— Пуповина .

Кей знал , что ненавидит Тобио . Деспотичного диктатора , короля площадки , который въелся в его сознание , как ржавчина в старую рану . Тсуккишима ненавидел его каждой клеткой своего организма , каждой искоркой нервов , что вздрагивала при звуке его шагов . Терпеть не мог его голос — низкий , густой , как смола , что липла к барабанным перепонкам и гулом отдавалась в ушах по ночам . Он был настолько тошнотворным , что мерещился в тишине , шептал блокирующему во снах грязные , липкие обещания . Тсуккишима ненавидел его голубые глаза . До такой степени , что хотел бы однажды заколить их острым предметом , выскрести до дна , как гнилую мякоть плода , или вовсе не отказался бы потерять зрение , лишь бы не видеть этот пронзительный , леденящий свет . Но Кей не глупый . Он понимал , что если посмеет ещё раз в них взглянуть , начать рассматривать дольше положенного — проиграет . Утонет быстрее всех жертв несчастных случаев , поставив новый рекорд в книге самоубийств . Кей бы не посмел даже всплыть на берег , зная, что не сможет ужиться с этими двумя бездонными океанами , холодными и безжалостными , как арктические воды . Он умеет плавать , но бессилен перед смертельным течением — называющим себя Кагеяма Тобио . Тобио . Три слога , которые Кей с упованием смакует языком , как запретную сладость , обернутую в грязную бумагу . Чувствует каждую букву , как она обжигает нёбо , как тошнотворно — сладкий сироп стекает по горлу . « То » — губы слегка приоткрываются и со всей грязной нежностью , с осклизлой лаской произносят первый звук , будто пробуя на вкус что-то испорченное , но оттого ещё более желанное . « Би » — чуть тверже предыдущего , с легким щелчком , будто кость ломается под давлением . Тсуккишима пробует на вкус буквы . Пробует « короля » . Он не критик , но поставил бы этому « блюду » ноль , написав огромный , ядовитый отзыв ресторану « Карасуно » , что посмели создать такое . Противное . Вязкое , как застывший жир . Но невероятно манящее одним своим видом — отталкивающе — прекрасным , как гниющий цветок . Пленяющее своим вкусом — смесью медной крови и горького шоколада . « О » — послевкусие . Сладкое и горькое одновременно , слишком хорошо для простолюдинов . Для простолюдина. Кей подносит холодные , почти онемевшие пальцы к губам , ощущая легкую дрожь — не от холода , а от той лихорадки , что копится внизу живота . Так просто и незамысловато . « Тобио » . Имя , которое заставляет Тсуккишиму задуматься о своей безысходности , о тряске , что засасывает его по колено , по грудь , по самое горло . Может быть , даже поддаться сомнениям по поводу своей ориентации — не влечения , а одержимости , черной , как нефть . Бред . Кей знает , что это все минутная слабость . Он не станет поддаваться желанию схватить Кагеяму за шею и сжать ее со всей силой , пока хруст хрящей не станет для него музыкой . Не посмеет даже представить , как прижимает это упругое , послушное тело к полу , чувствуя под ладонями влажную кожу и учащенный пульс . Не осилит чувство победы , опьяняющее , как дешевый портвейн , после того как тело деспота обмякнет в его руках , став всего лишь тряпичной куклой с стеклянными глазами . Он точно ненавидит его . Эти волосы , которые хочется рвать от злости , запутывать в пальцах , пока они не станут слякотным комом . Кожу , которая слишком заманчиво блестит на свету спортивного зала от пота , будто ее покрыли маслом , скользким и отвратительным . Эти руки — длинные , с четкими венами , — которые во снах Тсуккишимы зажимают ему рот , пальцы впиваются в щеки , пахнут солью и железом . Он ненавидит все , вплоть до ямочки , которая появляется на щеке То - би - о , когда он искренне улыбается — маленькой , коварной ловушкой , дыркой в реальности , куда так и тянет ткнуть палец , чтобы проверить , не сочится ли оттуда что — нибудь теплое и липкое . Мерзость . Мерзость — это ты , Кей . Это твое нутро , перевернутое наизнанку , это слюна , что скапливается во рту при виде его спины в мокрой от пота футболке . Это тихое , гнилое удовольствие от того , что ты можешь его ненавидеть так сильно , так грязно , так по — настоящему . Это осадок на дне души , густой , как отработка , в котором тонут все твои принципы . Ты — мерзость . И она живет в тебе , дышит его именем , кормится его взглядами . И ты уже не знаешь , где кончается эта ненависть и начинается что — то другое — что — то страшное , вязкое , безысходное , что навсегда привязало тебя к нему , как пуповиной к источнику всего самого омерзительного и желанного в этом мире .