Тень безумия

Лаборатория Хоукинса пахла озоном, хлоркой и несбывшимися надеждами. Если бы у безнадежности был официальный спонсор, им бы определенно стал доктор Мартин Бреннер. Я поправила халат, который вечно топорщился на плечах, и в сотый раз за утро проверила свой пропуск. — Эмили, ты сегодня выглядишь так, будто собираешься не данные собирать, а на собственные похороны, — пробормотал коллега, проходя мимо. — Спасибо, Питер. Я просто стараюсь соответствовать общему интерьеру. Знаешь, этот оттенок «стерильный белый» подчеркивает мои синяки под глазами, — огрызнулась я, не оборачиваясь. Сарказм был моим единственным легальным оружием в этом бетонном склепе. Но внутри, где-то под слоями иронии и насмешек, сердце предательски сжималось каждый раз, когда я проходила мимо Радужной комнаты. Именно там я впервые увидела его. Он не был ребенком, как остальные «номера». Он был санитаром. По крайней мере, так гласила его официальная роль. Блондин с идеально уложенными волосами, в безупречно чистой форме. Генри. Поздним вечером, когда лаборатория погрузилась в гулкое забытье, я получила знак. Маленькая записка: «Радужная комната. Полночь». Когда я вошла, Генри стоял у стены. Мы нырнули в подсобку. Как только дверь захлопнулась, Генри остановил мои лихорадочные руки. Его взгляд был холодным, исследовательским. — Сначала мы снимем это, — прошептал он. Он начал медленно расстегивать пуговицы своей белоснежной формы санитара, не сводя с меня глаз. Каждое движение было расчетливым и пугающе спокойным. Он скинул куртку на грязный бетон, затем расправился с запонками, аккуратно закатывая рукава рубашки, обнажая бледные, но сильные предплечья. Когда он остался полностью обнаженным, его тело в тусклом свете ламп казалось высеченным из мрамора — холодным, совершенным и опасным. Генри подошел вплотную, его дыхание коснулось моего виска. Он достал из кармана своей брошенной куртки кожаные ремни, зажимы и кляп-кольцо. Металл пряжек негромко звякнул в его руках. — На колени. Я подчинилась. Он завел мои руки за спину, плотно стягивая запястья ремнями так, что я едва могла пошевелить пальцами. Затем он надел на мою шею узкий ошейник. Он взял кляп-кольцо и провел пальцем по мой подбородку, заставляя меня открыть рот. — Это поможет тебе сосредоточиться на том, что я буду делать, — тихо произнес он, вставляя жесткий силикон. Кляп раздвинул мои челюсти, лишая возможности говорить и закрыть рот. Я могла лишь издавать горловые звуки и тяжело дышать через кольцо. Ремешки впились в мои щеки, когда он затянул их на затылке. Затем на мои глаза легла плотная черная повязка, погружая меня в абсолютную тьму. — Теперь ты будешь знать только мои руки. И ты будешь служить мне так, как я прикажу. Генри смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах вспыхнул опасный, почти лихорадочный огонек. Он провел ладонью по моему телу, изучая реакцию на каждое касание. Темнота сделала каждое его движение непредсказуемым. Он прикрепил ледяные зажимы к моим соскам, заставляя меня вздрогнуть от резкой вспышки боли и удовольствия, а затем медленно, дюйм за дюймом, ввел внутрь холодную стеклянную пробку. Когда она полностью вошла, он зафиксировал её ремнем. Генри опустился на колени прямо передо мной, его кожа коснулась холодного бетона. Я слышала шорох ткани — он расстегнул ремень своих брюк, и они с глухим звуком упали к его ногам. Теперь между нами не осталось ни единой преграды, кроме тьмы перед моими глазами. Его пальцы, грубые и властные, впились в мои волосы на затылке. Он дернул меня на себя, заставляя закинуть голову так, что ошейник впился в горло, и максимально подставить лицо. — Смотри на меня своими чувствами,— прохрипел он, и я почувствовала его обжигающую близость. Генри на мгновение