Смеркалось

Хотя с ближайших городов никогда не сходил колючий плед бурь и кислого на привкус смога, чуть поодаль от них тучи даже не осмеливались выглянуть. Здесь чисто, дышится свободно и полной грудью; тишина столь умиротворенна, что со временем начинаешь слышать собственное сердцебиение. Солнце опускается вальяжно и лениво, постепенно отнимая свет у каждого дерева; ржавая полоска на стыке меж тьмой и светом окончательно скрывается за горизонтом, и теперь на километры одиноких столбов деревьев остаётся единственный источник желтизны – окна статного домика. На некрутом склоне близ холмов, на земле, покрытой шубой из острых сосновых иголок, он высился в гордом одиночестве. Что-то между охотничьей избой и обыкновенной дачей, где в перерыве между кровавой бойней и монотонным наблюдением отдыхали весьма необычные гости. Но, пожалуй, теперь они были вовсе не гостями – хозяевами, будь то дома или Земли в целом. Само здание было деревянным, ровным и светлым. На нём нет ничего лишнего: никаких украшений, табличек или флюгеров. Окна – широкие, зазывающие смотреть из них вдаль, но сейчас почти всех их закрывали шторы домашнего персикового цвета. Простор внутри не позволял жаловаться на величину балкона: он был столь обширен, что, кажется, сюда бы поместилась ещё одна комната. Вместо неё здесь сейчас покоился стол с парными стульями, оттого эта часть дома ощущалась совсем голой. Но что им оставалось с ней делать? Люди, возможно, захламили бы её ненужным мусором, своё свинство оправдывая памятью и возможной пользой в далёком будущем, но у богов не было нужды разбрасываться вещами. Издалека покажется, что здесь никто давно не живёт; не жил никогда вовсе, ведь люди всегда оставляют за собой проседающие под весом времени следы. Но нет – сейчас это самое живое место на Земле, не тронутое тяжёлой, но необходимой процедурой очищения. Ночи в это время года тёплые. Спокойные, пышущие летней юностью. Земляне, кажется, зовут этот сезон июнем – и это уже второй июнь, который божества встречают на этой планете. Не столь давно, дней сорок назад, кайошину посчастливилось найти книгу о сезонных растениях, потому любое свободное время, коего, к несчастью, было мало, он старался тратить на эксперименты с чаем. Сейчас в его утонченных руках остывал один из недавно собранных сортов: тот, что текст советовал собирать на рассвете лета. – Как прошёл день? – он придвигает полную чашку к стулу напротив, беглым взором осмотрев только что поднявшегося по ступенькам собеседника. Тот выглядел потрёпано: фланелевое ги успело обрасти мелкими царапинами и дырами, тёмные штаны из грубой ткани выглядели ещё более смятыми, чем обычно. Зато лик его сиял привычной зловещей ухмылкой – признак прошедших не слишком удачно, с точки зрения Замасу, зачисток, зато с нескончаемой бойней. Блэк поправляет лохматые космы, чувствуя, как одежда на теле меняется – её и его собственные раны быстро затягиваются, словно их никогда и не было. – Великолепно! С каждым разом лицо Транкса выглядит всё забавнее: он почти отчаялся, но собственные слепота и тупость заставляют его продолжать. Ты бы видел! Я управился с его отрядом одним ки-бластом, но ему всё плевать. Никак не могу понять: он таскает за собой мясо из искренней глупости или сам хочет поскорее избавиться от бремени? – восторженно выдыхает, поправляя рукава и проходя ближе к столику. Но мужчина не садится, вместо этого лишь слегка склоняется, вдыхая аромат заваренной листвы из своей чашки. – Какой душистый. Ещё одна новинка? Замасу кивает, внимательным взглядом провожая спину напарника. Не пройдёт и пяти минут, как он вернётся с уже вымытыми руками; смыть с себя людскую грязь полностью успеет позже. Ожидая, кайо смотрит вперёд: с балкона открывался невероятный