i will surrender tonight / before we both lose this fight

      Жан одновременно и ждёт чего-то от пребывания — Нила? Натаниэля? кто он? — возвращённого партнёра в Гнезде, и нет.       Натаниэль в Гнезде — мечта. Натаниэль в Гнезде — нечто, должное быть константой, но волею судьбы — смешно; будто Жан в неё действительно верит — отнятое.       Натаниэль — человек, с которым он совершенно случайно встречается до того, как становится разменной монетой для собственной семьи.       После того-самого-банкета Жан много думает о нём. Тратит на — Адама? Натаниэля? Нила? — него те жалкие часы, выделенные, чтобы отрубиться и хоть ненадолго сбежать из мира, наполненного тиранией Рико.       Он думает о нём, не спит. Пялится воспалёнными больше обычного глазами в непроглядную темень потолка и думает, думает, ду-ма-ет о нём.       Жан совершенно не ждёт чего-то чудесного от Натаниэля.       Чудеса в Гнезде вообще довольно приземлённые: завалиться в кровать без пыток; избежать загребущих рук паскудно ухмыляющихся нелюдей; не попасться под трость Мастера. На этом, пожалуй, чудеса — всё.       Так что конечно, конечно Натаниэль не чудо, не панацея. Не грёбаное спасение.       Последнее — ни-ког-да. Это попросту невозможно.       Когда Рико встречает их после первой для Натаниэля в качестве Ворона тренировки в их комнате, у Жана внутри всё падает. Так, словно есть, чему. Рушится карточным домиком, крошится недостаточно мокрым для замка песком.       Он приваливается к двери, потому как ноги совершенно не держат. Смотрит, как Натаниэль грубит Рико — как осмеливается огрызаться и показывать зубы.       Не Ворон, Жан, ты же видишь, да? Лис, настоящий Лис! Ему никогда, никогда-никогда не стать птицей, не стоять рядом с тобой.       Рико, его безумный капитан, с оскалом втискивает лезвие Натаниэлю в рот. Жан дёргается к нему — так, словно и впрямь сможет сделать хоть что-то.       Не сможет.       Натаниэль в его сторону не смотрит; его взгляд сосредоточен на Рико. Но Жан, в свою очередь сосредоточенный на своём партнёре, замечает, как его голова едва заметно дёргается в сторону. К нему.       Он сглатывает.       Сердце колотится где-то в горле, во рту сухо, а руки едва заметно дрожат. Везёт, что Рико не смотрит в его сторону. Иначе ему настал бы полный пиздец.       Рико головой дёргает, и он понимает, чего от него ждут. Жану приходится надеть на Натаниэля наручники. Приходится сесть ему на ноги — Рико велит. Молча. Словно той самой псине, наученной по малейшему движению угадывать, чего желает хозяин.       Жану от самого себя тошно.       Тошно от того, как лезвие во рту партнёра надрезает уголок губ. Тошно от капли крови, что застывает где-то на подбородке.       У Рико словно цель — отрезать Натаниэлю его длинный, длинный серебряный язык, которым он мелет всю эту чушь.       Рико улыбается жутко, самодовольно. Спрашивает:       — Кто твой король, Натаниэль?       Жан смотрит. Он не знает, чего Рико ждёт: что Натаниэль, сдавшись, озвучит желаемое? что засмеётся, безумный, ответит резко, развязав Рико руки окончательно? ждёт, что промолчит?       На последнее Жан уж точно надеяться не смеет.       Но Натаниэль, этот безумный не то Ворон, не то Лис, он плюёт Рико в лицо. Жан на его ногах застывает статуей, понимая, что рубеж терпения Рико в эту самую секунду пройдён.       Они оба, Жан и его партнёр, смотрят, как Рико мед-ленно стирает слюну Натаниэля с лица, как смотрит на него в шоке. Жан, не задевай происходящее его самого, посмеялся бы: и с выражения лица Рико, и с того, что за этим действом последует. Засмеялся бы, ухмыльнулся, пожелал бы сдохнуть безболезненно несчастному — самое большее, на что обычно хватает остатков его доброжелательности.       Но смеяться не хочется. Хочется лишь назад во времени вернуться, предупредить рыжего идиота, остеречь.       Но это за гранью реальности.       Рико впивается пальцами в лицо Натаниэля. Ещё немного, и, Жану кажется, он выдавит ему глаз. Но нет. Рико, конечно, глаза не тронет, нет; Натаниэль должен играть, и лишь по этой причине — не тронет.       Но мог бы. Конечно, Рико мог бы, дай ему кто волю.       