Пантеон Самодержцев

      Не утихала в груди Франции тоска по своей любви, что пребывала в заточении Англии на долгие века и была вынуждена стать матерью его потомка. Взойдёт тот вскоре на свой трон, гордо подняв голову над всеми богами, будучи владыкой всех земных вод, да имея широкие богатые земли от Америки до Индии. Переймёт Британия от родителей их силы, став богом морей и северных ветров, да будет сильнее, что прозвётся в своих владениях Великим. Возьмёт он от отца смелость и жестокость, чьи силы будут разрушительнее за беспощадное цунами, что погубит всё живое на суше. От матери достанется ему осторожная рассудительность и кротость, что будет освещать его поверженных врагов последним лучом надежды на помилование.       Не мог терпеть Франция само имя порождения английской похоти, что каждую ночь окутывает и жадно вкушает Шотландию. Но даже божественное тело не может подолгу носить в себе злобу, и один удар по сердцу способен вызвать терзающую протяжную боль. Стала она однажды столь сильной, что французские земли днями страдала от непрерывных дождей, когда их владыка непрекращаемо пускал горькие слезы.       Зародились в этом потоке боли две души, стекаемые по щекам опечаленого бога. Стали они подобны друг другу, совершенно две одинаковые капли, рождённые двумя борющимися чувствами. Первая слеза, проронившая вслед за собой тягучую тоску по красоте Шотландии, упала и скатилась по лепестку на момент закрывшейся лилии. Вторая слеза, неся в себе всю ненависть к Англии, была намного горячее, что чуть не сожгла под собой лепестки второй лилии. Раскрылись вскоре лилии, а в них мирно опочивали два младенца: из первой капли родилась наипрекраснейшая из девочек, что, разделяя боль отца, жалобно заревела премного раз сильнее; из второй капли родился мальчик, что гневно взвыл над всей Европой, разбудив от крепчайшего сна всех германцев. Стали оба близнеца детьми Франции, названные на его честь, но девочке он дарил ласковое имя — Франсуаза, его лилейная краса и та любовь по Шотландии, которая обрела прелестный облик.       Спустившись со склонившихся цветов, дети Франции по глупости младенческой вступили на землю, затерявшись среди себе подобных цветов. Но блуждала между ними хищная змея, что когда-то выползла из английских вод и докучала покою Франции. Не составляла она угрозы французским людям, а лишь на потеху Англии безжально колола обескураженного бога. Но когда на пути ей оказались его дети, кожу чью не отличишь от лепестков вокруг, глаза чьи подобны здешним тёмно-синим рекам, всё время напоминавшие о доброте Шотландии. Не доставит ничто Англии бо́льшую усладу, чем если до Франции дойдёт печальная известь о кровавой смерти его детей от укуса гадюки.       Однако не простыми на свет появились дети Франции, рождённые от разрывающей тоски и лютой злостью. Увидев хищный белый блеск змеиных глаз, сын Франции кинулся к гадюке, что подползла к сестре. Дочь Франции, услышав шипение, не отличаемое от протяжного смеха Англии, на сей раз не поддалась слезам, а схватила ту за голову, не дав напасть на брата. Не могла змея противостоять тем, кто был рождён любовью и ненавистью — наивысшими чувствами, что способно нести тело. Удалось им задушить змею, затем оторвав ей голову и выкинув в реку, чтобы та поверженная возвращалась к своему хозяину. С оставшегося тела сын Франции содрал кожу, чтобы укрыть ею сестру, а себе из скелета создал себе плеть, чей конец смочил выплеснутым ядом.       Поражённый увиденным Франция, нашедший своих непоседливых чад, с гордостью объявил на всю Европу об их рождении и проявленной храбрости. Приказал он вскоре вознести им по храму, где французы приносили щедрые дары и жертвы для благословения доблестных близнецов. В их благословенный день рождения на честь сына Франции, названного Франсисом, приносили в жертву тело плодовитой гадюки, а на честь дочери Франции, названной Франсуазой, — голову.       Повзрослело первое поколение вместе с юными богами, что помогали своему отцу оберегать французские земли и заставляли их процветать. С каждым прошедшим годом Франсис становился всё мужественнее, подчиняя своей воле каждого хищного зверя. С юных лет направлял французских воинов на восток, сокрушая силы рассеянных германцев, а на юге своим красноречием был способен завоевать доверие богов без поднятия плети вверх. Было его оружие символом объявленной британцам войны, защищая честь своего отца и противостоя влиянию Британии на Европу. Сумел Франсис отвернуть от того весь континент, вселяя легковерным жуткий образ Брита, а уж слишком вдумчивым приходилось выбивать всю надуманную дурь. Не нравилось великим богам то, сколько доверия мог забрать Франсис, но тот не желал добиваться благосклонности тех, кто позволил Англии захватить все моря и океаны. Не был таким уж великим в его глазах Австрия, будучи царём над всеми германскими Самодержцами, часть которых склонила голову пред выдающимся французом. Совсем не вызывал хоть какого-либо уважения для него Пруссия, что был в глазах Франсиса не более, чем младшим сыном Священного Рима без шанса на почётный трон, занятый старшим братом. Слишком был далёк россия, от чьего острого холода могли б погибнуть все французские лилии и лаванды, а похоть в теле российском уж слишком жарка, чтобы можно было глаза и слух обжечь. Что уж говорить об остальной Европе, которая по одиночке не могла равняться на одну лишь силу Франсиса.       