замер, наслаждаясь видом моего лица, скованного силиконом и кожей. Я почувствовала, как его горячая плоть коснулась моих губ, дразня и требуя внимания. Он медленно провел своим органом по контуру кляпа, заставляя меня ощутить его тяжесть и жар каждой клеткой. Используя то, что мой рот был широко и неподвижно открыт через кольцо, он начал использовать меня для собственного удовольствия. Он двигался глубоко, властно, с какой-то яростной жадностью, не оставляя мне места для протеста. Генри глубоко дышал, его обычно бледное лицо залил румянец, а пальцы продолжали до боли сжимать мои волосы, направляя каждое движение. — Слушай — шептал он, и я чувствовала вибрацию его голоса всем своим телом. — Слушай, как ты звучишь, когда у тебя нет выбора. Я чувствовала его напор, и то, как силиконовое кольцо впивается в мои десны, становясь частью этого дикого ритма. Это было глубоко и почти болезненно, но Генри не скрывал своих эмоций: его стоны становились всё громче, превращаясь в приглушенный рык. Он наслаждался тем, как я беспомощно дергаюсь в своих путах, задыхаясь от его близости. Любая моя попытка вдохнуть оборачивалась еще более глубоким его проникновением, заполняющим меня до самого горла. В какой-то момент он замер, на секунду прижавшись лбом к моему плечу, его тело сотрясала крупная дрожь — он был на грани, и его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало мою кожу. Вцепившись в мои волосы до побелевших костяшек, он сделал последний, самый глубокий толчок, почти полностью лишая меня воздуха. Я почувствовала, как его тело окаменело, а из горла вырвался хриплый, протяжный звук триумфа. Он прижался ко мне вплотную, заполняя мой рот своим горячим семенем, его тяжелое тело навалилось на меня, заставляя почти лечь на бетон. Я ощущала каждую пульсацию его органа у себя в горле, пока он медленно приходил в себя, не отпуская моих волос. Его пот смешивался с моим, а тяжелое, удовлетворенное дыхание щекотало мне шею. Внезапно всё прекратилось. Генри отстранился и резким движением расстегнул ремни на моих руках. Он стянул с моих глаз повязку и дрожащими от напряжения пальцами вытащил кляп. Его взгляд был тяжелым, глаза потемнели от экстаза. Он тяжело дышал, наблюдая, как я жадно хватаю ртом воздух и пытаюсь размять затекшие челюсти. — Теперь твоя очередь, Эмили. Покажи, на что способна ты. Я поднялась, чувствуя, как стекло внутри смещается. Мои запястья горели, челюсть ныла, но в глазах полыхал огонь мести. Я заставила его лечь на бетон. Я пристегнула его руки ремнями к тяжелым стеллажам. Он был полностью обездвижен. Я взяла черную повязку и лишила его зрения. Я решила, что он слишком долго был тем, кто берет. Теперь он будет тем, кто служит. Я пододвинула ящик к его голове и, широко расставив колени, медленно села ему на лицо. Я прижалась к его лицу так плотно, что его нос буквально утонул в моих волосах, а губы оказались прижаты прямо к моей пульсирующей, изнывающей плоти. Я чувствовала, как он яростно работает языком через темноту повязки, отчаянно пытаясь достать до самых чувствительных точек. Его зафиксированные руки дергались, костяшки пальцев бились о металл стеллажа, а ремни натянулись до предела под его весом, издавая жалобный скрип. Генри выгибал спину, пытаясь податься навстречу, но оковы удерживали его, превращая каждое его движение в акт вынужденного служения. Его горячее, прерывистое дыхание обжигало мою кожу, а губы жадно впитывали каждую каплю моей влаги. Я сжимала его голову коленями так сильно, что чувствовала пульсацию в его висках, диктуя свой безжалостный ритм. Я начала медленно двигаться на его лице, наслаждаясь его беспомощностью. Я приподнималась, заставляя его жадно ловить ртом воздух, а затем снова опускалась всем весом, втираясь в его