Вечный мальчик

      Кровь пульсирует в висках нестройным набатом. Я задыхаюсь, словно придавленный гранитной плитой. С хрипом загоняю затхлый воздух внутрь, резко извергая наружу бесформенными клубами.       Скрипучий вдох через силу.       “Ну же, Ром, не засыпай. Побудь со мной ещё немного. Тут было слишком одиноко без тебя”.       Медленный выдох.       Язык неповоротливым иссохшим слизняком очерчивает шершавые зубы. Они колются не хуже камней под поясницей, услужливо простреливающей позвонки болью. Внутренняя сторона щёк и нёбо обманчиво шелковистые - припорошённая песком безжизненная плоть. Гладкая, молящая хоть о капле воды. Не влаги - именно воды. Иначе в просьбе доверчиво почуют намёк.       “Ну же, отпей. Это не противно. Даже в первый раз, помню, мне было вкусно. Как сок гранатовый. Даже лучше!”       А намёка никогда не было. Он слишком быстро забыл, каково это - быть обычным человеком. Считает меня другом, непутёвым старшим братом, которого почему-то нужно учить жизни. Да не жизнь это нихуя. Беспросветный кошмарный хаос. Без конца.       Но где-то было его начало. Далеко, года три назад.       “Конечно, видел я то объявление. Смешно вышел! А я всегда таким мелким казался? Ай, не говори, всё равно я давно другой. И ты скоро таким станешь”.       Не стану, еблан малолетний. Просто ребёнок, которого заманили в логово чудищ сказками и игрушками. На голову меня ниже, но чертовщина явно силёнок добавила. Тощий, как ветка, а руки заломал в секунду.       Паскудник.       Кисти в ответ на мимолётную мысль отзываются шебуршащим под кожей скрежетом затёкших суставов. Помехи давно охватили всё ниже локтя. Даже не глядя ясно, что там лишь две бесполезные побледневшие культи. Образно, конечно. Хотя бы пока что.       “Да хватит дёргаться, тебя есть не буду. Как будто я для этого с остальными воевал... Не подставляй ни меня, ни себя. Иначе не знаю, кто первее угощением станет”.       В заложенных от слабости и бессилия ушах трещит его голос. Дешёвая исцарапанная платинка, лишь смутно похожая по звучанию на тот мягкий, пугливо-рассеянный голос, который внушил мне однажды доверие. Теперь он порыкивает, визжит нетерпеливо и скребёт, как тупое лезвие по стеклу.       Скрученные леской лодыжки давно не кровят. Ржавая проволока прорезала плоть до кости. Он специально чуть задрал гладкие штанины спортивок, чтоб зафиксировать поплотнее. Эту бы сообразительность да в другое русло. А то горазд на ужасающие выдумки.       “Видел Полинку сегодня. Представляешь, не переживает о тебе! Глазки от слёз не посветлели ни разу. А вот Бяша весь лес исходил. Слышал его голос? Знаю, слышал - специально на полянку недалеко отсюда его завёл! Понравилось? А вот не упрямился бы - давно б увидеть его смог. Эх ты…”       Плечи дрожат от морозного сквозняка. Затылок опять чешется - начинает заживать рана от трусливого удара исподтишка. Хочется поелозить ей по стене за спиной.       Нельзя. Любое движение отзовётся перезвоном металлических цепей. Он снова появится. Восстанет из-под земли. Будто слуга дьявола из самой преисподней с обманчиво-сладкой улыбкой.       Кажется, за эти дни я смог разгадать, как зайцы выглядят когда радуются и злятся. Других эмоций различить не смог. Или их уже нет.       “Перестань отрицать! Ты просто глупец, раз не видишь. Не чувствуешь! Ты такой же, как мы. Как я, Ром! Ты ведь так давно со мной дружишь - неужели не понял, сколько в нас общего? Идеальные противоположности с одной сутью. Мы одной природы. Мы другие. Тебе не место там, где никто не принимает, где плюют в спину. Ты достоин честности. Так стань для начала честен собой, и тебе воздастся - получишь в разы больше того, что имел. Свобода, Ром, вся эта свобода для нас с тобой!”       Мы с ним не друзья. С этим кровожадным, холодным, чудовищным нечто. Это не мой друг. Наш с Бяшей товарищ и член команды Вольтрона пропал три года назад. Сгинул в тайге. Исчез. Эта тварь поглотила его, оставив в насмешку лишь оболочку. Такую же худощавую, белёсую, яркую.       