Каиново проклятье

      Запах крови, человеческой крови, разбудил Ядвигу на закате; она не видела, но чувствовала, как солнце опускалось за земную твердь горизонта, как его слабеющие лучи обрывались, рассеивались и умирали, уступая место непроглядной ночи.       Она сдвинула крышку гроба и вылезла из него, мягко и бесшумно опустив босые стопы на каменную потрескавшуюся плиту подвала.       Кровь, кровь, кровь.       Где-то поблизости бродила панна. Здоровая, молодая девушка, пахнущая, как весенняя роза. Она была одна – это Ядвига определила, с опаской подойдя к лестнице и внимательно принюхавшись, – и шла к Волчьей реке на востоке. Не спешила, но все равно боялась – или мрачного темного леса, или подступающей тьмы, или диких животных. Страх всегда оседал на кончике языка липкой пеленой.       Здесь давным-давно не появлялись люди... давным-давно.       Ядвига смутно помнила последнего: слуга пана Януша, а может, внук того слуги или даже правнук пришел за оружием, золотом, парчой, за всем тем богатством, что осталось после господина. Он привел за собой мужиков, и кое-что они забрали. А кое-кто навечно остался с ней, иссушенный, полый и мертвый.       Застыв, она задумалась: разве не было после них еще? Разум пошел рябью. Служивые люди в диковинных доспехах, со странными пищалями, выстрелы которых не причиняли ей вреда, но когда? Ядвига не знала. Она не помнила. Все спуталось с того мгновения, как замок Бурза стал ей домом.       Все равно запах панны не позволял вспоминать слишком долго. Он звал, манил и шептал: найди меня, поймай меня, испей. Ядвига не стала сопротивляться – она была очень голодна.       Поднявшись по ступеням, она осторожно толкнула плечом дверь так, чтобы сначала выглянуть в щель, а потом решить, можно ли выйти. Солнце, злейший, страшнейший враг, исчезло. Сумерки опустились на залу и внутренний двор.       Ядвига выпрямилась и шагнула вперед.       Бакула, ее серый кот, с протяжным приветственным мяуканьем, отразившимся от стен, спрыгнул с бочки и побежал к ней. Он был большой зверь с длинным полосатым хвостом и широкой мордой настоящего крысолова. Ядвига любовно почесала его за ухом, а Бакула потерся лбом об ее ноги.       Она шепнула: «Я вернусь с добычей» и, склонившись, поцеловала его между ушей.       Тишину замка нарушало только размеренное, довольное урчание, но вскоре и оно, и врата дома остались позади.       Ядвига ступила в беспокойную ночь чащи.       Холм, на котором был построен замок Бурза, порос деревьями – не зная дороги, взобраться на вершину трудно, а спускаться долго. Ядвига выучила все тропы, какие только были, и проскользнула по одной из них без труда, минуя камни и поваленные последним ураганом стволы да бревна. В глубине зарослей ухал филин, позади выли волки. Слух улавливал писк комаров, ласковый шелест листвы, шуршание песка, высыпающегося из основания накренившейся башни… Но Ядвигу это не заботило. Сейчас ее не заботило ничто, кроме охоты.       Она втянула ноздрями воздух, постояла немного, раскачиваясь с пяток на носки и обратно, затем подобрала длинную юбку и ринулась к реке.       Холодный ночной ветер развевал пряди волос, выбившихся из косы. Ядвига бежала так быстро, что тонкие сухие сучья не успевали вздрагивать, а трава не пригибалась под ее весом. Никаких следов, никакого шума – лишь едва слышимый свист, но и он мгновенно таял. Ни хищники, ни жертвы не замечали Ядвигу, потому что ее и не было. Она – тень, преследуемая звездами.       У реки кровь панны расцвела подобно белому бутону дурмана.       Близко, но где?       Ядвига затаилась за дубом. В ушах стучало чужое сердце, чужое дыхание, чужие шаги, а рот наполнялся слюной. Ядвига не моргала, рыская глазами в поисках панны, а когда нашла ее – рыжая макушка, медная в ночи, и румяные щеки, что ты забыла тут, белое, холеное, напуганное дитя? – вцепилась ногтями в древесную кору.       Кровь.       Сладкая, сытная, горячая, тягучая кровь.       Панна слепо оборачивалась, испуганная и потерянная, неуверенно продвигалась к реке, воды которой уже плескались совсем рядом. Ядвига недолго наблюдала, все еще неуверенная в том, что за барышней никто не пришел, но вскоре бросила бояться – она была самым сильным хищником в округе. Она бы справилась с кем угодно.       Тогда Ядвига вышла в полосу изменчивого, прозрачного лунного света.       И напала.       Со спины, незаметная как призрак, Ядвига набросилась на панну – та успела только пронзительно вскрикнуть. Януш предостерегал часто пить из покойников, поэтому шею барышне она не свернула, но приложила ее головой об землю, а затем и о крупный валун. Панна обмякла, лишившись чувств, задохнувшись в боли, однако осталась жива.       