Бильярд

В их апартаментах пахло дорогим виски, кожей и тишиной, нарушаемой лишь мягким постукиванием бильярдных шаров. Му Цин закончил свой бокал, поставил его на мини-бар и медленно, с нарочитой небрежностью, провёл кончиком кия по сукну стола. Ши Цинсюань, уже чувствуя, куда клонится вечер, томно облокотился о край стола, поймав его взгляд. — Что, снова обыграешь меня всухую, муженёк? Уже и ставки неинтересны. Му Цин ответил не сразу. Он обошёл стол, и его тень накрыла Ши Цинсюаня. Холодными пальцами он провёл по его щеке, потом завел руку за шею, в густые волосы. — Ставки? Они исчерпаны. Ты проиграл всё. Деньги, машину, право выбирать фильм на вечер… — Му Цин наклонился, и его губы коснулись раковины уха, заставив Ши Цинсюаня вздрогнуть. — Остался только последний приз. И он лежит на столе. Его движения были стремительны и неоспоримы. Он мягко, но твёрдо развернул Ши Цинсюаня лицом к зеленому сукну и, не встречая сопротивления — только сдавленный смешок — уложил его грудью на прохладную поверхность. Тот оказался растянут вдоль стола, как эдакий живой, прекрасный кий. — Му Цин! Бильярдный стол чертовски дорогой! — попытался было возмутиться Ши Цинсюань, но голос сорвался, когда пальцы его мужа ловко расстегнули пояс шелковых брюк. — Тише. Это не стол, а игровое поле, — прошептал Му Цин ему в спину, целуя позвонки через тонкую ткань рубашки. Его руки скользнули под распахнутые бока пиджака Ши Цинсюаня, зафиксировали его запястья. — Правила простые. Не двигаться. Не ронять шары с рёбер. И не мешать мне… забивать лузу. Он достал из кармана мелок, голубой и бархатистый. И не нанося его на свой кий, а медленно, с нажимом, провёл им вдоль позвоночника супруга, оставляя яркую, порошковую черту на дорогой белой рубашке. — Вот твоя линия прицеливания, — пояснил Му Цин, и его голос был густым, как тот виски. Он отставил мел в сторону. Его руки теперь занялись самим «призом» — снимая, отодвигая мешающую одежду, обнажая гладкую кожу под беспощадным светом лампы над столом. Ши Цинсюань зажмурился от стыда и возбуждения, чувствуя, как холод суковатой ткани смешивается с жаром прикосновений. Он услышал, как где-то рядом покатился бильярдный шар — Му Цин, не глядя, толкнул его рукой. Шар нашел своё место в лузе с глухим, влажным стуком. — Раз, — насмешливо счёл муж. Потом его губы сменили мел. Они были горячими и влажными и вели свой безошибочный путь вдоль нарисованной линии. Ши Цинсюань вцепился пальцами в край сукна, пытаясь сдержать стон. Му Цин был методичен, как машина. Каждый поцелуй, каждое касание языка было точным ударом, нацеленным на то, чтобы выбить из него последние остатки самообладания. Когда он добрался до малейшей спины, до изгиба, скрытого тканью белья, Ши Цинсюань не выдержал и выдохнул его имя, аркой выгибаясь навстречу. Му Цин позволил себе короткую, довольную улыбку. Он выпрямился, наслаждаясь видом: его небрежный, всегда яркий супруг был разложен перед ним как банкет. Растрёпанный, залитый румянцем, с голубой полосой мела на спине — идеальная мишень. — Второй шар за тобой, — пробормотал он, наклоняясь снова. Но на сей раз его цель была иной. Он взял в руки настоящий кий, гладкий и тяжелый. И холодным, полированным наконечником, чуть смазанным маслом для кия, провел им по самой чувствительной, внутренней стороне бедра Ши Цинсюана. Тот вскрикнул от неожиданности. Контраст ощущений сводил с ума: холодное дерево, жар тела, твердость и податливость. — А… Цин… Это… нечестно… — Всё честно, — возразил супруг, заменяя кий теплом своей ладони, а потом — влажностью своего языка в том же самом