Но было то, что заставляло любить всё французское. Франсис приносил с собой красоту, которая сотворила его сестра Франсуаза: всей Европой ширилась прекрасная струнная мелодия, заменяя старые форминги совершенными кифарами и лирами; возведённые храмы и новопостроенные города отличались от архаичных своими новыми формами, словно пытаясь перенять изящество своей богини, когда ордера величественных колонн приобретали формы лилейных лепестков и стебельков, украшенные спиралевидными завитками, будто бы напоминая нежные объятия Франсуазы; скульптуры теперь творились иначе, когда французские творцы заезжали в каждый угол новых владений иль стали наниматься во дворы Самодержцев, желающих передать весь свой божественный идеал. Но сколь не старались ремесленники, ничьё изображение не сравнится со скульптурами самой Франсуазы, украшающие вход в каждый её храм и говорящие об её постоянном присутствии в укромном женском уголке. Казалось что сама музыка перешла ей во служение, а её жесты становились танцами, пока слова создавали чарующую песню.       Не смогут подобрать достаточно слов даже самые известные поэты, чьё искусство щедро поощряет богиня, имеющая красоту, которую никогда не видали земля и небо. Лицо Франсуазы не поддавалось описанию, как не поддаётся форме отражение в воде: каждый, кто смотрел на неё, видел то, чего желал больше всего, и оттого любовь к ней никогда не была одинаковой. Для одних она являлась нежной, как первый рассвет над виноградниками; для других — опасной, как ночное пламя в зрачках хищной кошки, способная очаровать даже самого бесстрастного. Кожа её сияла мягким белёсым светом, будто в ней растворилось само солнце Прованса, а волосы напоминали лёгкую волну, что освежала молодое тело девицы. Когда же она поднимала небоподобные глаза, даже боги отводили взгляд, опасаясь раскрыть свою слабость перед прекраснейшей из богинь. Стоит ей однажды опочить среди земных французов и застать неподалёку от себя затаившегося художника, в его памяти навсегда запомнится картина девы, на чьём непорочном теле мягко падают солнечные лучи и заставляют её сиять ярче солнца, что навсегда ослеплит очередного нарушителя покоя богини. От этого она стала куда более раздражённой, но даже злость на её лице была прекрасной, которой даже боги восхищались.       Франсуаза была столь идеальной, что без всяких сомнений прозвалась она на весь мир богиней красоты и искусства, став покровительницей художников, поэтов, скульпторов и музыкантов. Была она той, кто могла бескорыстно подать руку женщине, что будет молить о помощи у её храма. Те, кто отдастся ей во служение в благодарность, будут ею любимы по саму смерть, позабыв о голоде и горе. Её жрицы не должны будут знать мужского начала, а их лоно должно быть таким же непорочным как у своей богини.       Франция, глядя на дочь, видел в ней всё, что было отнято у него Англией. В каждом её улыбчивом взгляде он узнавал себя, но это был тот образ, который он никогда не видел. Это была любовь. Франсуаза покинула его тело, унеся за собой чувство, причиняющее самую ужасную боль. Вместо неё в груди явилось нечто новое, приносящее радость каждый раз при встрече с дочерью, и позволяя сердцу ликовать, когда сын возвращается домой. В нём зародилась новая любовь, показывать которую он боялся, но дети его знали об этом. Но какой была сильна любовь к детям, таким же иногда безжально ударял в груди страх. Потому берёг он Франсуазу ревностнее всех богов Европы, и тому же последовал Франсис, что с первых дней своей жизни защищал сестру ото всех бед.       И даже Англия, чья жестокость не знала границ, не смел приблизиться к ней напрямую. Он видел Франсуазу издалека: в отблеске зеркал, в отзвуке музыки, в рельефах фризов храмов, что тайно переправляли через море английские суда, чтобы насладиться красотой хищной богини. И каждый раз при мысли о Франсуазе его холодная кровь начинала кипеть. Стал он единственным богом, что не поддавался чарам богини и рушил всё, что было связано с ней. Пережили тогда его земли катастрофический упадок, заставившие ремесленников покинуть родной дом и податься туда, где боги будут знать цену красоте. Не могла остановить бесчинство Шотландия, что была для мужа краше всех звёзд на небе и несравнима с молодой девицей. Только сын его, Британия, унял гнев отца тогда, когда омыл водами все острова и остановил неконтролируемый огонь, а после приказал вознести на месте руин новые храмы. Доказал он своими действиями, что стал наконец владыкой над всеми островами и не позволит самовольство своего отца. Злоба не покидала тело Англии, но в груди тайно он гордился смелостью своего сына, которому мог уступить свой трон. С тех пор воцарилось над морским горизонтом новое солнце.       Не направил Британия сперва своего наточенного меча на богов Европы, ибо научила его Шотландия одному: прямое насилие рождает лишь временный страх, что перерастёт в кровавую ненависть, тогда как истинная власть зреет в тиши моря и терпении владыки. Этому же правилу стал служить Британия, чтобы все писанные и неписанные законы вскоре вослужать ему самому.       