flame and feathers in the heart

Сколько Иллуги себя помнил, знание, что однажды ему предстоит войти в Лес, было с ним всегда. Быть может, оно родилось даже раньше него, и на протяжении всей жизни следовало по пятам неотступной тенью. Но не рождало ни страха, ни сопротивления, потому что перед Иллуги никогда не стояло ни вопроса, ни выбора – просто факт. Понятный и неизбежный, как увядание цветов, восход луны, закат солнца и смена времен года. Впрочем, в лесу они никогда не менялись. Вездесущие законы матушки-природы, объятиями простиравшиеся по широким землям, его не затрагивали. Лес стоял высокой незыблемой стеной, окутанный пеленой темно-лилового тумана, и в теплый летний зной, и в трескучий мороз отпугивая все живое неизменной мертвой тишиной. Все в жизни Иллуги, казалось, так или иначе было приурочено к этой подготовке, к его предназначению. Занятия с наставниками, чьи длинные серебристые бороды ненароком попадали в его чернила и реяли на ветру выгоревшими на солнце знаменами, пока Иллуги натягивал тетиву окоченевшими на морозе пальцами и снова промахивался мимо цели, долгие и изнурительные тренировки со всеми видами оружия, которые только могли отыскаться за тяжелыми замками на дубовых дверях, горько-сладкие травяные отвары перед сном в расписных глиняных кружках, облитые медом цыплята и утопленные в смородиновой настойке корни имбиря «для крепкого здоровья». На воскресных ярмарках ему совали в руки амулеты на кожаных шнурках, пучки целебных трав и деревянные глазурованные обереги, пахнущие маслами и терпкой сосновой смолой. Иллуги никогда не обманывался этими подарками, теплыми словами и дружелюбным отношением горожан, зная, что они видят перед собой не просто соседа-паренька, а сына городового Никиты: юного, отважного и храброго спасителя с золотым ореолом вокруг русой головы. Раньше, во времена Царя, Спасителей не выбирали: они вызывались сами, ступали в кишащие тьмой недры Леса с масляным фонарем в руке и тяжелой секирой на поясе. Ступали целыми отрядами, провожаемые полными страха и надежды взглядами родных и соседей, и не возвращались, все до единого исчезая в чреве раззявленной черной пасти, смыкавшейся за ними острыми кривыми зубьями изломанных веток. Лес жгли; обливали черные стволы ароматным маслом и целыми бочонками катили из погребов огненную воду, швыряли в чащу головешки и пылающие факела. Его рубили; тащили вилы, топоры, точили дедовские секиры, замахивались тяжелыми мечами и кололи копьями, оставляя глубокие зарубины на темной коре, ломали и срубали корявые ветки. Но Лес убивал. Не сразу и с трудом, но залечивал раны, и защищался: кузнецы и воины падали на землю, роняя орудия и топоры, и корчились в страшных, невыносимых муках. Люди замирали на месте, глядя, как их товарищей пожирает странный черно-фиолетовый туман, раздирая кожу длинными рубцами и оставляя на ней дымящиеся язвы, глубокие и черные, словно выжженные огнем. Лес гнал людей прочь, загоняя дальше за городские стены, в дома за крепкие дубовые двери. Лес губил урожай, запуская длинные смертоносные корни в фруктовые сады и широкие пшеничные поля. Лес убивал, и люди, отправлявшиеся, чтобы убить его, больше никогда не возвращались. Лишь четверть века назад одна старая гадалка, что жила в ветхой хижине на самой окраине города, незадолго до своей смерти предсказала, что под союзом солнца и луны, сошедшихся высоко в ночном небе, родится ребенок, что будет благословлен даром свыше и хранящий в горячем сердце яркий, ослепительный свет, губительный для проклятой темной силы. Но годы шли, Лес подступал все ближе, и люди легли под его ужасным проклятым мором, как легла под лезвием серпа колосящаяся трава. Мор тот был страшнее чумы и черной лихорадки, лишая людей здравомыслия и рассудка; больные бросались на родных и соседей, впиваясь в протянутые руки испуганных лекарей зубами и пальцами, словно дикие звери. Времени, чтобы ждать исполнения пророчества, не оставалось: люди продолжали идти в лес, ведая, что идут на верную гибель. Даже появления на свет Иллуги жертвы не прекратились: его берегли как зеницу ока, и городовой напрочь запретил даже думать о том, чтобы посылать маленького ребенка на смерть, какое бы пророчество о нем ни изрекли. Одну из таких ночей Иллуги запомнил. Она отпечаталась в его памяти ярче, чем всё, что происходило после: густевшая повсюду темнота с отблесками лилового, которая, казалось, обернется живой и поглотит его без остатка, стоит лишь отцепить пальцы от отцовского тулупа и отойти на шаг, стелившийся по земле туман и холодный ветер, что трепал темные волосы юноши, замершего перед толпой. Иллуги помнил, как он обернулся, придерживая на голове меховую шапку, и какая бездна отчаяния отразилась в тот миг в его добрых черных