месте. — Ты же сам сказал, обычные ставки наскучили. Он продолжал свою игу, забивая одну воображаемую «лузу» за другой, находя их в содроганиях тела супруга, в его прерывистом дыхании, в срывающихся губах шепоте. Стол слегка поскрипывал. Шары, оставшиеся на сукне, тихо позванивали от вибраций. Когда сам Му Цин, наконец, прислонился горячим животом к прохладной коже Ши Цинсюаня, обхватив его руками, тот был уже на грани. Его сознание плавало где-то между стыдом и экстазом, между бильярдной и их спальней. — И… последний шар, — выдохнул Му Цин ему в шею, двигаясь с отлаженной, неумолимой силой. — Прямо в… лузу. Они замерли вместе, дыхание сплеталось в такт, сердцебиение отдавалось в древесине стола. Ши Цинсюань, опустив голову, видел под собой зеленое поле, где их фигуры были единственными шарами в этой сюрреалистичной партии. Му Цин отстранился первым, с неприличным, влажным звуком. Он взглянул на картину, которую создал: растерянный, разметанный, помеченный его мелком супруг на зеленом сукне. Картина полного выигрыша. — Партия окончена», — констатировал он, голос снова стал ровным, лишь чуть хриплым. Он протянул руку, чтобы помочь Ши Цинсюаню подняться, но тот лишь слабо хлопнул его по ладони. — Задолбал… Целый день потом оттирать от мела… И от всего остального. — Зато проиграл красиво, — Му Цин наклонился и слизнул капельку пота с его плеча. — Как настоящий джентльмен. Вставай. Пойдём отмываться. Или… — Он бросил взгляд на пул шаров. — Сыграем ещё одну партию? На этот раз… на раздевание? Ши Цинсюань фыркнул, но позволил себя поднять. Ноги подкосились, и он оперся о край стола, чувствуя, как прохлада сукна контрастирует с внутренним жаром. Его белая рубашка была заляпана голубым мелом и мята, а взгляд говорил о безмолвном вызове. — Ещё одну? Ты, кажется, забыл, кто теперь в долгу, Му Цин. Моя душа, моё тело... и, кажется, чистка этого стола обойдётся тебе в кругленькую сумму ресторанного ужина. — Он кокетливо поднял бровь, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, но дрожь в коленях выдавала его с головой. Му Цин лишь усмехнулся, беззвучно. Он подошёл к мини-бару, налил два свежих бокала виски и протянул один супругу. Пальцы их встретились на прохладном хрустале — отставной аристократ и его скандальный трофей. — Долг признаю. Но ужин — после. Сначала... аукцион, — голос Му Цина был низким и обволакивающим, как дым сигары. Он сделал глоток, не сводя с Ши Цинсюаня глаз. — Лот номер один. Пара манжета. С одного запястья. Стоимость — один поцелуй. Место — шея. Он поставил бокал и медленно, пальцами знатока, стал закатывать рукав своей собственной, идеально отутюженной, рубашки. Обнажилось предплечье — бледное, с тонкими прожилками, которые Ши Цинсюань знал наизусть. Цинсюань замер с бокалом у губ. Его мозг лихорадочно просчитывал шансы. Аукцион? Это новая, опасная и чертовски возбуждающая территория. Он сделал вид, что обдумывает предложение, наслаждаясь тем, как мускулы на лице Му Цина слегка напряглись в ожидании. — Шея — это скучно, милый. Слишком очевидно, — он сделал глоток, поставил бокал и подошёл ближе. — Я повышаю ставку. Локоть. Внутренняя сторона. Там, где бьётся пульс. Два поцелуя. Они стояли в сантиметрах друг от друга. Воздух снова накалился, пахло кожей, виски и их общей, недавней игрой. Му Цин молча кивнул, давая согласие на новые правила. Он вытянул руку, будто для рукопожатия, но ладонь была повёрнута вверх, а локоть подставлен. Ши Цинсюань приблизил губы. Сначала он просто выдохнул тёплый воздух на тонкую кожу, чувствуя, как Му Цин вздрагивает. Потом коснулся