Прежде всего обратил Британия взор к морям, что подобно колыбельной ткани соединяет разрозненные богами земли. Не возжелал он, чтобы море делилось границами как на суше — их нужно подчинить его беспрекословной воле. Велел он ветрам быть попутными для тех, кто клянётся ему верностью, и суровыми для тех, кто ищет иного покровителя. Лёгким путь был для британских торговцев, чьи товары могли скорее достаться любого берега на земле. Не могли обогатиться неверные Британии, когда без товаров островов не мог настать день для европейца. Незаменимыми оказались редчайшие ткани с самых дальних берегов земли, где также водились драгоценные металлы для аристократии и ремесленников, что пожелали вновь вернуться в родные земли. Узнала тогда Европа о новых вкусах с Востока, наслаждаясь чудотворным чаем, радуя язык приторно сладкими специями и украшая банкеты фарфоровым сервизом.       Там, где ступала нога британских мореходов, там не воздвигались алтари с громким именем бога, а воздвигались новые причалы ремесленников, чьим покровителем стал Британия. Купцы, связавшие свою судьбу с его именем, становились его покорными жрецами, выдавая его законы за священные тексты. По своему желанию они возводили храмы по всему миру, хоть и скромные, но было их так много, что каждый мог принести ему жертву. Строились новые храмы около рек и морей по всему миру, где всходит и заходит солнца, днём и ночью люди на удачу приносили хоть один мельчайший дар, чтобы купцы узнали путь и возвращались живыми.       Не отнимал Британия моря у Шотландии и не умалял их силу, но сделал так, что всякий, кто желал переплыть воды, должен был считаться с именем Британии, пусть даже не произнося его вслух, а отвечая ему щедростью.       Затем обратился Британия к людям иным словом, отличное от божественного приказа. Одним дал защиту, другим — право торговать, третьим — обещание прибыли, что весомее любой клятвы. Так легко было сыграть на человеческой жадности, что заполняет его земли золотом и шёлком, да дарит новые уши и глаза во владениях других богов. Тогда каждый знал, что выгоднее быть под крылом Британии, чем против него. Даже боги, сперва не придавшие значения этим тихим изменениям, вскоре заметили, что не владычат больше над своими реками, где дары возносят на имя другого бога. Земли за пределами Европы, дотоле бывшие смутными для неё, начали откликаться на зов Британии. Не являлся он туда в образе завоевателя, но посылал своих вестников: корабли, нагруженные тканями, металлами и огнём пороха; воинов, что утихомирили бунтующих против чужаков народов; и учёных с ремесленниками, что научились их труду и принесли знания в Европу. Так расширялись владения Британии, что, воспользовавшись доверием людей и богов, мог наконец поднять свой меч над всем миром.       Боги Европы могли презирать его холодность, могли страшиться его влияния, но не могли отказаться от даров его морей. Когда Британия поднимал взгляд, даже старейшим Самодержцам приходилось выдохнуть свою зависть из-под уст, ибо ни за что не могли в тот момент тягаться с силой и мощью британских владений. Но оставался один, кто не склонял свой головы, а морские дары у своих берегов бессовестно присваивал себе, — Франсис, сын Франции. Пока стоял он, Британия не мог в своём обличии вступить на континент, сколько бы морей не было в его власти. Воины Франсиса бесстрашные и сильные, не способные легко войти в доверие чужеземных богов, но таковы только на суше. И потому Британия ждал, зная, что вскоре придёт день, что однажды сведёт их лицом к лицу. И тогда решится большой вопрос, кто из них достоин стать править всей Европой, а за этим — верховным царём над всеми богами.

***

      Настал этот день, когда Франсис возжелал подчинить своей воле германских богов, отнятых у Австрии. Была тогда война, поразившая всю Европу, что восстала против французов. Однако не были германцы столь сильны с тех пор, как стали рассорены между собой Австрия и Пруссия. Поделились боги на два лагеря, но откололась от них третья часть, что не имела терпения к семейным драмам и была готова прислушаться к рассудительности француза. Был подвержен тогда Австрия, но не лишён своих отцовских владений, а Пруссия был из милости прощён, однако сие прощение было слишком мнительным.       Перешли под командование Франсиса итальянцы и испанцы, а северные народы отдались молчанию, чтобы не быть втянутыми в надвигающуюся великую войну. Чтобы получить покой, пришлось исполнить желание Франсиса — разрушить храмы, возведённые во имя Британии, да всех его обожателей лишить своего покровительства и выгнать британских жрецов из Европы.       По всей Европе запылали костры, где сжигали британских шёлк, крошили азийский фарфор, выкидывали в море сундуки с чаем и пряностями. Франсис повелел закрыть гавани, запечатать устья рек, а жрецам своим внушал: «Лучше терпеть голод, нежели кормить врага». И вначале казалось, будто замысел его угоден судьбе: Британии было тяжело оправиться, когда его храмы, пускай не были столь роскошны и пышны на континенте, становятся разворованными руинами. Но бог морей, улыбнувшись холодно, не стал ломиться на сушу. Вместо этого он направил свои течения тайными путями, нашёптывая купцам новые тропы, которые давно разузнал от жрецов. Их пути были усеяны золотом, что заставляла истощенную стражу склонить голову и не заметить хитрых торговцев. И вскоре сами народы Европы начали роптать на французского бога, что отнял у них привычный вкус жизни.       Тем временем Франсис, ослеплённый собственным величием, двинулся по суше, как неудержимый огонь. Германцы продолжали рвать друг друга на части, пока Австрия пытался давать отпор власти французов, однако терпел страшное поражение, которое стоило ему огромных затрат. Не мог найти себе место Пруссия, что стал постоянно оборачиваться назад, боясь увидеть за спиной поджидаюжего поляка, что нашёл благосклонность Франсиса. Скучая по временем величия отца, юный Испания пытался снять с себя французские кандалы на шее, что не дают свободно глотнуть каплю воды. Перестали вскоре видеть во Франсисе спасение итальянские Самодержцы, когда на свет явился Италия, заимевший поддержку мудрого Ватикана. Хоть Франсис множил свою власть, он истончал доверие богов.       