глазах. Почему-то он улыбался, шагая навстречу смерти. Иллуги провожал взглядом его спину в сером тулупе, и лишь в самый последний момент вспомнил, что его зовут Бьорн. Впоследствии каждый раз, когда Иллуги уставал от бесконечных забот, уроков и тренировок, он вспоминал Бьорна, его глаза и искреннюю улыбку на дрожащих губах, и поднимался на ноги, крепче сжимая в трясущейся от усталости руке древко копья, переворачивал страницу, залпом выпивал мерзкий и горький отвар, переворачивая кружку вверх дном до последней капли, наступая на горло боли, сомнениям и усталости. Они не были знакомы – лишь однажды на зимнем празднике Бьорн, разговаривая о чем-то с его отцом, вдруг глянул на Иллуги, улыбнулся и вручил ему сахарную фигурку на палочке, но даже этим воспоминанием, пусть оно и было совсем не таким отчетливым, Иллуги очень дорожил. Но все, что юноша знал наверняка – это что раз он был избран на эту роль, он ни за что на белом свете не мог позволить тому, что случилось, случиться зря. В назначенный день весь город собрался перед алыми воротами. Иллуги это не нравилось, но с самого детства ему на ум приходила мысль, будто они окрашены кровью. Солнце стояло высоко в небе, необычайно ясном для середины зимы, а юноша стоял лицом к горожанам, глядя на их лица, снаружи озаренные солнцем, а изнутри – надеждой. Одно-единственное слово, одно-единственное чувство, но в нем заключались одновременно и вера, и неверие, и ожидание, и сожаление и вместе с тем – радость. Иллуги стоял, ощущая, как прохладный ветер треплет волосы, и хотел хотя бы на мгновение поверить в себя так же сильно и искренне, как все эти люди верили в него. Внезапно из толпы выбежала хрупкая женщина в красном кафтане и, заливаясь слезами, бросилась вперед, заключая в объятия своего единственного сына. Иллуги крепко обнял мать в ответ, в последний раз проводя пальцами по цветочному узору на спине ее кафтана, который она носила все время, что он себя помнил. На мгновение он вдруг ясно увидел свою жизнь такой, какой она могла бы быть: спокойное и светлое будущее в кругу семьи, ровная дорога вперед по стопам отца, мед в липовых бочках и тканые коврики на стенах. А потом этот образ распался на мелкие осколки, и за ним темной молчаливой громадой встал Лес. Все мечты, в которых его не было, заключали в себе слепой обман; до тех пор, пока Лес не будет уничтожен или не перестанет отравлять городские земли и уносить людские жизни, такого будущего не может быть ни у кого. И Иллуги с тяжелым сердцем опустил руки, отступая назад из материнских объятий. Ветер развевал яркие полосы знамен по обе стороны от ворот. Снег захрустел под тяжелыми шагами городничего, и Никита встал сбоку от сына, положив широкую теплую ладонь ему на плечо. – Сегодня — особенный день, – глубокий зычный голос разнесся высоко над заснеженной площадью, зазвенев в свежем морозном воздухе. – Сегодняшний день — самый короткий в целом году, и сменится он самой длинной ночью. Зима – темное время, но сегодня наконец-то, спустя много лет, как и было предсказано, в ней свершится рождение света!.. Иллуги слушал отца, но не слышал. Снег перед глазами искрился и расплывался, хотя он вовсе не плакал. Речь была блестящей и торжественной, как и полагалось такому долгожданному событию, но Иллуги не мог отделаться от ощущения, что все, сейчас ей внимавшие, знали так же ясно, как он, что путешествие его будет в один конец. Из толпы до него снова донесся плач матери, полоснув по сердцу больнее, чем могла бы самая острая стрела. В своем пророчестве старая гадалка изрекла еще одну важную деталь. Спаситель должен был отправиться в Лес в одиночку. Из города вело множество дорог, но каждая из них приводила к Лесу. Иллуги ступил на самую ровную, некогда вымощенную камнем, но теперь заросшую иссохшей колючей травой, наполовину скрытой под снегом: мертвые корни дотянулись почти до самых ворот. Нестерпимо захотелось обернуться, однако он знал, что промедление губительно, а еще один взгляд назад, на свое прошлое и невозможное будущее, сделает лишь только хуже и больнее. И, покрепче сжав рукоять копья – из всех видов оружия он лучше всего овладел именно им, – Иллуги зашагал вперед, навстречу темной, неприступной стене, в глубине которой между черных обугленных стволов клубился фиолетовый туман. Он пересек низину, продравшись через заросли репейника и дикой ажины, и остановился. Всего в какой-то паре шагов от него стоял Лес, взирая на юношу снизу вверх бесчисленным множеством невидимых глаз, и свинцовые хвосты тумана клубились прямо у его ног, задевая носы теплых меховых сапог. Иллуги зажмурился было, вдохнув поглубже для храбрости, но припомнил последнее наставление отца: зажечь фонарь прежде, чем он ступит внутрь. Внутри леса темнота, что