Потому он с силой открывает рот этому смертнику и смачно харкает в него. Закрывает рот ладонью. И сжимает горло — так, чтобы зафиксировать, так, чтобы если и придушить, то слегка. Чтобы дать понять, в чьей он власти.       Жан прижимает дёргающиеся ноги, не даёт Натаниэлю — хорошенько — пнуть Рико, спихнуть с себя, отбиться. Потому что знает, что сопротивление не просто бесполезно — оно сделает лишь хуже.       Собственный опыт долгих лет смотрит на всё печально, роняя кровавые слёзы.       Под рукой не видно, но Натаниэль, похоже, сглатывает. Да и нет у него иного выбора.       Рико довольно скалится, освобождает рот рыжего идиота и снова, снова ласково трёт пальцем выкидной нож, прежде чем обнажить лезвие.       Прежде чем запустить его кончик под кожу на груди Натаниэля, где и без того полно шрамов.       Отстранённо думается, что истории ни одного из них Жан не знает. А со склонностью маленького ублюдка к безумным действам… Тот банально может до этого момента и не дожить.       Да и достоин Жан хоть одной истории?       Жан, конечно, надеется, что Натаниэль с его прошлым выживет — как таракан.       Надеется, что переживёт три недели Гнезда.       Надеется, где-то там внутри, что, может, он останется — ради, ради… Может, ради него, ради Жана?       Смешно.       Жан закрывает глаза, сухо сглатывает, прежде чем воспалёнными глазами уставиться на руки Рико.       Тот вводит лезвие дальше и дальше, прямо над сердцем режет, словно желая добраться до нутра и подцепить острым кончиком сердце напрямую.       Жан хотел бы забыть дальнейшее. И, если осмелиться, хотел бы, чтобы ничего этого вовсе не происходило. Никогда.       Он хочет забыть.       Но не получится, никак. Он знает. Даже если зажмуриться, не смотреть — не выйдет.       Он заставляет себя. Если наказание для его партнёра — это, то Жан должен смотреть. Почти как клятва — в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их.       Он давит булькающий смех сразу же, как тот готов вот-вот сорваться с губ.       Натаниэль первое время держится. Молчит, терпит — не кричит, только отпускает комментарии, лишь подстрекающие Рико.       Сквозящие презрением.       «И это всё, на что ты способен?»       «Лола проворачивала такое, когда мне было шесть».       «Слабак».       Высмеивая, скалясь в полной зубов улыбке.       «Жалкая пародия на короля».       «Ненужный второй сын, отданный больному уёбку, чтобы…»       Последнее Натаниэль не заканчивает.       Последние слова тонут в захлёбывающемся крике, когда Рико, обезумев от удара по больному месту в его раздутом эго, ввинчивает кончик лезвия в ключицу, упирается им прямо в кость — приём, слишком Жану знакомый.       Дальше Рико, кажется, не вслушивается в провокации. Он словно входит в какой-то свой собственный транс, где он — художник, нож — кисть, а Натаниэль — его самое прекрасное полотно.       Тонкие порезы вскоре покрывают торс Натаниэля, окропляют его кровью. Она течёт-стекает, она застывает корочкой, по которой Рико проводит, соскабливая, превращая тонкие порезы в болтающиеся ошмётки кожи.       Жан сидит на редко дёргающихся ногах и смотрит в лицо Натаниэлю, пытается словить его взгляд своим.       Чтобы успокоить. Неумело, безрезультатно. Чтобы показать, что он — не один, что Жану тоже — больно. Будто от его взглядов станет легче.       Натаниэль моргает. Видно, что кровь из надреза поперёк брови затекает в глаз, видно, что ему хочется утереть её, но возможности нет.       Ни у кого из них.       И Жан, он, вопреки всему, не видит в тёмно-синих глазах ни капли обвинения. Хотя по всему быть оно там должно. Но нет вины, ненависти — тоже нет. Только глухая пустота и принятие.       Словно всё, чему Жан в эту минуту способствует, прощается автоматически.       Жана блевать от этого тянет. Он приоткрывает рот и дышит, дышит пропитанным кровью и потом Натаниэля воздухом.       Пахнет как поражение, на вкус Жана.       Вонь забивает нос, и Жан, сместив руку ниже, в почти издевательском для партнёра жесте проводит несколько раз большим пальцем по голени Натаниэля. Мышцы под пальцами каменеют, но Натаниэль не пытается дёрнуть ногой, чтобы показать, что ему неприятно.       