Обратил однажды Франсис взгляд на дальний Восток, туда, где лежали бескрайние холодные равнины россии, что хуже всех из богов скрывал общение с Британией. Проявил тот излишнее своеволие, которого был лишён Австрия, и пользоваться расположением на континенте, где нога Франсиса не вступит на дикие заснеженные земли.       Воины Франсиса, привыкшие к плодородной Европе, оказались среди безмолвных снегов, где мороз стал сильнее любой плети Франсиса, а голод стал их частым компаньоном. Хоть российских воинов не было проблемой гнать с завоёванных земель, в этом и была ловушка: россия отступал, заманивая французов, отдавая города как приманку, и сжигал за собой хлеб, чтобы оставить французских воинов без еды. Не было много выхода для Франсиса, как отступить слегка назад, чтобы не дать воинам помереть на заледеневшем безлюдном Севере. Однако оказались позади него потерянные с виду воины, что не дали французам свернуть с неправильного пути, пока не закончится зима. Немало хлопот они доставили Франсису, еле вышедшему из российских владений, и уже тогда сам россия мог выглянуть из-за своих дальних гор.       С ослаблением Франсиса поднялась Европа, подговорённая Австрией и Пруссией, что были свидетелями французского несчастья. Британия, долго ждавший часа, вышел из своих вод и осмелился вступить на европейский берег. Его спину оберегал великий флот, готовый заполонить всю Европу своими воинами. Но столь суровое решение он не принял, когда увидел в воинских одеяниях германцев, итальянцев и испанцев. В тот первый день суша и море впервые в истории сошлись вместе против одного бога, получившего расплату за свою гордыню.       Франсис ещё был силён, будучи способным высоко взмахнуть плетью, но яд её иссяк, а вера людей поколебалась. Его красноречие больше не зажигало людские сердца, а образ покровителя померк, сменившись тенью тирана. Народ его по-прежнему сохранял веру в своего бога, во многом благодаря Франсуазе, чьим словам нельзя было перечить. Однако это не уберегло Франсиса от гнева Самодержцев, что рванулись к нему и объявили неравный бой на небесах, что заставил всю землю трепещать перед поражением Франсиса. Отвлекли француза Австрия и россия, пока со спины, спрятавшись в его тени, подобрался Пруссия и сбил того с ног. К небесам устремился огромный поток воды, что отнял у Франсиса оружие. К его горлу был поставлен священный меч, данный Австрии своим отцом, что лишился трона по вине Франсиса. Но был в последнее мгновение тот помилован и отправлен на Верховный суд, на который собралась вся Европа.       Земной суд над людьми проводился городами, имевшие божественный облик, а на Небесном суде, возведённым над величественными Альпами, судьба горделивого бога решалась между четырьмя богами, что застали его врасплох на последней битве: Британией, россией, Австрией и Пруссией. Труднее всего Франсиса было видеть среди судей именно Британию, пред которым не возжелал встать на колени, но был снова сбит Пруссией и впервые подчинился. Главным судьёй выступил Швейцария, бог врачевания и мирного неба, чтобы не позволить другим богам несправедливо рассудить Франсиса и его народ.       Вот, что Швейцария позволил принять четырём Самодержцам: Австрия вновь стал верховным правителем германских земель и за проявленную храбрость получил во владения богатую итальянскую Венецию и Ломбардию, но швейцарец настрого запретил сурово наказывать некогда отвернувшихся от него богов; во избежание междоусобицы между двумя братьями, Пруссии вдвое больше расширили личные владения и поставили во главенство над германским войском, с которым доведётся Австрии считаться мнением; для россии было честью то, что с его интересами начала считаться Европа, поэтому его желание вернуть бывшие владения Польши и Финляндии были удовлетворены; а вот Британия сначала показался довольно скромным в своих требованиях: ничего более, кроме как заново возвести разрушенные храмы, открыть для его людей европейские гавани и устья рек, а также за причинённые непоправимые убытки его казны передать африканские и азийские земли французов. Ему удалось отличиться благородством, выраженный в учитывании желаний Нидерландов выйти из-под повиновения французов, а Франсиса не лишать отцовского трона.       Но вовсе не этим запомнился Британия на суде. Когда казалось, что чаша приговора уже наполнена и судьба Франсиса, которому позволили встать с колен, была решена окончательно, Британия сделал последний шаг вперёд. Его голос не был громким, ибо он не нуждался в крике, когда при открытии рота сразу стих шёпот богов на суде. Он поднял свой холодный взгляд, что понемногу наполнялся торжеством, и обратился к суду с последним требованием. Британия возжелал за трофей Франсуазу — богиню красоты, любви и искусства, лилейную дочь Франции и сестру поверженного Франсиса, — с которой он свяжет брачные узы.       