глаз выколи, и там уже не то что фонаря на спине не нащупаешь, но и собственной руки не разглядишь. Он снял фонарь, вынул из кармана подаренное матерью огниво, и, присев на корточки, одним движением высек искру. Золотистое пламя занялось на пропитанном маслом хлопковом фитиле и затанцевало на самом кончике. Слегка улыбнувшись и подняв фонарь повыше, Иллуги задержал дыхание. За Бьорна. И шагнул в чащу Леса. Прежде чем открыть глаза, он сделал еще несколько шагов. Вокруг резко стихли все звуки: пение птиц, шепот ветра, скрип снега под ногами – все исчезло и замолчало. Иллуги обнаружил, что стоит на опушке, только вокруг все было не зеленым и даже не серым и белым, а фиолетовым. По эту сторону было темнее и холоднее, однако то был не зимний мороз, к которому Иллуги со своими сапогами, теплым тулупом и рукавицами был подготовлен. Это было нечто вековое, могильное, восставшее из-под сырой земли и проникающее глубже, чем под одежду: под кожу, в кости, куда-то в самое существо. Обернувшись назад, откуда, как он думал, он пришел, юноша не заметил нигде выхода из Леса; оставшиеся позади город, степь и снежный солнечный день растаяли в лиловой темноте, как дым от затушенной свечи. Перехватив копье и подняв повыше фонарь, он медленно, но необратимо двинулся вперед. Деревья нависали над головой, протягивали к нему длинные изломанные ветви, точно хотели вцепиться в тулуп Иллуги своими костлявыми скрюченными пальцами. Туман густел, поднимаясь с земли тяжелым фиолетовым маревом, окутывал ноги и обступал со всех сторон. Он словно шел через густой кисель. С каждым шагом становилось труднее дышать; он забивался в ноздри, лез в глаза, заполнял голову. Мысли путались, наталкивались друг на друга, и Иллуги чувствовал, как постепенно слабеет все тело, наполняясь ватной легкостью и одновременно наливаясь свинцом. Он споткнулся о выступающий из земли корень – а может, и о свою собственную ногу, – и кубарем полетел вниз. Фонарь выскользнул из рук и с глухим стуком откатился куда-то в сторону. Туман наползал со всех сторон, и Иллуги, беспомощно барахтаясь в нем, из последних сил нащупал на шее воротник и натянул его на лицо, спрятав в шерстяной ткани, еще хранившей запах дома, теплого соснового дерева и трав, рот и нос и отчаянно, обессиленно зажмурился. Он не знал, сколько прошло времени. Может, раз над этим местом не была властна природа и смена лета и зимы, то оно здесь текло по-другому. По-прежнему не открывая глаз, Иллуги сделал медленный вдох и выдох и заключил, что все еще жив. Что само по себе было удивительно. Несмотря на все силы, что были вложены, время, что было потрачено, чтобы взрастить человека, который сможет избавить всех от страшного бедствия, несмотря на пророчество, несмотря на искреннюю веру всех горожан, которой с лихвой хватило бы, чтобы убедить кого-то другого, Иллуги никогда не мог поверить в свою избранность до конца, по-настоящему. Глядя после долгих рассказов наставников о Лесе и сгинувших в его чаще бесчисленных подданных Царя в старое зеркало, висевшее в углу их кухни, он видел вовсе не посланного свыше небесами Спасителя своего городка, а обычного парня, немного бледного, худощавого и слишком низкого для своего возраста. Что мог он один сделать против векового бедствия, пусть даже имея с собой бесконечный запас фитиля, оружия и знания историй прошлого? Однако по сравнению со временами Царя и даже со временем, когда Иллуги только-только появился на свет, страшное проклятие Леса немного ослабло. Когда ему исполнилось десять лет, люди перестали умирать от ужасного недуга, и все как один посчитали это добрым знаком. Может, в нем и в самом деле было что-то особенное. Может, в его сердце и впрямь таился неизведанной яркости и силы свет, плененный золотой птичкой в клетке его ребер. Неважно как, но Иллуги больше не мог позволить Лесу отнимать жизни хороших, добрых, невинных людей. Последний раз глубоко вдохнув аромат сосны и трав, он медленно открыл глаза. Туман вокруг не рассеялся, зато зрение слегка прояснилось и стало легче дышать. Всего в двух шагах от него лежал фонарь, на удивление, до сих пор источавший слабый свет. Ощутив в ладони привычную тяжесть, Иллуги вздохнул с облегчением. На ватных ногах он поднялся с земли, опираясь на копье, и ткнул фонарем прямо в лиловый туман, словно факелом – в морду дикому зверю, отгоняя как можно дальше от себя. Но дикого зверя можно было заколоть, а как заколешь туман? Однако при виде того, как темная дымка, пугаясь света, в самом деле отпрянула назад, ему в голову закралась мысль, что туман и в самом деле мог быть живым. Иллуги продолжал идти дальше, натянув воротник еще выше на лицо и время от времени обводя фонарем пространство вокруг себя. Пламя дрожало и трепыхалось за