для записей и на большом окне висели белые жалюзи. Доктор Хартман сел спиной к окну, напротив Дастина. Он держал в руках папку с документами, но внимание его было приковано к парню, он не заглядывал в бумаги без необходимости. — Вы понимаете, что мы не стираем воспоминания? — спросил он, когда формальности были закончены. — Да, — кивнул Дастин. — Я не хочу забывать. Я просто… не хочу, чтобы это каждый раз накрывало так, будто всё происходит снова. Хартман сделал пометку. — Вы осознаёте риски? — Да. — И готовы прекратить участие, если что-то пойдет не так? Дастин помолчал, затем кивнул снова. — Готов. Он говорил спокойно, но внутри всё сжималось. Решение далось ему нелегко, и он знал, что сейчас пути назад нет. Но в тот момент ему казалось, что попробовать — лучше, чем продолжать ждать, когда станет легче само собой. Первые недели программы были без физического вмешательства. Разговоры, опросники, измерения физиологических показателей. Его много раз просили вспоминать о случившемся и проговаривать это снова и снова, не упуская ни одной детали. Это было самым сложным для Дастина. Чувство вины душило его и с каждым следующим разом оно усиливалось. Порой он не выдерживал, на глазах выступали слезы и он замолкал на некоторое время. Хартман его не торопил — ему важно было, чтобы Дастин прочувствовал все свои эмоции. Доктор следил за дыханием, пульсом, реакцией зрачков. Иногда парень выходил из кабинета просто уставшим, иногда — опустошённым, но каждый раз ему говорили, что всё идет по плану. На этом этапе стало ясно, что Дастин отличается от других участников и именно он нужен был Хартману, чтобы его программа заработала так, как нужно доктору и спонсорам «РА». Поэтому Хартман сам вёл данного испытуемого, тогда как остальными занимались его подчинённые. Хартман понял это не сразу. У Дастина не происходило привычного «размыкания» реакции: каждый сеанс не ослаблял связь, а как будто делал её более доступной. У большинства воспоминания становились податливыми и их легко можно перепривязать. У Дастина же они оставались активными. Его мозг не отпускал старую ассоциацию, словно боясь потерять не боль, а сам смысл происходившего. — Вы замечаете это? — спросил Хартман однажды, показывая графики. — Что именно? — Вы не даёте реакции исчезнуть, — сказал он. — Вы её удерживаете. Дастин пожал плечами. — Я просто не хочу, чтобы это исчезло совсем. Этот ответ доктор отметил отдельно. Через месяц его перевели на следующий этап исследования. Более интенсивный, требующий регулярных визитов и более глубокого вмешательства, уже на физическом уровне. Дастин согласился, хоть его и не привлекал тот факт, что в него будут тыкать иголками, как в лабораторную крысу. В тот день лаборатория встретила его привычной тишиной. Стеклянные панели отражали желтый свет ламп, и всё вокруг выглядело почти безжизненно. Доктор Хартман ждал у входа, как и раньше, собранный, сосредоточенный, его лицо не выражало никаких эмоций. Абсолютно. — Дастин, рад видеть тебя снова, — сказал он коротко. — Сегодня мы начнём с более детального наблюдения. — Добрый день, доктор, — ответил Дастин, стараясь не выдать напряжения. Он уже собирался пройти дальше, когда дверь в лабораторию открылась, и вошла девушка в белом халате, на вид около восемнадцати лет. В ее руках был блокнот и планшет с бумагами. Светлые волосы были аккуратно собраны на затылке в тугой хвост. Она держалась очень уверенно, но сдержанно и без высокомерия. Девушка остановилась чуть поодаль, не вмешиваясь в разговор. — Энни Кларк, — представил её Хартман. — Она будет ассистенткой. У нее практика. Дастин внимательно посмотрел на неё. Её ярко-зеленые глаза быстро оглядели его с ног до головы — не задерживаясь, не оценивая, но этого было достаточно, чтобы они пересеклись взглядом на долю секунды. Она слегка улыбнулась, но быстро вернула себе серьезный вид, в ожидании дальнейших указаний. — Приятно познакомиться, — сказал Дастин, слегка кивнув головой. — Я буду помогать с записями и тестами, — ответила Энни, поправляя планшет. — Надеюсь, не помешаю. — Нет, всё в порядке. — ответил он. Хартман начал проверять оборудование. Дастин устроился в кресле с датчиками и следил за каждым движением доктора, пока тот подключал приборы. Энни встала у стола и начала делать первые пометки. Её присутствие сначала казалось непривычным, но оно как будто слегка успокаивало его. Процедура началась. Вопросы были точными, действия — выверенными. Энни почти не говорила, но Дастин несколько раз ловил её взгляд — внимательный и сосредоточенный. Когда он отвечал, она записывала, не перебивая, фиксируя не только слова, но и паузы между ними. После сессии он почувствовал усталость. Или даже напряжение, как после долгого и выматывающего разговора. — Показатели стабильные, — сказал Хартман. — Мы продолжим в этом режиме. Энни подняла взгляд от планшета. — Если почувствуете дискомфорт, — добавила она спокойно, — сразу скажите. Дастин кивнул. Это было просто и по делу. Девушка отключила все датчики и помогла ему выбраться из кресла. Когда он вышел из лаборатории, вечерний воздух показался неожиданно свежим, даже резким. На парковке его ждал Стив, как и договаривались. Он опирался на машину и делал вид, что совсем не волнуется, но по нему всё было понятно. Его лицо было напряжено, руки сложены в замок на груди и он нервно поглядывал на часы. — Ну как? — спросил он, когда увидел Хендерсона. — Пока нормально, — ответил Дастин, усаживаясь в салон. — Кажется, это только начало. Стив кивнул, заводя двигатель. — Если что… Ты же знаешь, где меня искать. Я рядом, чувак. Дастин это знал. И это придавало ему сил продолжить эксперимент.