В тот миг небеса впервые содрогнулись подобно разрушительному земному трясению, что чуть звёзды не попадали на землю. Боги повставали со своих мест, а колонны Небесного суда задрожали от их негодования и трепета. Даже Швейцария, привыкший хранить невозмутимое спокойствие, побледнел, а его чаша весов чуть не выпала из рук. Сорвался со своего места Англия, не веря, что это было вырвано из уст его сына. Остановила его Шотландия, не дав тому бездумно вмешаться в суд, но в тот же час признала, что впервые разделила единое мнение со своим супругом. Франсис же вовсе взревел, словно раненный зверь. Его ярость была страшнее любой прожитой ранее войны, ибо впервые он почувствовал настоящее бессилие. Его крик рассеял все облака под ногами богов, нечаянно позволив услышать желание Британии всему человечеству. Он рвался вперёд и дальше кричал, что скорее разрушит само небо, чем отдаст сестру врагу, чьё имя он клялся стереть с земли и истории. Вовремя его остановили другие боги, чтобы на их глазах не зародилась новая война, после которой многие царства и города падут.       Пока все боги были на волоске от хаоса на Суде, только Франсуаза оставалась сидеть на своём месте, потеряв различия с навеки замершей статуей самой себя. Вокруг неё раздавалось много голосов, но до ушей доносились мелкие бессвязные обрывки. Сотни лет Самодержцы Европы тайно желали её взгляда, мечтали о её улыбке, искали случая услышать своё имя из её уст. Одни надеялись заполучить её поцелуй как знак благоволения, другие — дерзали во снах представить её рядом с собой, как венец своей власти. Но никто из них не смел произнести этого вслух.       Она могла взглянуть только на брата, что клял Британию с земли до небес, обвиняя в том, что тот бесчестно осмелился прикоснуться к тому, что не имеет отношения к войне. Затем взгляд богини устремился выше, встретившись с ответным взором Британии. Посчитал бог этот жест за щедрый дар, который можно получить от самой прекрасной богини. Когда же француженке удалось разглядеть в тех хищных глазах огонь, который будто бы сжигает на ней все одеяния и даёт насладиться сокровенной красотой тела богини, впервые её тело охватил страх, заставивший отвернуть взгляд от британца. Никогда ранее Франсуазе не доводилось предчувствовать то, что её способны взять силой и раскрыть перед своими глазами всё её естество.       Тогда Франсуаза вышла вперёд, ступая на середину Небесного суда, где каждое движение походило на последний вольный танец. Стала она первой богиней, что заставила всех богов Европы замолчать. Швейцария тем временем колебался, ибо справедливыми посчитал слова Франсиса.       Швейцария: «Франсуазу нельзя считать трофеем; её судьба не в том, чтобы быть наградой за победу».       Однако все разделяли мысль, что Британию это не остановит: он был бы готов объявить новую войну, если на пути к желаемому ему возведут преграду. Только он был в силах вести свои войска, пока вся Европа хотела скорейшего мира на своих землях. Это понимала и Франсуаза, встав около брата своего, которого от бездумных действий из последних сил держали немцы и итальянцы. Никто здесь не решает судьбу её брата, кроме как Британии, к которому она решила обратиться.       Франсуаза: «Я готова отдаться тебе, Британия, и стать твоей супругой, если ты и все верховные судьи дадите честную клятву: вернуть моему брату, Франсису, полноправную власть, возвести с руин на французских землях его храмы и вернуть честь, чтобы справедливость восторжествовала над вашей гордыней. Только при таких условиях я благословлю этот союз, и да будет моя преданность к тебе не менее безусловной, чем преданность, что я испытываю к своему брату».       Её слова были дерзки, которые поразили рядом сидящих с Британией верховных судей. Не терпелось Пруссии выразить накопившееся прямо француженке в лицо, но остановил его от непоправимого Швейцария, что даровал ему земли за самообладание и терпение, которых часто лишался Австрия. Он, как и все присутствующие на суде, устремил свой взгляд на Британию, что с бесстрастием в глазах свысока глядел на Франсуазу. Была правда в том, что произнесённое её устами было надменным, однако усладу доставляло то, что она сама готова упасть в его объятия и во всеуслышание известить об этом. Простил он её наглость, молча кивнув на знак принятия её условий.       Теперь не только небо, но и земля наполнилась гулом богов и людей. Не мог поступить иначе Швейцария, кроме как подтвердить данные клятвы. Вновь решил сорваться с места Франсис, с ужасом обращаясь к сестре.       Франсис: «Не смей так поступать! Я поклялся отцу и небесам, что буду защищать тебя!»       Но осталась та стоять непоколебимо, пока к ней снисходил объявленный жених, не нашедший пред собой преград, и тихо промолвила своему брату.       Франсуаза: «А я клялась защищать тебя».       Подняла та свою голову, когда солнце над её головой закрыл собой Британия. Нарушил он первым грань, когда сделал рискованный шаг к красоте небес, не моля об этом позволения богини. Поддаться чужой воле днесь стоит Франсуазе, к которой тот протянул руки и коснулся девичьих щёк, заставив незапятнанное мужской лаской тело дрогнуть от холода чужих рук. Предстала она перед Британией как недосягаемая прованская заря: кожа её засияла мягким, но блеклым молочно-белым светом; волосы струились лёгкой волной, убираемую британским большим прибоем, ласкающего берега её загорелых щёк; глаза её, огромные и небоподобные, сверкали, отражая на себе воссторжение Британии ею. Франсуаза была его триумфом, который тот с гордостью возвысит над всеми богами в знак своей победы.       