губами, едва-едва — первый поцелуй был легче дуновения. Му Цин не шелохнулся, но веки его дрогнули. Второй поцелуй был другим — влажным, открытым, с лёгким прикусыванием. Язык скользнул по тонкой коже, нащупывая ритм крови. — Лот выкуплен, — прошептал Му Цин, и голос его сорвался. Он забрал свою руку и тут же перешёл в контратаку. — Лот номер два. Мой галстук. Можно использовать как повязку на глаза. Или... для связывания. Стоимость — твой смех. Настоящий, не тот, что для камер. И твоё полное повиновение на следующие десять минут. Он снял с себя тёмно-синий шёлковый галстук, ткань мягко шуршала в тишине комнаты. Он положил его на зеленое сукно, рядом с пятном от мела, как драгоценность на бархате. Ши Цинсюань почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была уже не игра на равенстве, а игра на подчинении. И от этой мысли его сердце заколотилось с новой силой. — Мой смех? — он попытался парировать, но голос дрогнул. — Это дорогое удовольствие. Десять минут повиновения... а что входит в условия? — Всё, — коротко бросил Му Цин, и в его глазах вспыхнул тот самый, хищный огонёк, который Ши Цинсюань обожал и боялся одновременно. — Аукцион ведётся без дополнительных условий, Цинсюань. Только «да» или «нет». Но помни... отказ означает конец игры. И ты останешься должником. Вызов висел в воздухе. Ши Цинсюань посмотрел на галстук, на решительное лицо мужа, на себя — растрёпанного и прекрасного в своём поражении. И он не смог отказать. Жажда продолжить эту странную, порочную партию была сильнее. Он закрыл глаза на секунду, собрался с духом... и рассмеялся. Не своим обычным, вычурным смехом, а тихим, сдавленным, откуда-то из глубины грудной клетки. Искренним. Тем, что вырывался только тогда, когда Му Цин задевал что-то очень глубинное, скрытое за маской. Му Цин замер, заворожённый. Это был звук дороже любого выигрыша. Он медленно поднял галстук. — Твоя ставка принята, — его голос стал твёрдым, властным. Он подошёл сзади. — Теперь закрой глаза и не открывай. И помни о своём долге — полное повиновение. Десять минут начинаются... сейчас. Прохладный шёлк лёг на веки Ши Цинсюаня. Мир погрузился в бархатную темноту. Обострились другие чувства. Шуршание одежды Му Цина, его дыхание где-то сзади, запах его парфюма и возбуждения. Пальцы, осторожно завязывающие узел на затылке. — Первый приказ, — губы Му Цина почти коснулись его уха. — Сделай три шага вперёд. К столу. Ши Цинсюань послушно двинулся в темноте, доверяя только голосу. Кончики его пальцев коснулись прохладного дерева борта. Он опёрся о него, чувствуя себя ещё более уязвимым без зрения. — Второй. Нагнись. Опершись на стол локтями. Как... для прицеливания. Он повиновался. Поза была унизительной и невероятно эротичной. Он чувствовал, как воздух касается обнажённой кожи спины, как под взглядом Му Цина (а он точно смотрел) каждая клетка будто вспыхивает. В тишине он услышал звук, который узнал — Му Цин брал в руки кий. — Третий... и последний устный приказ. Угадай, — голос Му Цина раздался прямо за его спиной. Он почувствовал холодное, гладкое дерево, которое скользнуло вниз по его позвоночнику, остановившись у самой копчиковой кости. — Куда я сейчас нанесу удар? Ши Цинсюань замер. Его разум металился. По ягодицам? По внутренней стороне бедра? По той самой чувствительной точке на пояснице? Страх и предвкушение смешались в один коктейль, от которого перехватило дыхание. Он сделал ставку на свою интуицию, на знание мужа. — Не... не нанесешь, — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло и неуверенно в темноте. — Ты... положишь кий. И