стеклом, отпугивая туман, но его света хватало лишь на то, чтобы юноша видел клочок мертвой сырой земли под своими ногами. Кожаный мешок с припасами при каждом шаге тяжело ударял по бедру, волосы пропитались холодным потом и лезли в лицо. Внезапно впереди что-то появилось. Иллуги сначала решил, что это опять скользнувшая в глаза светло-русая прядь, которую он сразу же отбросил назад, мотнув головой, однако неясное пятно света продолжало маячить далеко впереди. Он даже убрал фонарь за спину, но голубоватое пятно никуда не пропадало. Иллуги с упавшим сердцем было подумал, что сделал круг и вернулся назад, к дому, к тому самому месту, откуда вошел в Лес, но потом вспомнил, как не увидел прохода там, где он должен был находиться, и с растущей решимостью продолжил шагать вперед, не спотыкаясь больше о корни и не удостаивая вниманием ни тупую боль во всем теле, ни тяжелый мешок на поясе. Пятно света разрасталось, становясь все ближе. Иллуги перешел на бег, и чем быстрее он несся вперед, позабыв про усталость, тем сильнее, казалось, власть тумана над ним ослабевала. Он вспомнил Бьорна, отца и мать, ждущих в охваченном страшным бедствием городе, всех тех людей, что погибли напрасно за все эти долгие годы и столетия, вспоминал и наполнялся решимостью положить всему этому конец. Туман сжимался и уползал куда-то в темноту под светом фонаря, горевшего как никогда ярко – а может, все дело было в таинственном свете, навстречу которому юноша несся, не глядя вниз, не глядя никуда – только вперед. А потом земля вдруг резко ушла у него из-под ног. Иллуги на мгновение повис в воздухе, а затем рухнул куда-то вниз, сквозь бесконечную темноту, но по-прежнему навстречу свету. Падая, он прижал фонарь к груди, даже сквозь стекло и плотные рукавицы ощущая его тепло. Все закончилось так же быстро, как началось: резкий удар от твердую землю вышиб из него дух, но первым, что Иллуги проверил на целость и сохранность, был фонарь. Все тело болело, пока стекло даже не треснуло. И огонек все еще теплился на кончике фитиля. Место, в котором он оказался, мало чем напоминало Лес. Деревья исчезли, и вокруг простиралась лишь темнота и пустая мертвая земля. Только теперь его фонарь не был единственным источником света: впереди что-то мерцало и светилось нежным светло-голубым цветом. Иллуги поднялся на ноги и, как зачарованный, медленно двинулся вперед. Загадочный свет исходил от сломанного дерева, что, наверное, некогда росло посреди поляны. Оно выглядело так, словно в него ударила молния, расколов и переломив пополам, только вот второй половины нигде не было видно – осталась лишь нижняя. Ее опоясывал широкий круг, словно вокруг дерева положили промасленную веревку и подожгли: пламя мерно горело, колыхаясь, словно от ветра или чьего-то дыхания, – только оно было не рыжим, а лазурно-голубым. Иллуги замер, рассматривая огонь. Чуть выше он перекидывался на обломанные ветки и поднимался по стволу, однако, казалось, совсем не жег. Юноша стянул рукавицу и осторожно протянул к пламени. Голубые языки качнулись в его сторону, лизнули протянутую вещь и уклонились, танцуя на несуществующем ветру. На узорчатой шерсти не осталось ни следа. Иллуги уже задумчиво натягивал рукавицу обратно, как вдруг что-то побудило его поднять голову. Вглядываясь в окутанный синим светом полумрак, он сперва ничего не заметил: просто ветви и охваченный все тем же странным холодным огнем сломанный ствол. Однако в следующее мгновение, подняв руку с фонарем чуть-чуть повыше, Иллуги вздрогнул и едва сдержал вскрик. С вершины обломанного дерева на него смотрели два узких и печальных совиных глаза. Однако смотрели они с человеческого лица, бледного едва ли не до синевы, а может, так лишь казалось из-за отблесков голубого пламени, что охватывало его тело до самой макушки. Длинные темные волосы со странными мерцающими кончиками спадали на плечи и ниже, укрывая острые колени и путаясь в обломках ветвей. Иллуги стоял и смотрел, приоткрыв рот, пока пальцы неосознанно сжимались на ручке фонаря все крепче и крепче, медленно поднимая его выше, выхватывая все новые детали: сложенные на коленях узкие ладони, худую шею и бесчисленные шрамы, повсюду исполосовавшие бледную кожу – и тонкую, маленькую, едва заметную складку между бровями, скрытую упавшей на лоб короткой прядью. – Убери это, – раздался в полной тишине тихий потусторонний голос. Иллуги снова вздрогнул и чуть не уронил фонарь себе на ногу. – Кто… кто вы? – произнес он охрипшим от долгого молчания голосом, опуская руку вниз и за спину. Существо издало глубокий неслышный вздох, от которого затрепетало синее пламя, и пятна света на его коже и волосах дрогнули, пошли мелкой рябью. – Кто я? – Иллуги присмотрелся повнимательнее и, казалось, заметил, как тонкую