Не выдержал сию картину стоящий вдали Франция, в этот раз своими глазами наблюдая за своим уходящим счастьем. Пред глазами исчезали лучи света, заполняя всё теменью. Его словно пыталась задушить змея, вновь подло подосланная Англией. Последний воздух нёс в себе яд, который поглотил Франция перед тем, как ноги подкосились и заставили его рухнуть.       Все боги в храме Суда пришли в ужас, когда великий бог пал подобно смертной душе. Увидев отца на полу, Франсуаза немедленно кинулась к нему. Стоило сделать шаг вперёд, как тут пальцы Британии сомкнулись вокруг её запястья. Взгляд Франсуазы пересекся с взглядом Брита. В его глазах она наконец разглядела то, что прежде скрывалось за натянутым бесстрастием — хладнокровное упоение властью над своей невестой, что поклялась быть навеки отданной ему. В этом взгляде Франсуаза прочла собственную участь яснее, чем в собственной клятве. Слёзы, которых не видели небеса со дня её рождения, сорвались и побежали по щекам, но она не вырвала руку.       Когда до ушей донёсся пронзительный плач богини, те, кто удерживал Франсиса, переглянулись. Их руки разжались намеренно, почти почтительно. Итальянцы первыми ослабили хватку, немцы же и вовсе отступили на шаг. Франсис сорвался с места прежде, чем кто-либо успел возразить, и бросился к отцу, к его распростёртому телу, взывая к нему отчаянно и надрывно, наследуя охваченной печалью свою сестру.       Взоры богов обрушились на Британию с упрёком, но продолжали они стоять в оцепенении. Никто не мог осмелиться прекратить безобразие в суде, боясь, что мир вновь сорвётся в войну, куда более страшную за все прошедшие. Пруссия медленно повернул голову к Австрии, что в тот же миг сделал так же. Столько веков соперничества и извечной вражды, что обязательно продолжился после суда, не заставят им забыть отцовское поучение: не поднимай лишний раз руку на того, с кем связан кровью, ибо распад рода всегда предшествует распаду царства. Австрия сжал губы, его рука дёрнулась, будто он хотел вмешаться, но он лишь покачал головой. Никто не выступит сейчас против Британии. Даже Швейцария попытался унять волну негодования, прикрыв глаза и отвернувшись от трагедии, в которой мог выступить лишь молчаливым свидетелем. Англия был повержен всем увиденным, не почувствовала и капли торжества, когда Франция свалился с ног. Впервые этот бог ощутил собственную малость перед лицом содеянного, будучи не в силах ни одобрить, ни воспротивиться.       Слух о случившемся на суде, словно зимний ветер с Востока, прошёлся по землям Франции. Стихли в храмах песни и иссохли все чернила витиеватых поэтов, прославляющие богиню, что покинула тех, кого обещала вовеки защищать. Была доля счастья в том, что Франсис остался на защите, но народ всегда был близок с Франсуазой, по которой будут тосковать годами, отказываясь прикасаться вновь к искусству и прославлять красоту вокруг. Но не будут пустовать её храмы, в которых будут днём и ночью молиться о скором возвращении своей богини.

***

      Ознаменовал сей Верховный суд над Франсисом новую эпоху, когда Европа, последний оплот британской непокоры, стала частью великого царства Британии, над которым никогда не заходит солнце. И возвестил тот Суд не только об конце европейских распрей, но и об рождении нечто великого, что было далёким от старых познаний о границах божественной власти. Не считался Британия правителем всех земель, хоть его храмы всюду встретишь. Его власть стала подобна могучему потоку, что переполняет реки и затопляет равнины водой, но не топит берега. Приносила она сладкие плоды оживлённой наново торговли, знаний и искусств, да не стыдилась черпать новое у старых мудрецов и молодых талантов. Во всех его водах, что омывают берега всех божественных владений, теперь властвовал порядок, чья простота и строгая красота напоминала о правлении богов, но уже в лице смертного трона. Великолепие Британии стало мерилом чести и благородства, на которое обращались взоры и сердца всех европейских народов. Сквозь зависть и покорность, выявляемые соседствующими богами, был Британия безмолвно признан царём богов, на чей трон станут посягать их смелые потомки.       И именно в этом новом мире, где величие Британии было на наивысшем пике, началась история Франсуазы, всё ещё гордо нося имя своего отца, который вместе с её братом ждёт скорейшей встречи с ней с первых дней разлуки. В последний раз видела она свой дом перед судом, после которого она взошла на британский флот со своим женихом и скрылась за морем. Ей и шанса не дали на прощание со семьёй и народом. Британия вновь, не произнося ни слова о позволении притронуться к ней, брал её за руки, ещё до брака невмоготу блуждал руками по прикрытой груди, прижимал талию к своему могучему остову, да не был скаредным на поцелуи. Не мог он вдоволь насладиться Франсуазой, что пыталась скрыться от него хоть ненадолго, но Британия приближался к ней так же неотвратимо как прилив к новым берегам. Его руки вновь и вновь находили её, и он склонялся к ней, касался губами её уст, щёк и шеи, шептал на ухо сладкие слова, рассыпался перед ней в елейных речах об её телесном совершенстве. Вымаливал бог из неё хоть одно словечко, чтобы на шуме волн заиграла пленительная мелодия богини.       Была б возможность покинуть сей корабль, не упав при этом в волны, Франсуаза давно кинулась за борт. Но стоило бы ей коснуться воды, как тут она оказалась в объятиях Британии, что окутывают всё её тело, не лишая каждый волос нетронутым как и то, к чему он мечтает прикоснуться под покровом ночи.       