Ее тело было совсем беззащитным – и крайне желанным. Оно пахло как диковинный запретный плод.       Еще не вкусив девушку, Ядвига уже пожалела о том, что нектар в ее венах закончится.       Она опустилась на панну сверху, прямо на живот, и сгорбилась, рассматривая и изучая.       Рыжая – длинные волосы вихрились, закрывая лицо. Юная. В странном платье, таком коротком, что было видно голые колени. Мимолетно вид распластанной туши с раскинутыми в обе стороны руками и подогнутыми ногами напомнил Ядвиге о прежних днях, невыразимо далеких, наполовину потускневших, стертых. В другом месте, в другое время произошло нечто похожее и вместе с тем совершенно иное, и оно странно кольнуло прямо в грудь, но быстро прошло. Растворилось дымкой, оставив неослабевающую жажду – клыки отозвались на ее зов, выдвинувшись из десен, как послушные дети появлялись перед калиткой, стоило матушке единожды их кликнуть.       Неважно, какова из себя была панна и какие образы рождало ее присутствие. Важна одна только ее кровь.       Ядвига положила ладонь на челюсть барышни, отвела ее в сторону и вонзила зубы в шею, разрывая плоть. В рот брызнул бордовый сок, будто от лопнувшего спелого фрукта, и заскользил по языку вниз, к глотке… пока не сделался отвратительно горьким.       Ядвига оторвалась от шеи и захрипела, морщась от мерзкого, землистого вкуса.       Кровь она выплюнула, а губы вытерла рукавом. Ей еще не доводилось пробовать что-то столь скверное – а вкушать приходилось многих: воронов, крыс, кротов и собак. Человек из всех был самым редким, самым питательным, но панна либо не была человеком, либо за прошедшие годы непреложные истины, выученные Ядвигой, изменились.       Она принюхалась вновь. Потрогала барышню, пощипала, с запоздалым трепетом попыталась отыскать нательный крест и не нашла. Девка как девка, рыжая бестия с медленно бьющимся сердцем. Сизые вены, теплая кожа. Все то же, что бывало всегда, все то же, что имел пан Януш, пока не умер, но кровь – кровь была как самое мерзкое, собранное и перемешанное воедино. Плесень и мох, гниль и гной, зола и пепел, полынные травы, чернозём.       Грязь.       Разозлившись, Ядвига пожелала убить панну, но гнев отступил скорее, чем она вздумала всерьез этим заняться. Он схлынул, а голос пана Януша прошептал ей в уши: «Не греши понапрасну. Пусть вода убьет ее, а не ты».       Да, он был прав, ее добрый господин.       Конечно, Ядвига убивала, в том была ее посмертная суть, но барышня все-таки не виновата, что оказалась в лесу и что ее кровь нестерпимо горчила. Януш не одобрял бессмысленной жестокости, а его порицание все еще страшило не меньше света солнца.       Но оставлять тело, которое восстанет и пойдет разыскивать Ядвигу, тоже было нельзя.       Река... река виделась славным решением.       Панна ничего не весила; схватив ее за обнаженную лодыжку и мимолетно удивившись, как безрассудно и порочно была одета девушка, Ядвига потащила ее к берегу. Запах разлившейся крови больше не прельщал и избавиться от туши оказалось просто и легко.       Столкнув панну в воду лицом вниз, Ядвига немного постояла у кромки реки. Она задумчиво наблюдала за течением, что уносило барышню с собой все дальше и дальше, а потом без сожалений развернулась.       Было еще кое-что, озадачившее Ядвигу.       В траве, в том месте, где она повалила панну, что-то светилось и издавало странные, низкие звуки. Оно настойчиво сверкало, переливалось, жужжало, как большой жук, но не двигалось, сколько бы Ядвига ни смотрела на него. Она даже зашипела, пытаясь напугать, однако ничего не вышло.       Крохотный сундучок не был живым, но он определенно ей... не нравился.       «Разрушь его!»       Да, она разрушит. Она уничтожит. На ее земле не должно быть ничего подобного.       Разрушь, сотри, разорви.       Ядвига с торжествующим криком обрушилась на шкатулку, исписанную буквицами, и потопталась на ней, с удовольствием слушая, как трещат крохотные частицы. Жужжание смолкло, а свет погас, и Ядвига поняла: она справилась. Сундучок был мертв.       Странная, пугающая ночь; самая странная за многие годы. Она сразу выветрилась из памяти Ядвиги, потому что не было никакого смысла запоминать... Но был смысл охотиться: кот в замке останется голодным, если Ядвига вернется ни с чем.       К тому же, ей стоило нарвать цветы на могилу. Всегда свежие, красивые, яркие – только такие для славного маленького Ежи.       До рассвета Ядвига успела сделать все, что хотела.        А потом она скрылась в подвале, в гробу, и задвинула изнутри каменную плиту.       Засыпая, Ядвига слушала довольное, сытое урчание кота, разлегшегося сверху.

***

      Но разбудил ее не он, не ночь и не кровь.       Ее разбудили шаги... множество шагов по замку Бурза.