прорезь рта трогает легкая улыбка – не лукавая, не радостная, скорее очень и очень горькая. Горше сосновой смолы, побегов полыни и всех травяных отваров, что он перепробовал. – Кому как не тебе это знать, человек?.. Юноша ненадолго призадумался, оглядывая темную пустошь, мертвое дерево и мерно светящееся холодное пламя. Потом поднял глаза обратно на бледное лицо. – Ты… Лес? Печальные глаза моргнули. Иллуги невольно засмотрелся в них: никогда он еще не видел таких глаз. Золотые, как прозрачный липовый мед, и совсем без зрачков, они не могли принадлежать ни человеку, ни животному, и напоминали скорее две полные луны. – Лес? Может, и так. – Глаза снова моргнули и закрылись, и золотой огонек исчез. – И сколько же я уже… Лес? Иллуги растерянно нахмурился, проводя рукой по меховому отвороту тулупа – он всегда так делал, когда терялся или волновался, даже не осознавая этого. – Лес появился здесь во времена Царя, – повторил он слова, слышанные бесчисленное количество раз от отца и наставников. – Несколько веков назад. По голубому пламени вновь пробежала легкая дрожь, всколыхнув и разбудив ожившие тени. А с раздавшимся в тишине шепотом дрожь холодком пронеслась по плечам Иллуги. – Что же заняло у тебя столько времени? – Простите? – Наперекор просьбе юноша все же поднял фонарь чуть повыше, чтобы разглядеть скрытое во тьме лицо. Медовые луны-глаза приоткрылись, глядя куда-то в самую его душу. – Он сказал, что ты явишься меня спасти. Сказал ждать отважного Светоносца, юношу с золотой птицей на плече, чей свет горит ярче и сильнее моего. Не сказал лишь, когда. – Существо по-совиному склонило голову чуть набок, и темные волосы скользнули вниз по плечу. – Ты выглядишь слишком молодо для того, чтобы ждать несколько веков. Сколько лет тебе от роду? Иллуги даже слегка смутился, называя это незначительное число. – Девятнадцать. Воцарилась тишина, пока желтые глаза, не отрываясь, продолжали его разглядывать. Иллуги кашлянул, пропуская мягкий мех сквозь пальцы, понимая, что не понимает ровным счетом ничего. Белый Царь, странное существо, заточенное в самом сердце Леса, ждавшее его прихода с незапамятных времен, когда в помине не было не то что его самого, но даже его отца, деда, прадеда, пра-пра-пра... – Золотой птицей? – пробормотал он наконец. – Но у меня нет золотой птицы. Существо удивленно раскрыло глаза чуть пошире. – Ты не видишь его? Как странно. – Пламя вспыхнуло чуть ярче, и в следующее мгновение Иллуги ощутил чье-то прикосновение. С его плеча слетела маленькая птичка, точно сотканная из самых ярких солнечных лучей: от нее исходил теплый золотой свет и легкий, приятный жар. Она села на подставленную руку, вцепившись крохотными коготками в рукав тулупа, и уставилась на Иллуги. Тот же, повернув голову, уставился на существо с ошарашенным немым вопросом. – Познакомься, это Аэдон. – Имя прозвучало мягко и необычно, словно на иноземном диалекте, тягучем, как густая сладкая патока для сахарных фигурок. – Он всегда был рядом с тобой, отгонял плохие сны и темноту — самый верный друг и товарищ. – Птичка чирикнула, тепло глядя на Иллуги золотым глазом, точно в подтверждение тихих слов. – И он тебя очень любит. Ребенок, хранящий в своем сердце яркий, ослепительный свет, губительный для проклятой силы. – Он ненастоящий, верно? – Юноша осторожно протянул руку, чтобы коснуться перьев. – Почему же? – Существо чуть склонило голову. – Если ты его видишь, значит, самый настоящий. Аэдон звонко чирикнул и распушил перышки, стоило Иллуги до него дотронуться, вызвав у него на лице широкую улыбку. – Но почему только сейчас? – Скажем так… я тебе немного помог. – Слово оборвалось, и он резко обернулся. Существо – мужчина? Тихий голос без звонких хрустальных ноток изначально намекал на это, как и худая и впалая грудь, пусть и скрытая за длинными прядями волос, но Иллуги все равно почему-то удивился. Все же странный облик, голубой огонь и заостренные кончики бросались в глаза куда больше. Кто он все же такой и как здесь оказался?.. – Так ты все же не знаешь? – Незнакомец наклонился чуть ниже, и несколько прядей шелковыми лентами скользнули вниз по плечам. – Откуда же ты тогда пришел, Светоносец? – Светоносец?.. – переспросил Иллуги, пробуя слово по слогам. Потом перевел взгляд на свой фонарь, до сих пор не погасший, на Аэдона, вновь удобно устроившегося у него на плече. Существо ждало ответа. – Я пришел из города, что рядом с Лесом. Чтобы избавиться от бедствия, чтобы люди перестали напрасно умирать, чтобы смогли снова жить в спокойствии и мире. – От бедствия, значит? – Незнакомец тихо и невесело усмехнулся, прищуривая глаза. – Скажи мне свое имя, Светоносец. – Иллуги, – он скользнул ладонью по меху. – Иллуги Никитич. – Знаешь ли ты, Иллуги… кто начал