Достигли они британских земель, на которых были возведены украшенные золотом и благовониями алтари, и где жрецы великих храмов читали гимны, призывая всех богов неба, земли и подземелья благословить новый союз. Отдельно по прибытию Шотландии её жрицы взывали к её морям, чтобы богиня приняла невесту в своих владениях. По древнему обычаю земель, невесту ожидало омовение: Франсуазу окропили водой из трёх источников — моря, реки и дождя, — чтобы смыть с неё след прежней жизни. Как только её нога вступила на английскую землю, прошёл её обряд, после которого Англия позволил ей сделать второй шаг по его земле. Пришлось Франсуазе без жениха на пути к небесным храмам пройтись между английский народом. Была велика её сила, не позволившая смертному слишком близко к ней подойти, но трудно было отвести взгляд от великолепия её красоты. Многие женщины отдались неистовому восхищению Франсуазой, к которой падали на ноги и благословляли её путь, надеясь на скорую милость чужеземной, но желанной всеми богини. Хотелось бы Франсуазе услышать краем уха, что кто-то из присутствующих по пути пожелает ей устремиться в родной край, поднасыпав сверху грубые изречения об французском гадстве. Гордость богини давно растоптана одним из сильнейших богов, и пара скверных слов недовольных английских мужчин сейчас ничто.       Добравшись до храма Британии, Франсуаза впервые узрела сердце той власти, что подчинила себе моря и океаны. Возвышался храм над всей Англией, и увидеть его можно было с любого подчинённого острова, а блеск его золота светил зарёй над всей землёй. Кровля его уходила высоко в небо, повторяя изгиб волн, а у входа стояли колонны, за которыми стены были украшены рельефами побед Британии над морскими чудовищами, завоеванием диких земель и пышными банкетами с кучей сокровищ — в храме запечатлён весь героический путь Британии к великому правлению над всем миром. У его подножия встретил богиню Англия, с взглядом полном презрения и против своей воли повёл её за собой. Священным даром для Франсуазы от отца жениха стал драконий плащ, что был знаком разделения будущих женой будущих побед и поражений Британии. В нём она явилась в храм, в котором собрались все божества британских островов, и с особым трепетом ждал её будущим супруг.       Иные боги также внесли свою долю: Ирландия принес в дар две изумрудные чаши, наполненные вином и травами, как знак изобилия и веселья в жизни новобрачных; Уэльс возложил на алтарь ткань, сотканную из народных песен и преданий, чтобы союз этот навсегда запечатлелся в людской памяти; другие боги и божества тоже оставили при храме щедрые дары и жертвы, подчёркивающие наилучшие черты связанных богов и желая им крепкого вечного брака, наполненный семейным счастьем и царским богатством. Дар Шотландии был особенным, почти что скрытый от любования Британии и Англии, тихо вручённый самой Франсуазе. В руках её были две тонкие нити: одна цветом Северного моря, которое освещает лунный свет среди густой темноты тумана; вторая была цветом утренних лучей Прованской золотоподобной звезды, что восходило над южными берегами. Были эти нити соединены по два конца, затем закрутились вокруг себя спиралями, которые возложили на запястье Франсуазы. В тех нитях заблестел ночной звёздный небосвод и солнечные лучи, что по-новому осветили лицо богини перед Шотландией, что протянула к её щекам руки, словно к дочери родной.       Шотландия: «Я не смогла быть с тем, кого избрало моё сердце, ибо боги возжелали иного мне пути. Но то, что было прервано во мне, не должно быть прервано в моём сыне. Да будет твоя рука принята рукой Британии, когда сердце твоё со временем узнает сердце моего сына, и пусть в этом узнавании исчезнет его холод и отступит твой страх».       Не удержалась напоследок своей речи Шотландия от объятий, в которые заключила Франсуазу. Она почувствовала то утраченное тепло, которое излучал Франция, когда им было позволено касаться одеяний друг друга. Подобной ему была Франсуаза, рождённая из его лилий, которую Шотландию будет оберегать все века.       Последние дары во имя Франсуазы вознёс Британия, что к её ногам поднёс сокровища собранные со всех концов света, и принёс жертвы морю и ветру, земле и небу, связывая тем самым свою судьбу с судьбой жены перед лицом подвластных ему стихий и царских владений. Даже французскому народу были посланы щедрые дары и угощения в знак огромной благодарности за рождение невесты. Но заявил он всенародно, возложив свой взгляд на невесту, что не сможет его щедрость быть равной тому, что явит скоро миру его будущая жена в дар своему мужу. Страх скользнул по ней, обжигая грудь и сердце; мысли о необходимости слечься с ним, чтобы продолжить его род, вызывали одновременно трепет и ужас. Она чуть отстранилась, но взгляд Брита следовал за каждым её движением, и неотвратимость его присутствия досаждала богине.       И тогда, как только последние слова Британии затихли в храме, началось празднование, ставшее великим и всеобщим для земли и небес. На улицах городов и сёл развернулась волна пышного торжества: люди одевались в лучшие одежды, хоронили старые распри и устраивали процессии с песнями и танцами, унаследованные от богини, и спортивные состязания на честь великого бога. На площадях зазвучала завораживающая музыка французских лир и кифар, на морях и реках спустили корабли с гирляндами цветов, а в храмах приносили подношения и раздавали угощения, чтобы почтить счастье новобрачных. Народные песни воспевали красоту невесты, силу жениха и мудрость богов, что соединили их во имя мира и величия нового царства.       