Нет никакого выбора, Жан, ты же помнишь? Это вовсе не значит, что он принимает твой жалкий жест поддержки.       О, словно это способно придать партнёру сил!..       Жан останавливается сам.       Это слишком. Он знает. Это чересчур.       Это слишком, слишком жалко с его стороны.       Рико хихикает вдруг. Отвлекается от выписывания собственного — кровавого — имени под пупком Натаниэля. Пометил. Как собственность. Имя алеет ярко на бледной в редких веснушках коже. И даже скудный свет не может сокрыть — лишь подчёркивает.       Как ту самую непослушную псину пометил, что если и сбежит снова, вернётся — не сама: вернут, увидев клеймо.       У Жана ползут мурашки по спине, и он выпрямляется, сводит лопатки вместе. Он знает, что ничем хорошим это хихиканье внезапное не кончится. Пальцы впиваются в мышцы голени — он предупреждает, как может.       Не двигайся. Не реагируй. Молчи.       У партнёра дёргается щека. Жан лишь надеется, что он понял — хоть немного.       Рико ёрзает коленями по кровати, подсаживаясь ближе к голове Натаниэля.       Тот отводит взгляд от Жана в сторону — молча, отворачивается, не желая смотреть ни на кого из них. Жан видит, как крепко стиснуты его челюсти. Наверняка до боли. Которая явно меркнет под всем, что Рико с его телом вытворяет.       — Натаниэль, — поёт Рико в собственном безумном — как бы — величии, впивается в его подбородок окроплёнными кровью пальцами, пачкая смазанными отпечатками, и силой поворачивает голову к себе, заставляет смотреть на себя.       Маленький. Самолюбивый. Ублюдок.       Стиснув собственные зубы, Жан ждёт.       — Ты должен был стать третьим в Свите. Это даже забавно, — смеётся мягко, насколько данное слово вообще можно употреблять в описании Рико, словно ему нравится то, что он скажет дальше. — Татуировки должны были значить не только то, что ты принадлежишь мне. Их должны были нанести по старшинству. Но из-за тебя… — говорит он с холодной злобой, очерчивая лезвием контур лица. Он ведёт по коже, чертит тонкую кровавую линию овала лица, выписывает спираль на правой щеке, обводит бровь, подковыривает запёкшийся порез на ней. Чертит крест на переносице с довольным хмыканьем. А потом ставит лезвие на левую скулу. Натаниэль не издаёт ни звука. Впервые, наверно, выбрал политику молчания.       «Надо было раньше, Натаниэль, — с горечью думает Жан. — Намного раньше».       Рико продолжает:       — Из-за тебя, паршивая ты дрянь, всё пошло наперекосяк. Но в этом тоже можно что-то найти. Четыре — это как смерть, Натаниэль. Подходит тебе, не правда ли?       У Жана гудит голова: от запахов, от происходящего, от отзвеневших редких криков Натаниэля. И он правда, правда не знает, что из этого повлияло сильнее.       — Жан, — говорит Рико и поворачивается к нему. Жан замирает. — Подержи-ка.       Он указывает на голову Натаниэля небрежно, словно тот — пустая кукольная болванка, которой осталось придать нужное выражение лица. А, зная Рико, это будет выражение сладчайшей для него боли.       Но Жан подчиняется. Слезает, закаменевший, с ног Натаниэля, что уже не пытается вырваться. Ползёт ближе. Обхватывает его лицо ладонями — настолько бережно, насколько позволяют обстоятельства. Его губы дёргаются; ему хочется лишь ими одними сказать: «Прости», сказать… Хоть что-то сказать.       Но Жан во всём происходящем виноват даже больше Рико.       Как он там говорил раньше?.. «Пока ты здесь, я твой единственный союзник»?       Так чем же Жан поможет ему сейчас?       Губы дрожат, а Натаниэль только моргает медленно. Словно опять, опять и опять прощая ему.       — Держи крепко. Мы же не хотим оставить нашего маленького защитника без глаза? — Рико цокает языком и качает головой. — Это было бы интересно, конечно… — «Безумец», — думает Жан, холодея от мысли, что идея лишить Натаниэля глаза победит хоть какие-то остатки разумного в его больной, больной голове. — Но это помешает игре. Так что в твоих же интересах, Моро, держать его крепко и не позволить дёрнуться.       — Что ты хочешь сделать?       