это бедствие? Люди пытались уничтожить Лес, потому что Лес уничтожал их. Наставники рассказывали бесконечные истории о страшных ранах, смертях, болезнях, о количестве людей, что поглотила черная туманная чаща, после которых маленький Иллуги не мог заснуть, забравшись с ногами в подушки и одеяла и глядя в пустую темноту, но почему все это началось… Об этом ему никто и никогда не рассказывал. А он не спрашивал. Лес давно стал частью жизни города, въевшись в память, быт и историю, и о том, что его когда-то здесь не было, почти никто не задумывался. – Нет, – честно ответил он наконец. Незнакомец молча кивнул. Иллуги внутренне весь подобрался, точно перед выстрелом в цель, чувствуя, что узнает сейчас нечто очень важное. – Он оставил меня здесь с наказом ждать. Я думал, что вскоре явится кто-то из его подчиненных-Светоносцев, и ждал. – Лазурное пламя снова дрогнуло, и Иллуги почему-то инстинктивно захотелось протянуть руку, чтобы его коснуться. – Но не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я осознал, что жду не спасения, а казни. Что никто и никогда не желал мне добра. Мою собственную силу обернули против меня, заточив здесь, в круге пламени, который против моей воли поддерживал мою жизнь. Я хотел умереть, но не мог. Хотел, но не мог, хотел, но не мог... Холодный огонь дрожал, словно на ветру, как дрожали длинные темные ресницы пленника. Аэдон на плече Иллуги взволнованно зачирикал. – А что случилось потом? – Потом я сделал последнее, на что еще был способен. Погрузил себя в вечный сон. Но моя сила, этот огонь, – он перевел взгляд на трепетавшие голубые огоньки, – он больше не был мне подвластен. Он рвался на свободу, на волю, которой я не мог ему дать. Я полагал, что он обернулся против меня, но, придя однажды в себя, обнаружил, что все это время он меня защищал. Это была чужеродная сила, губившая чужие жизни… – Сотни жизней, – вырвалось у Иллуги. – ...Но она защищала меня. Все эти раны, – он протянул руки к Иллуги ладонями вверх, потом указал на свое тело и исчезавшие в голубом пламени нечеловечески тонкие ноги. Бледная кожа была испещрена бесчисленными шрамами, уродливыми и рваными, и кое-где еще не до конца затянувшимися. Иллуги смотрел на них и с ужасом узнавал следы от кузнечных секир и затупленных топоров — глубокие зарубины на темной коре, следы от ожогов пламенем, занявшемся на облитых огненной водой деревьях. – Их нанесли мне люди. Лес никому не вредил. Лес просто был. И в глубине, в самом сердце этого леса спало вечным сном заключенное в страшный плен существо, обретшее в этом сне свое единственное спасение. Быть может, он все еще верил, что кто-то придет на помощь. Быть может, просто хотел переждать и спрятаться от страданий. Но людям не понравилось, что на их землях существует нечто без их желания и ведома. А Бьорн и многие другие… они, не ведая ничего, просто погибли зря. Иллуги осознавал все это стремительно, и слезы так же стремительно наворачивались на глаза, превращая пустынную темную поляну в размытый оплот синего пламени. Плакать значило проявлять слабость, этому его давно научили, а сейчас Иллуги должен был быть сильным, как никогда, но он ничего не мог с собой поделать. Пленник смотрел на него печальными золотыми глазами, тени под которыми залегли еще глубже, и юноша, поставив фонарь на землю, протянул вперед руку. – Но я все же пришел. – Слеза прочертила чистую дорожку на щеке и упала прямо в огонь. – Теперь тебе больше не нужно страдать. Скажи, что мне сделать, чтобы освободить тебя? Глаза незнакомца слегка расширились. – Ты вправду готов это сделать? Иллуги кивнул, смаргивая вторую слезу. Теперь охваченный пламенем силуэт предстал перед ним четко и ясно. – Даже несмотря на то, что я погубил твоих предков и товарищей? Иллуги замотал головой, не обращая внимания на щемящееся болью сердце. – Это сделал не ты. Я же знаю, ты этого не хотел. Пленник опустил взгляд, и юноше на мгновение показалось, будто он тоже плачет. Однако эта мысль была нелепой: у столь древнего существа, пусть и проведшего несколько веков в беспробудном сне, вряд ли могла остаться хоть капля непролитых слез. – Переступи пламенный круг. Иллуги удивленно вскинул брови. – И все? На бледном лице мелькнула улыбка. – Не совсем. Но понял ты правильно – ничего такого, с чем ты не справишься. Иллуги глубоко вдохнул, проводя ладонями по меховым отворотам. – Но прежде чем я это сделаю… могу я узнать твое имя? – Мое имя?.. – Он призадумался, переплетя хрупкие пальцы-веточки. – Кирилл… Кирилл Чудомирович Флинс. Так меня называли когда-то... Когда-то очень давно. Иллуги почему-то улыбнулся. – Очень красивое. И, на мгновение задержав дыхание, пересек голубой кружок – точно так же, как собирался с силами, прежде чем войти в Лес. Пламя на