По наступлению ночи, когда солнце скрылось за горизонтом и мир заполонил лунный свет, Британия повёл за собой Франсуазу, ставшею ему женой, вдаль от глаз празднующих богов. Отвёл он её в собственную комнату, чтобы супруга была хранителем его покоя и каждую ночь доставляла усладу. В тот миг Франсуаза предстала перед Британией во всём великолепии своей божественной красы: её кожа, нежная и светлая, будто напитанная утренним туманом над прованскими лугами, переливалась мягким сиянием, а волосы струились лёгкой волной, словно омытые светом луны; глаза её отражали удивительную стойкость, а лёгкая дрожь, пробегавшая по её телу, выдавала её страх. Каждое движение, направленное спиной назад к огромному ложе, было обличием грации, а каждый вдох сквозь приоткрытые уста — тихой мелодией, что пленяло сердце Брита. Он торжествовал, думая, что удостоен этой ночью наивысшего дара неба, и что его жена достойна быть лишь с идеалом мужества, способного раскрыть заветное ею лоно.       Однако Франсуаза, несмотря на весь трепет и благоговение перед ним, была напугана. Не давало покоя мысль о том, что она должна перед ним сбросить покровы и явить ему сокрытое под чревом. Вокруг них загорелись свечи, освещая каждый изгиб тела богини, но оставляя бога по-прежнему в тени. Тогда он двинулся вперёд, заставляя ткани своих одеяний сползать по его рельефам. Его мускулы, закалённые ветрами и бурями, выглядели как выточенные самой природой, а плечи были широкими, словно гребни могучих гор. Его тень полностью покрыла Франсуазу, что в руке сжимала тонкую ткань хитона, покрывающая грудь. Не раз Британия своими руками обхватывал их сполна, но теперь желает прикоснуться к наготе.       Он говорил тихо, шептал слова, полные уважения и одновременно страстного желания познать свою супругу, к которой протянул руки. Франсуаза слышала его голос сверху, и он казался ей одновременно лаской и упрёком, призывая к исполнению клятвы верности. Она не могла воспротивиться, чтобы Британия не накрыл её уста, пока руки его потянулись к слабым застёжкам её одеяний, что в тот же миг рухнулись на пол. Не спешил тот опускать взгляд, ибо был поцелуй на губах слаще мёда и вина — лишь руки могли познать, какой было тело Франсуазы.       Склонил Британия богиню над своим ложе, нежно положив голову на шёлковый валик. Бог возвелся над её телом, стебельку лилии подобным. Разгорелись вместе с пылом Британии огонь свеч, окружавший прекрасные тела, и в тотчас припал бог к богине своей. Поддался он трепету избранника лучезарной богини красоты, которой той ночью посвятил своё сердце.       О, как была прекрасна Франсуаза, отдавшая свою чистоту. Воздавал Британия хвалу каждому изгибу её тела, и куда падал его взор — там же оставался поцелуй, преследуемый непрекращающейся лаской его рук. Сочинял он в честь жены целые песни, когда вновь входил трепещащее лоно, и называл Франсуазу своей судьбой, своим венцом и тем даром, что превзойдёт все его победы. От силы, что заполонила некогда молчаливую богиню изнутри, вырывались из сомкнутых уст струнная мелодия, что неслась по покоям порывистым ветром. Иногда ноты возвышались, заставляя на мгновение свечам тускнеть. Излишне давил Британия на струны, которые были готовы разорваться от слишком больших возжеланий бога.       Не мог насытится своей женой Британия, каждый раз наново припадая жаркими устами к пылающему телу. Бушующие воды полностью поглотили Франсуазу, не дав ей увидеть пришедший восход солнца над небесным храмом. Сперва она была добычей, нагоняющая неукротимый аппетит, а вскоре Британия почувствовал, что сливается с ней воедино. Не дали истомённой богине опочить на ложе, как её вновь притягивают к себе и тревожат её лоно. Продолжалась их страсть три ночи, в пылу которых боги не сомкнули глаз, а голос Франсуазы не давал тишине подолгу стоять в покоях.       Лишь на рассвете третьего дня Британия пал рядом с женой, когда все силы были поглощены Франсуазой, что позволила груди глубоко вдохнуть. Когда он приподнялся, взглянув в сторону Франсуазы, увидел он, как на тело его царицы падают лучи ранней зори, превращающие опавшие воды на пар, наполненный лилейным ароматом. В той момент Британия заревновал её к самому солнцу, от которого укрыл свою супругу покровом, сотканный из нитей драгоценностей из далёких земель, которые даже бог не сможет вообразить в голове. Сомкнув глаза, отдалась она крепкому сну, где предстали перед ней те неведомые земли. Один их вид успокоил её душу, смягчив усталость на лице, от которого подолгу не отводил взгляд Британия, но когда-то любование должно будет прерваться. Поднявшись с ложа, не тревожа сна Франсуазы, он облачился в свои одежды и вышел на балкон, где увидел, как над его городами и гаванями ещё тянется праздничный дым. Только с закатом солнца завершится четырехдневное торжество, но для Британии будет оно длинною в брак. С этих часов имя Франсуазы будет звучать рядом с именем Британии во всех гимнах и песнях, купцы понесут её родовой знак на парусах, воины — на щитах, а поэты вплетут её образ в сказания о морях, ветрах и дальних британских землях. Когда же ночь вновь опустится на острова, Франсуаза всё ещё будет спать, и лишь к следующему утру откроет глаза в тишине, где Британия встретит её как супруг, ведущий свою царицу к трону, с которого отныне им предстоит взирать на мир вместе.