Натаниэль звучит хрипло и ломко. Он впервые за долгое время подаёт голос, и Жана — опять где-то глубоко внутри — это радует.       Не сломался. Не прогнулся. Не остался безразличным.       — Нужно же показать твоё место, как считаешь?       Ленивый вопрос Рико, словно ответ ему действительно важен, остаётся без ответа.       А до Жана и, наверно, до Натаниэля доходит, что собирается сделать Рико.       Не сдержавшись, Жан одними губами панично просит не дёргаться.       Поставив лезвие поперёк, Рико медленно ведёт им вниз, нанося первую черту будущей четвёрки.       Ни Натаниэль, ни Жан не смеют шевелиться.       Рико проходится по каждой линии несколько раз и успокаивается лишь тогда, когда крови становится много, а Натаниэль дышит короткими вдохами, задерживая дыхание.       Закончив, Рико отстраняется и подбрасывает нож в воздух — прямо над ним. Смеётся:       — Забавно было бы, проткни он твою щеку насквозь.       Он встаёт и медленно проводит по кровавой цифре пальцами, нажимает, желая причинить боль, а после прячет лезвие и, поморщившись, цокает.       — Руки испачкал. Приведи его в порядок, Жан. К вечерней тренировке он должен быть в состоянии играть. У вас, хм… — Рико возводит глаза к потолку и постукивает пальцем по губам. Жан видит, как на них остаётся мазок крови. — Полчаса.       И после, будто не он только что занимался самыми настоящими извращёнными пытками, уходит с довольной рожей из комнаты, как в насмешку аккуратно закрывая за собой дверь.       Жан дрожащими пальцами тут же отстёгивает наручники и помогает выпрямить затёкшие руки.       — Тебе надо умыться, — тихо заявляет Жан. — И обработать… всё.       Он указывает — дро-жа-щей — рукой на всего Натаниэля.       — Я помогу.       Кое-как Жан встаёт с кровати и, благослови бог крохотность партнёра, подхватывает того на руки. В их комнате есть небольшая ванная, и он намерен отнести его туда.       Натаниэль молчит.       И это для Жана страшнее всего в эту минуту.       Ему хочется услышать хоть что-нибудь, даже очередное ругательство Рико — сгодится всё.       Но эфир полон тишины.       Неловко усадив Натаниэля на опущенную крышку унитаза, Жан сдёргивает висящее полотенце и подставляет под струю воды.       Он косится на партнёра: тот растёкся по сиденью унитаза, глаза закрыты. Жана бы в иной ситуации подобная поза и вид насмешили — выглядит Натаниэль так, словно заснул от усталости, где пришлось, но на деле если и есть место смеху, то нервному.       Натаниэль внезапно открывает глаза, и Жан не ожидает этой встречи взглядов. Он замирает.       Полотенце давно пропиталось водой. Натаниэль на него взгляд переводит и медленно моргает. Жан, спохватившись, выключает воду и осторожно, словно к раненному хищнику, приближается.       Смешно. Приближение — всего полтора шага от раковины до унитаза. Но ему это расстояние кажется милей.       Встав на колени — словно подданный перед королём на троне, — Жан принимается собирать-утирать кровь. Ему не хочется быть грубым, он осторожничает, не желая зацепить кожу там, где есть глубокие порезы.       Где кожа висит крошечным, но лоскутом.       Когда Жан, ополоснув полотенце от крови, прижимает его к животу Натаниэля — прижимает к имени мелкого ублюдка, чёрт возьми, Рико настоящий псих, раз решил пометить… — тот шумно вздыхает и кладёт свою руку сверху. Жан замирает. Поднимает взгляд.       Зрачки у Натаниэля всё ещё расширенные.       Облизнув сухие губы, Натаниэль заговаривает:       — Я его убью.       Голос его звучит низко, мягко — почти нежно. Словно Натаниэль говорит не о желании убить, а о чём-то совершенно противоположном.       — Засуну в его собственный рот этот чёртов ножичек.       Жану легче, что его партнёр наконец-то заговорил, но…       Он лишь горько смеётся:       — Как? Будто со всем этим, — он мотает головой, указывает на все его раны, — что-то сможешь. Это — только начало, — заканчивает глухо.       Натаниэль так и не убрал своей руки с его, и она его согревает; Жан даже не заметил, насколько холодны его собственные руки. Ледышки.       — Тебе не нужно было соглашаться, не нужно было принимать билет, Натаниэль.       