вид на чистое небо и плавно убывающую вниз дорожку-змейку. Издалека доносится гомон природы, над ухом – глухие удары капель воды о раковину. В вечерней рутине было что-то упоительное: лёгкая усталость и мысли о близости сна придавали обыденным вещам искру, позволяя хоть на секунду расслабиться, отвлечься от вечного монолога о человеческой греховности в голове. – Листья кипрея, – завидев высокий силуэт в сенях, Замасу дипломатично улыбается: мягко, без лишних нот веселья. – Я собрал их позавчера, когда вернулся из соседней галактики. До твоего сна оставалось ещё какое-то время, поэтому я решил не тратить его зря. – Отличное завершение крайне продуктивного дня, – сайян по-хозяйски усаживается напротив, с глухим ударом туповатых ножек стула придвигает его ближе, чтобы взять чай с неожиданной грацией; он держит спину гордо, макушкой едва не касаясь звёзд, но за ногами совсем не следит, широко расставив их. – Как я и говорил, Транкс продолжает водить за собой всякий сброд... это невероятно облегчает задачу. Рыться в их норах я не собираюсь, больно много чести. Но видеть, что они сами выходят на смерть – приятно. Замасу выжидает некоторое время перед ответом. Думает: завершение плана не за горами. Он буквально может ощутить его кончиками пальцев: в благоговении природы, в отчаянии на лицах смертных, в полной предвкушения нервозности партнёра. И всё же, их мечта как никогда далеко. Замасу не видит в этом необходимости, ибо у этой проблемы были куда более оптимальные решения, но Блэк неприклонен. Он знает, что из тела можно выбить больше; знает и жаждет той силы, что сокрыта в каждой его клетке. Нет смысла спорить с ним, ибо это тело – яблоко раздора. У сайяна есть все основания желать большей силы, ведь это польза для вселенной, но это не умаляет смятения бессмертного. Стоит ли оно того? Во вселенной им не встретилось ничего, что они не смогли бы одолеть. Будь то умом или силой, того уровня, которого они уже добились, было достаточно. Даже сайянское отродье, по сей день подававшее признаки борьбы, они могли бы с лёгкостью одолеть, эта борьба – ребёнок желания развлечься и поиздеваться; Замасу мечтает о дне, когда смертный бог от него, наконец, избавится. Один факт существования людей заставляет его кровь кипеть, от мыслей о них никуда не денешься. Каждую ночь он посвящает им; каждую минуту своего существования он отдаёт чистейшей ненависти к ним. Заслуживают ли варвары лелеять надежду? Считать, что у них есть будущее? Даже если об этом будущем не может идти речь, ибо Блэк уже избавился от подавляющего количества представителей вида, – они попросту не сумеют восстановить популяцию, – как смеют они считать, что имеют право продолжать порождать разрушение? – Что насчёт твоего тела? – дождавшись, когда партнёр сделает глоток и, посмаковав, одобрительно промычит, задаётся вопросом вслух. Сколько не бегай, от тараканов в голове не сбежишь. Успокаивают думы о том, что они один человек и обязаны быть открыты друг перед другом. – Моего тела? – на лице мужчины читается лёгкое удивление: он вскидывает бровью, раскрыв веки. Его не беспокоит суть вопроса, лишь внезапность поднятой темы. – Как скоро ты сможешь избавиться от Транкса? Сайян, даже близко не прикидывавший, сколько ещё сын землянки сможет протянуть, замолкает на несколько секунд. – Имеет смысл выжать из него все соки. Он, как бы смешно это не звучало, сильнейший противник, что нам встречался; и ты прекрасно понимаешь, что, во благо справедливости, я должен держать это тело на пике его возможностей. Хотя мальчишка той же расы, что и Сон Гоку, он гораздо более хрупкий. И способов быстро восстанавливаться у него нет, – ещё раз отпив чаю, Блэк упирается локтями в стол, приняв позу, удобную для размышлений. – Соответственно, я