мгновение взметнулось вверх, точно в него подплеснули масла, едва не добравшись Иллуги до плеч, а потом вновь успокоилось. Кирилл Чудомирович Флинс сидел в плену сломанного дерева теперь прямо над ним, и юноша обнаружил, что мерцающие кончики волос почти касаются его колен. – Что теперь? – А теперь, – Флинс наклонился немного вниз. – Возьми меня за руки. Фонарь остался снаружи круга, копье он потерял при падении, Аэдон вился над головой – оставались лишь рукавицы. Убрав их в карман, Иллуги протянул руки вверх и взялся за холодные худые ладони, оказавшиеся едва ли не вдвое длиннее его собственных. И все исчезло: мертвая пустошь, обломки черного дерева, его фонарь и пустая земля, охваченная ярким лазурным пламенем. Иллуги ничего не видел, но по-прежнему слышал звонкую радостную трель Аэдона, и она единственная удерживала его от мысли, что он тоже исчез, или исчезает, или повелся на коварный обман Леса и теперь, обменявшись с Кириллом Чудомировичем местами, оказался навеки заключен в мертвой, незыблемой темноте… А потом все исчезло еще раз, потонув в ослепительно-яркой золотистой вспышке. Иллуги швырнуло спиной на землю, в очередной раз вышибив из груди весь дух вместе с умением дышать, а рядом с ним повалился слишком бледный для человека человек, истощенный, покрытый шрамами и полностью обнаженный. Длинные волосы, оказавшиеся не просто темными, а удивительно-фиолетовыми, словно гладкие озерные скалы, укрыли хрупкую спину и ноги до самых колен. Хрипя и кашляя, Иллуги подался было к нему, но бывший пленник уже приоткрыл золотистые глаза. И тут же болезненно сощурился на ярком свету. Они лежали на талом снегу посреди самого обыкновенного леса. Не было больше ни скрюченных черных стволов, ни злотворного лилового тумана, ни черной сырой земли; сквозь проталины виднелся ковер прелых опавших листьев и робко проглядывала зеленая травка. Над их головами светлело голубое небо и вился необычайной окраски соловей, и его хрустальная трель звенела в прозрачном холодном воздухе. Иллуги хотел подняться и осмотреться, однако обнаружил, что ноги совершенно его не держат. И вместо этого, стащив с плеч свой меховой тулуп и протянув его Флинсу, растянулся на мокром снегу. Теперь они лежали лицом к лицу. – Мне так жаль, – прошептал Иллуги еле слышно. – Узнав, что все это время там был человек, никто бы не стал причинять тебе боль. Если бы… – С чего ты взял, что человек, юный Светоносец? – слабо улыбнулся Кирилл. Теперь, при свете дня, его нездоровая синева и бледность выглядели еще более пугающе. Без окутывающего его голубого пламени бывший пленник казался почти что мертвым. Тонкая ладонь почти сливалась со снегом. Иллуги и впрямь сказал это, не подумав. Чтобы быть человеком в его понимании, не обязательно было обладать зрачками в глазах и иметь уши без заостренных кончиков. – Тогда кто же ты? – выдохнул он, укладываясь щекой на снег. Флинс коротко усмехнулся. – В ваше время об альвах, наверное, лишь ходят легенды? Иллуги широко распахнул глаза. – Быть такого не может! – Можешь коснуться меня еще раз, если не веришь, – тихо прошептал Флинс. Иллуги так и сделал, только не рассчитал силы и чуть-чуть промахнулся: костяшки пальцев мазнули не по щеке, а по бледным посиневшим губам. – Тебе не холодно? – только сейчас спохватился он. Альв медленно покачал головой. – К холоду мне не привыкать. В отличие… – Он перевел взгляд на ладонь Иллуги. – От тепла. Воздух дрожал от звонкой птичьей трели. Где-то вдалеке журчал ручей и тут и там падали, ударяясь о мокрую землю, талые капли. – Что ты будешь делать теперь? – осторожно спросил юноша. В глубине души он предчувствовал ответ, потому и практически стащил этот вопрос с языка против собственной воли – знал, что он должен был прозвучать, эхом отдавшись между серых стволов. – Куда отправишься? Флинс медленно поднялся с земли, кутаясь в слишком короткий для него тулуп Иллуги, едва доходивший до середины тощего бедра. – Туда, где мне уже давно самое место. – Он в последний улыбнулся, глядя на него сверху вниз своими необыкновенными глазами-полнолуниями. – Укажешь ли мне путь, юный Светоносец?