Наш друг - на выцветшей ориентировке в милицейском участке. В потухших глазах тёти Карины, дяди Бори и маленькой Оли. Он - в памяти всех, кто его ценил. Всех, кто винит себя за то, что не уберёг.       Шея зудит под воротом грязной мастерки. Под кожей будто орудуют откормленные чужой плотью опарыши. Елозят нетерпеливо в ожидании, когда же я перестану быть интересен. Когда стану их долгожданным лакомством.       Отросшие пряди навязчиво щекочут затылок. Не могу уже разобрать - передёргиваюсь весь от этих еле ощутимых колыханий волос или лютой стужи, подобравшейся к внутренностям. Желудок давно скрутило спиралью, но инстинкты кричат, что пищи от моего тюремщика нельзя принимать. Какие, к чёрту, конфеты, в такой ситуации?       Всё фальшь. Всё яд. Всё ловушка.       Везде ложь. В его наивных глазах. В театральной скромности. В наигранной заботе.       Он сам меня заточил. И, уверен, сам с удовольствием позволил себя обмануть ещё очень давно.       Я всегда был сильнее Петрова. Во всех смыслах. С первых дней взял эту белую ворону под крыло. Подставил плечо. Стал гарантом защиты и спокойной жизни. Неужели недостаточно? Чего ему не хватило? Эгоист малолетний.       Теперь я уже повзрослел, в отличие от него. И если это нечто и правда Антон… Он навечно останется неблагодарным трусом. Для меня это уже не должно играть роли. Но почему-то обидно до боли. За нас обоих.       “Знаешь, как весело было наблюдать за тобой? Просто умора, я даже пару раз играл с вами в снежки. А ещё защищал! Помнишь Никиту, который исчез год назад? А ведь они изначально приметили тебя. Не благодари - моя заслуга, что ты жив. Видишь, вот ещё немного подумаешь, примешь верное решение, и мы снова поиграем!”       Страшные у вас игры. Бесчеловечные. Не знаю наверняка, но по рвущим перепонки раскатам криков понять несложно. Вы просто хитрые твари, не знающие ничего, кроме вкуса плоти. Отвратительно, мерзко.       Тошнотворный ком желчи подкатывает к горлу, но я упрямо сглатываю. Остатки разума ходят ходуном в черепной коробке.       Мне недолго осталось.       Сквозь километры гулкого безмолвия отдаются эхом медленные короткие шаги. Глаза отказываются даже посмотреть в сторону, налитые свинцом. Всё равно я точно знаю, кто вновь пришёл с любопытством оглядеть коченеющую мумию. Кроме него, некому. Меня никогда не найдёт хоть кто-то, в ком и правда бьётся сердце. Живое, настоящее.       - Рома, прошу… Ты ведь меня слышишь? Я не хочу тебя терять. Я так долго ждал, чтобы подарить тебе всё, что имею! Я так скучал... Без тебя всё не то. Этим счастьем нужно делиться. И ты всегда был достоин счастья! Больше всех других!       Прямо перед носом шуршит чужая куртка. В нос въедается запах перезрелых мандаринов и приторных карамелек вперемешку с влажной шерстью.       - Чё, все игрушки наскучили, мразь? Отъебись, а… Ничего нового я тебе не скажу.       Последним усилием приподнимаю голову, чтобы заглянуть в горящие из-под маски глаза. Он впервые плачет. Обидели маленького, жалость какая, хах. Я уверен, я знаю, что зажатая в почти прозрачных белых пальцах волчья маска не принесёт облегчения. Это тюрьма, вечная, обманчиво-огромная, пестрящая детскими развлечениями.       Я вырос, мне ни к чему эта иллюзия рая на земле для малолеток.       Череп окатывает волной нестерпимой боли. Искалеченные ноги печёт. Мозги плавятся в горячке. Последним, что я вижу перед безграничной темнотой оказывается встревоженно подёргивающийся чёрный нос.       Не зря с Олькой мультик про Питера Пена смотрели. Теперь оба с её братом будем жить в сахарной Небыляндии. Хоть бы ко мне она оказалась милосерднее, чем к Петрову.       А ведь заключённым-смертниками положено последнее желание, да? Тогда хочу, там, за границей жизни, встретить настоящего Антона. И пусть его рукопожатие будет привычно-неловкими, а голос - таким же звонким, как раньше...