губы, заставляя его язык проникать всё глуже. Я чувствовала каждое его судорожное движение, каждый его безмолвный стон, который тонул в моей плоти. Генри пытался высвободить руки, его предплечья напряглись до предела, вены вздулись, но кожаные путы лишь сильнее впивались в запястья. Это сопротивление только подстегивало мой азарт. Я наклонилась вперед, опираясь руками на его грудь, и заставила его почувствовать всю тяжесть моего тела, пока мои бедра продолжали совершать тягучие, круговые движения. Затем я медленно выпрямилась, продолжая сжимать его голову своими бедрами. Я взяла его плоть в свои руки — он был горячим и напряженным, вздрагивая от каждого моего прикосновения. Я начала ласкать его, глядя сверху вниз на его беспомощное тело. Его пальцы судорожно сжимались в кулаки, а из горла вырывались несвязные мольбы, которые я инорировала. Я дразнила его, замедляясь в самые критические моменты, заставляя его выгибаться дугой в поисках опоры, которой не было. В какой-то момент я накрыла его рот своим центром так плотно, что его дыхание стало прерывистым, а стоны превратились в приглушенное мычание под моими бедрами. Я чувствовала, как он отчаянно пытается достать языком до самого эпицентра моего удовольствия, и эта борьба вызвала во мне дикий, первобытный отклик. Мои мышцы начали непроизвольно сокращаться, и я, впившись пальцами в его бледные плечи, содрогнулась в первой, мощной вспышке оргазма прямо на его лице. Я кричала, запрокинув голову, ощущая, как его губы жадно впитывают каждую каплю моего финала, пока я окончательно не обмякла на нем, тяжело дыша. Наконец, я оседлала его. Я медленно опустилась на него, чувствуя резонанс стекла внутри. Контакт «стекло-плоть-стекло» вызвал настоящий электрический взрыв. Я сидела верхом, полностью контролируя глубину. Сначала я едва касалась его, заставляя его умолять о большем, а затем резко опустилась до самого основания. Генри вскрикнул, его тело напряглось как струна. Я начала двигаться, наращивая темп, чувствуя, как он пульсирует внутри меня. Мои бедра работали в бешеном ритме, а руки впились в его грудь, оставляя глубокие красные следы. Каждый толчок был наполнен силой и жаждой власти. Я видела, как его голова откидывается назад, как он закусывает губу, пытаясь сдержать рвущиеся наружу звуки. Мы слились в едином порыве, где боль и наслаждение стали неразделимы. Я чувствовала, как внутри меня нарастает напряжение, как всё тело начинает вибрировать от электрических разрядов, исходящих от стеклянного артефакта. — Чья ты? — прорычал он через силу, когда я ускорила движения до предела. Его голос сорвался на хрип. — Сегодня — ты мой, Генри! Твои руки связаны, твоя сила в моей власти! — я склонилась к нему, обжигая его ухо горячим дыханием, и с силой укусила за шею, чувствуя вкус его кожи. Ритм стал неистовым. Я двигалась на нем, забыв обо всем на свете, кроме этого всепоглощающего чувства доминирования. Мы превратились в клубок из потной плоти, хриплых стонов и животного экстаза. Он сорвался первым: с хриплым, животным рыком его тело содрогнулось в мощных конвульсиях, заливая меня изнутри. Секундой позже меня накрыла волна сокрушительного финала, настолько сильного, что я на мгновение потеряла сознание, рухнув на его грудь. Мы лежали в тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием. Генри медленно расслабил связанные руки, его пальцы всё еще подергивались. Я сняла с него повязку и освободила ремни. Его глаза были затуманены, на лице застыло выражение смиренного блаженства. — Ты под моей кожей. — прошептал он, когда я осторожно достала стекло из своего тела. — Самый опасный эксперимент в истории Хоукинса. — И мы его повторим, — ответила я, прижимаясь к нему и наконец засыпая в его объятиях на холодном бетоне подсобки.