не могу использовать против него действительно серьёзные атаки. В последнее время далеко не каждая наша встреча приносит мне пользу. Отчасти, потому что я невероятно развился; отчасти, потому что моя правда сильней – он сдаётся. – Словом? – Словом, скоро из него будет нечего выбивать, – с ноткой тоски выдыхает, понимая, что не готов. Потому что смерть Транкса значит и смерть последней угрозы, последнего развлечения и источника силы. И не более: в остальном Блэк будет упиваться радостью после его кончины. – Месяца на три хватит... хотя, сколько не прикидывай, эти сволочи всегда находят способ выжить. Полгода назад мне казалось, что в настоящем Транкс уже будет мёртв. Не от моей руки, так от истощения. – А смерть Транкса от истощения была бы потерей, – подытоживает бессмертный вместо собеседника, с угрюмостью в глазах складывая руки на груди. – Не заслужил естественной смерти. Спокойной смерти. Речи фальшивого сайяна, как и всегда, логичны и структурированы – не придраться. Божество что-то колет, но в полотне слов партнёра ни одна ниточка не вылезает из шва, всё на своём месте. Может, потому что смотреть нужно на внутренний шов? Была ли у искусственно затянутой битвы иная причина, помимо самой логичной и верной? Естественно! Речь идёт о двух сайянах: с каждой царапиной Блэк невольно обретает больше зверства. Даже если на деле воин едва ли меняется, Замасу будет видеть эти изменения во всём, сам того не понимая; потому что хочет. Потому что не может столь великая сила достаться так просто, без подвоха, не задеть её носителя. Дело не в ответственности, что приходит вместе с возможностями, а в обыкновенной завести – Замасу никогда бы не достиг таких высот собственными силами. Если бы оказалось, что Блэк более, чем самостоятелен, то в их союзе пошла бы трещина, что недопустимо. Благо, оба в равной степени любят оправдывать собственные изъяны порочностью смертного тела; в основе их плана лежит двоякость их отношений; их вполне устраивает то, как с годами сложился их тандем. К тому же... любая мысль о преимуществах союзника разбивается о неизбежный айсберг слияния. Нет смысла попусту тратить нервы, если, в конце концов, они станут едины. – Тебя что-то беспокоит, – пригубив душистый напиток, черновласый мужчина слегка щурится, будто хищник, учуявший запах страха. – И я был бы рад успокоить твои волнения. И что на такое отвечать? Признать собственную глупость, рожденную на почве переживаний о вселенной? Бред и унижение. А если не глупость вовсе? – Ты... – начинает, не обдумав фразу до конца, оттого приходится замаскировать паузу за спешным глотком чая. – Можешь с головой уходить в битву. Сколько бы твоих столкновений с этим Транксом я не наблюдал, каждый раз ты ставишь в приоритет демонстрацию силы и игру. Когда стоит остановиться, ты одёргиваешь себя только в последний момент; когда можешь спокойно добить, отпускаешь. Он ставит чашку с лёгким стуком; черты нежного лица заостряются – кайошин смотрит серьёзно, но без осуждения, не сверху вниз. В нём больше любопытства, что всё чаще стало им забываться – бессмертие убило в нём неравнодушие. Почти. – Я хочу знать заранее, когда ты будешь биться с ним в последний раз, – просит с уловимой на губах нервозностью, будто цепляется за эту возможность, как утопающий за спасательный круг; хотя голос его всё такой же ровный и плавный, как колыбельная матери. – И хочу быть там. И разве имеет право его партнёр отказать в таком зрелище? – Безусловно. Иначе быть не может, – Блэк полюбовно ухмыляется, кивая; отодвинув стул, он неспешно поднимается, чтобы протянуть ладонь божеству – пригласить встать вслед. – Мы ведь собирались завершать план вместе. Замасу грузно выдыхает, поднимаясь к нему. Вблизи жёлтый свет, лившийся из