Он, кажется, впервые называет его этим именем; ранее это делал только Рико.       В ответ он получает пристальный взгляд и кривую ухмылку.       С губ Натаниэля срывается смешок.       — Будто у меня был выбор, Жан, будто он у меня был…       Натаниэль громко сглатывает и закрывает глаза. Рука его слабо падает, оставляя на коже след быстро уходящего тепла. Жан жалеет об этой утрате.       — Не было…       Жан глухим эхом вторит ему и утыкается лбом в острую коленку. А после чувствует всё ту же руку на затылке. Натаниэль сжимает его волосы и отпускает, гладит рассеянно.       Они застывают так на какое-то время, словно оно у них есть, словно у них вообще всё время мира, а не каких-то жалких полчаса.       Жан всё ещё прижимает остывшее мокрое полотенце к животу.       Извернувшись, он смотрит вверх. Глаза у Натаниэля закрыты. Он не смотрит — ни на Жана, ни на себя.       Мягко вывернувшись из-под руки, Жан утирает последнюю кровь с его груди, очищает лицо и, отбросив полотенце, стоя всё ещё на коленях, тянется к шкафчику над раковиной. Там припрятана аптечка.       Первым делом он наклеивает пластырь на кровавую четвёрку. Жан знает, что Рико намерен заменить её татуировкой. И более чем уверен, что Рико сделает это собственной рукой.       Может, будь Рико татуировщиком, от него было бы меньше вреда.       Молча — они оба больше ничего не говорят — и споро Жан обрабатывает раны, тихо восхищаясь терпеливостью Натаниэля. Но, пережив Рико — Жан надеется, что он переживёт, — обработка — целое ничто, капля в море боли.       После он помогает надеть футболку с его другим именем — Нил Джостен — и с четвёркой на спине. Рико позаботился о гардеробе вернувшегося в лоно Гнезда защитника.       — Это, — говорит Жан и проводит по его спине, проводит поверх имени, номера, чувствуя жар чужого тела. Сглатывает и убирает руку. — Ещё аукнется тебе.       Натаниэль смотрит вопросительно, устало.       — Имя. Неправильное.       Натаниэль хрупко смеётся.       — А какое оно, правильное, а, Жан? Какое?       Жан поджимает губы и не отвечает.       — Не знаешь? Вот и я…       Они проходят в комнату — Жан помогает, поддерживает, а Натаниэль не отмахивается от помощи, садятся. Один на кровать, другой рядом на пол. Жан почти касается головой коленки, к которой прижимался ранее, в ванной.       — Каждый день — так?       Жан вздрагивает от французского, дёргается, смотрит вверх. Ловит уже более нормальный взгляд.       — Да. Или хуже. Редко, когда никто не трогает. Всё и все зависят от настроения Рико. Тут он — кор…       — Не говори ничего. — Натаниэль толкает его ногой, к которой Жан почти-прижимается. — Не надо. Если и да, то совсем ненадолго. Уж я постараюсь.       Что? Подорвать авторитет? Не получится, как ни горько осознавать.       — Натаниэль, — сбивчиво шепчет Жан, страшась услышать продолжение. — Теперь моя очередь говорить «не надо». Не смей. Я тебя прошу. Ты сделаешь только хуже: и себе, и… мне.       — Так вот чего ты боишься? Что из-за меня ты…       Жан почти кричит:       — Нет! Нет, — повторяет уже тише. — Просто… Не надо этого. Я думал, ты хочешь… — он сглатывает, обрывает себя, потому что то, что он озвучит дальше, — его боль. Дальше — о том, как его партнёр покинет его. Вновь. Снова и снова. И он опять останется один. Но это закономерный конец, не так ли? Так что стоит ли ему?.. Точно нет. Поэтому Жан пересиливает себя: — Думал, ты хочешь вернуться обратно в свой оранжевый вырвиглазный ад. Разве нет? Тебе не место в Гнезде, — глубоким голосом заканчивает он.       Ну вот. Вот и всё. Слова упали. Больше ему бояться нечего.       Он чувствует, как Натаниэль мечется взглядом по его лицу. Поднимает свой собственный — донельзя усталый, замирает. Натаниэль улыбается.       Не так, как улыбался — скалился — Рико, нет. Злобно? Да. Странно? Точно да. Но не пугающе.       — О, — говорит Натаниэль. А потом тянется к его лицу, кладёт ладонь на щеку, обводит большим пальцем его тройку. Прикосновение, первое безболезненное за очень долгое, долгое время, согревает. — Верно.       И так у Жана что-то крошится внутри.       Возможно, надежда?