***

Сколько Иллуги себя помнил, он и подумать не мог, что когда-то заживет обычной жизнью. Жизнью, в которой не будет занятий с наставниками и чернила в его чернильнице останутся в целости и сохранности, в которой не будет изнурительных тренировок под колючей метелью, ледяным дождем и палящим солнцем, разбитых коленей и стертых в кровь ладоней, а пить горько-сладкие травяные отвары и есть вымоченные в огненной воде монетки имбиря можно будет исключительно по своему желанию. Жизнью, в которой в липовых бочках у стены мог бы густеть мед, а тканые коврики – висеть на стенах. Однако мед Иллуги не любил с детства, а ткать коврики было некому. После возвращения отважного Спасителя встретили в городе как настоящего героя из легенд, чей золотой ореол не то что стал больше – он вспыхнул так ярко, что затмил лицо, русые волосы с почему-то потемневшими кончиками и потухший огонек в голубых глазах. Пир был долгим и радостным, и лишь самого виновника торжества после короткого рассказа о своем походе на нем не видели. После возвращения отважного Спасителя поселили в красивой деревянной избе, построенной еще давно, однако многие втайне имели на нее другие ожидания – обустроить в ней ткаческую мастерскую, лекарственную или пасечную лавку, – так как в глубине души мало кто искренне верил в успех и возвращение Иллуги обратно в город. Однако ему удалось преодолеть саму судьбу, и после этого все, кто не верил в истинность пророчества, окончательно и бесповоротно убедились в своей ужасной неправоте. После возвращения отважного Спасителя в городе наконец-то воцарился мир и спокойствие. Лес теперь стал обыкновенным лесом, больше не окутанный мертвой глухой тишиной и душегубом-туманом, и куда некоторые бесстрашные травники наперевес с плетеными ивовыми корзинами ходили собирать ландыши, смородину и зверобой. Земля очистилась, сады вновь зазеленели, и заколосились поля. Исчезли тьма и страх, угнетавшие людей веками – и жить и дышать стало легче и радостней. После возвращения в город Иллуги впервые не знал, что ему делать теперь. Он тенью бродил по просторным пустым комнатам, пахнущим терпко-сладкими пихтовыми срубами, с большими окнами и расписными пряничными ставнями, и нигде не мог найти себе места. Ночью его преследовали дрожащие в голубом огне смутные образы, а днем начинала гложить тоска. Книги валились из рук, да и о чем ему было читать, когда всю свою жизнь он читал лишь истории и летописи о Лесе. И ни в одной из них никогда не упоминался одинокий альв. Иллуги покидал город и в одиночестве отправлялся долго бродить по лесу. Он не знал, что ищет и ищет ли что-нибудь; но все, что находил, это далекие силуэты девушек-травниц, оборачивающихся на звук его шагов по шуршащей листве. Травницы улыбались ему и махали рублеными белыми платочками вслед; девушки на ярмарках протягивали перехваченные тонкой бечевкой букеты из весенней примулы и мать-и-мачехи, касаясь хрупкими белыми пальцами его ладони. У них были длинные клетчатые платья-колокольчики, перехваченные яркими лентами волосы и улыбки слаще смородиновой настойки. Иллуги с благодарностью принимал из их рук букеты и шагал дальше, провожаемый долгими взглядами. Единственный, кто был при отважном Спасителе, когда он вернулся в город – это необычайно светлый, почти золотистый соловей. Никто не знал, откуда он взялся, и Иллуги никому не называл его имени. Однако многие, проходя под окнами красивой избы, могли уловить в полной тишине отголоски тихого и ласкового, диковинного на слух «Аэдон». Ни в одной из комнат не стояло клетки, но она была не нужна: соловей кормился свежим зерном и ягодами на распахнутом окне, а дремал на плече у Иллуги. Он же летал и резвился над его головой под сенью серых деревьев, на чьих ветвях только-только распускались хрупкие почки, и тихо сидел в высокой траве, пока Иллуги клал перевязанные бечевкой цветы перед плоским холодным камнем. Тогда, казалось, весь мир затихал: замолкали ручьи, держащие свой вечный путь куда-то вниз по рыжим камням, прекращали петь птицы, заливавшиеся где-то высоко в ветвях, и ветер не шептал свои истории цветущей траве. Иллуги прикладывал ладони к холодному камню и замирал так надолго. И каждый раз все повторялось. Он вспоминал тот прохладно-теплый безветренный день, когда они шагали вниз по склону, и из-под их ног брызгами летел мокрый снег, приглушенный рваный кашель Флинса, затихавший темными пятнами на бледной коже, звонкое соловьиное пение и последнюю, самую теплую благодарность, скрепленную холодной сухой печатью на его лбу. Иногда Иллуги жалел, что не лежал сейчас рядом с ним; ведь, по крайней мере, так было бы гораздо легче и правильнее, чем продолжать разыгрывать из себя живого. На обратном пути Аэдон запевал звенящую чистую трель, вьющуюся тонкой золотой ленточкой в теплеющем воздухе. Иллуги возвращался в дом, и, накрываясь лоскутным одеялом, даже если мир за окном еще не погрузился в темноту, видел картины из прошлого: огромный дворец, скованный льдом и холодом, тяжелое темно-синее небо, вспышки света и крики, дрожащие в морозном воздухе, и его собственные руки, выпускающие нечеловечески-бледные ладони альва с пламенным, клятвенным обещанием. Он уходил, разворачиваясь вместе с тяжелой кроваво-красной мантией; а на утро, просыпаясь, не мог вспомнить, что видел во сне. Воспоминания ускользали, как обрывки прошлых теней и отсветы голубого пламени.