дома за спиной божества, ещё сильнее подчёркивал остроту его лица: ровные, чёткие стрелки, негустые ресницы, аккуратный нос и тонкие, но идеальные по текстуре губы – они, в отличие от сайянских, не сохли от случайного дуновения ветра. Кайо держит плечи гордо, их и голову соединяет не менее грациозная лебединая шея. Как можно было обменять такую красоту на широкую спину, грубые ладони и до неприличия густые брови? Хотя... – Молю, забудь об этом разговоре, – вертит головой, отчего его чёлка забавно болтается на ветру. – Не знаю, что на меня нашло... столь долгое нахождение близь людей даёт о себе знать. Они аккуратно переплетают пальцы рук, словно действие не несёт в себе никакого сакрального значения. Замасу на мгновение отводит взгляд, думая о чем-то постороннем, но возвращает их к двум бездонным кнопкам. Отсутствие видимой разницы в росте позволяло смотреть прямо друг другу в глаза, выискивать даже самые потаённые мысли. Впрочем, друг от друга им скрывать нечего. Холодный лунный свет простыней ложился на сизые глаза; жгучий жёлтый – на чёрные. Позади них шепчутся ветви: тихо, сонно, перебивая друг друга, точно спорят. Луна – молчаливая судья, от неё не дождёшься и писка; звёзды – присяжные. Одна мысль о том, что вокруг их пристанища ни единой души, придавала разговору интимности; будто за этим деревянным забором полируются планы, что сработают лишь через года, потому для них необходимо таинство. Божества молчат с пару секунд, вкушая момент. – Рядом с ним раньше всегда вертелась старая женщина. Я замечаю её и сейчас, но гадёныш старательно её прикрывает – думает, я не замечу; что, если бы я хотел, не сумел бы добраться до драгоценной ему смертной, – сайян умело увиливает от ставшей неловкой ситуации: с хитрым блеском в глазах ухмыляется, сжимая чужие ладони крепче. – Это его мать. Такие же глупые глаза, такая же страсть к побегам, но выглядит старо. Чтобы продолжать борьбу, ему нужен стимул... когда мы приблизимся к исполнению плана, я удушу её на его глазах. И его ставка заходит. Замасу без слов понимает его и ведётся, погружаясь в мысли. Картина рисуется ясно, пускай он никогда и не видел упомянутую женщину даже издалека – разве что где-то на фоне, наблюдая через стекло шара совершенно не за ней. – Что бы ты сказал ему в его последние моменты? – Пожалуй... – Замасу смотрит в сторону, будто представляя силуэты прямо перед собой. – Я появлюсь, когда дуэль начнёт подходить к концу. Биться с ним не вижу смысла, ибо так он может посчитать, что достоин времени двух богов. Однако, признаться честно, соблазн показать ему, что все попытки тщетны, велик. Параллельно переливчатой трели мягкого голоса Блэк начинает постепенное движение: обходит кайо сбоку, становится за его спиной и, не разъединяя пальцев, обвивает его плечи руками. Несильно прижимает, невольно заставляя прогнуться к нему, дабы было удобнее устроить голову над ухом собеседника. – Солидарен. Только представь выражение его лица! – смертный бог подхватывает, переходит на полушёпот. – На его глазах были убиты последние из его рода, даже самые близкие по крови; теми же руками, какими крошились их черепа, я буду сжимать его собственную шею. Транкс любитель поспорить с очевидной истиной, но что ему делать теперь? Он слаб, ранен и не готов принять свою судьбу... Сайян отпускает руки, сжимает ими партнёра за предплечья, слегка поворачивая его к себе. – Против него стоит не просто сильный враг... нет, нечто куда страшнее. – Несокрушимая гора против жалкой букашки; сжигающее всё на своём пути солнце против блёклой кометы, – Замасу слегка поворачивается на собеседника, и Блэк сближает расстояние, отчего они едва не касаются носами; одной из рук сжимая изящную талию крепче, вторую сайян отстраняет. Оглаживает