подойдёшь... спереди. В ответ раздался короткий, одобрительный выдох. Холодное дерево исчезло. Он услышал, как кий мягко кладётся на сукно. Потом шаги, обходящие стол. Пальцы коснулись его подбородка, заставили поднять голову. И губы — влажные, требовательные, пахнущие виски — приникли к его губам в долгом, глубоком поцелуе, который забрал последний остаток воздуха и воли. Когда Му Цин оторвался, Ши Цинсюань дышал, как рыба, выброшенная на берег. — Правильный ответ, — прошептал Му Цин, и в его голосе звучало что-то вроде гордости. Он взял его за руку и повёл куда-то в сторону от стола. — Но игра ещё не окончена. Осталось... восемь минут твоего долга. И лот номер три. Он усадил Ши Цинсюаня на что-то мягкое — диван у стены. Опустился перед ним на колени. Шёлк на глазах не позволял видеть, но Ши Цинсюань почувствовал, как его голые колени касаются чего-то мягкого — брюк Му Цина. — Последний лот... — Му Цин взял его руки и положил себе на бёдра. Под пальцами Ши Цинсюаня оказалась тонкая ткань дорогих брюк и твёрдая, напряжённая плоть под ней. — Сам аукционист. Стоимость... твоя нежность. Всё, на что ты способен. До конца этих десяти минут. Ши Цинсюань вздохнул. Его пальцы дрожали, когда он начал расстёгивать пуговицы, освобождая мужа от последних оков одежды. В темноте тактильные ощущения взорвались: тепло кожи, шелковистость волос, упругость мышц, вздымающаяся грудь. Он наклонился вперёд, ведомый слухом, обонянием и памятью тела. Его губы нашли сначала ключицу, потом сосок, живот. Его руки скользили по бокам, спине, ягодицам. Каждое прикосновение было обещанием, каждое движение — извинением и благодарностью. Он был нежен, как того требовали правила, но и отчаянно жаден, потому что это был Му Цин. Его Му Цин. Его человек, его партнер, его любовь и его самый страшный долг. Он не видел, как закатываются глаза его мужа, как сжимаются его кулаки в ткани дивана, как он кусает губу. Но он чувствовал это всем своим существом. По дрожи под пальцами, по прерывистому дыханию, по тихому стону, который Му Цин не смог сдержать, когда язык Ши Цинсюаня нашёл самую чувствительную точку. Десять минут? Они растянулись в вечность и слились в мгновение. Когда Му Цин, наконец, с силой притянул его к себе, сорвал с глаз повязку и впился губами в его плечо, завершая их странный аукцион тихим, глубоким криком, в комнате снова воцарилась тишина. Они лежали в полумраке, на полу у дивана, вперемешку с одеждой и забытыми бокалами. Ши Цинсюань, прижавшись лбом к потному плечу Му Цина, первый нарушил молчание. — Итак... — его голос был хриплым. — Кто кому должен теперь? Му Цин повернул голову и посмотрел на него. В его обычно холодных глазах плавилось что-то глубокое, тёплое и беззащитное. — Никто, — он провёл пальцем по щеке супруга, стирая следы слез (а плакал ли он? Возможно, от смеха. Или от чего-то ещё). — Ничья. На этот раз... ничья, Цинсюань. Он потянулся, взял с пола свой смятый галстук и небрежно накинул его на шею Ши Цинсюаня, как ошейник победителя. — Но партия до трёх побед ещё не окончена. А пока... — он тяжело поднялся на ноги и протянул руку. — Пойдём. Я куплю тебе тот ужин. И помогу... отмыть стол. Ши Цинсюань, всё ещё чувствуя слабость в ногах и сладкую боль во всём теле, взял протянутую руку. Его губы растянулись в ту самую, настоящую, искреннюю улыбку. — Только если выбор ресторана... будет моим. Му Цин усмехнулся, помогая ему подняться. — Ставки принимаются. Но уже завтра. Сегодня... — он бросил взгляд на зелёное сукно, навсегда испорченное голубым мелом и их историей, — сегодня мы заказываем сюда. И играем до конца.