спину ладонью и замирает на мгновение. – Бессмертное величие во плоти! Воздух сотрясается. В ушах молнией звучит треск, глаза улавливают вспышку. Кайо ахает от неожиданности, чувствуя, как внутренности в одно мгновение вскипели: Блэк пронзил его насквозь. Замасу это едва ли задевает, лишь будоражит резкостью. Но, что важнее, злиться он не может: опьяненный фантазией разум лишь улыбает столь элегантный способ напомнить о том, что кайошин и его справедливость вечны. – Да... – выдыхает с привкусом экстаза, вжимаясь в напарника, будто желая уйти от меча, но быстро остывает. Остриё из материи куда страшнее стали не способно даже пощекотать его – каково блаженство! Каждая царапина – напоминание о том, насколько Замасу стал далёк от смертной жизни. Сайян убирает руку, чтобы возвратить её на тело товарища. – Нет. Он не достоин сцены; он заслуживает умереть от наших рук, но не наших усилий. Мы вынесем ему приговор – унизим и поставим на место, но не более. Это жалкий мальчишка... Отрок, ничего из себя не представляющий. Хотя, безусловно, невероятно бесит. Своей живучестью, силой, наглостью. Но это не его заслуга – ему просто посчастливилось быть отродьем последних остатков расы воинов, что совершенно не заслуживали свои характеристики. Варвары. За это и погибли. – Но, Замасу, – сайян опускает тембр голоса до заговорческого, будто желая подчеркнуть иронию слов, – мы обязаны ему возможностью исполнить план. Без искры не было бы и пожара. И правда. Именно благодаря Транксу их встреча оказалась возможной – его наглость породила иной таймлайн, где Сон Гоку остался жив. Наверное, история идёт своим чередом не просто так: даже если очень хочется стать героем, ты не имеешь права оживлять столь важные фигуры. И хотя божества ответственные за время не обратили внимание на столь грубое нарушение, судьба сумела найти способ исправить содеянное. – Ты прав... – сдаётся, теперь наверняка. – Я не в силах отказать нам в удовольствии. Уверен... это будет того стоить. Кайошин позволяет себе расслабиться в чужих сильных руках на долгое мгновение. Атмосфера располагала – спину обволакивало тёплое тело, веки – тусклый свет из помещения. Он не видит лик партнёра, но чувствует его частые вздохи, рокот беспокойного сердца. Даже если Блэк умело сдерживается в новом теле, чувствительные уши его компаньона выдадут его с потрохами; слишком уж смертный организм громкий – любое отклонение от нормы производит лишний шум, убивающий, если постоянно обращать на это внимание. Одна мысль о наказании сайянской недоросли тоже приводила шинжина в невероятный восторг – это заметно по улыбке, не сошедшей до сих пор. Только мотор оружия во плоти не будоражит будущее; его гложет настоящее. Как бы близок в своих размышлениях Замасу не был, он никогда не знал сайянской природы – с каждым днём он становится всё дальше от смерти и, следовательно, жизни. Ему не дано понять – с этим нужно просто смириться; но, пока сайянское тело служит мечом справедливости, он согласится с любой странностью, чуждой божеству. Как объяснить существу столь возвышенному, что значит чувствовать мощь где-то впереди? В прежнем теле кайо никогда не ощущал подобного; тренировки были способов отточить свои навыки, приносили лёгкую усталость, но не более. Сейчас, позволяя нанести этому телу вред, он чувствовал нечто гораздо сложнее. Каждый удар отзывался искрами – как разгоряченная сталь будущего лезвия под тяжестью молота. Дальше его ждёт не просто сила. Ещё немного, и он коснётся взрыва сверхновой, заключённого в одном пальце – ему лишь не хватает чего-то. Прожил ли Сон Гоку то же самое, когда посмел коснуться своей грязной душой божественности? – Перенесём трапезу во внутрь, – щебечет, отстраняясь. – Ты не представляешь, как я голоден.