Старший (брат).

      Проснулся Билли от грохота с кухни. Надежды все же доспать те несчастные полчаса и попытки абстрагироваться от шума, уткнувшись носом в подушку, приятно пахнущую новым порошком, были посланы далеко и надолго, ещё и поглубже, криворукой Макс. Которая почему-то именно сегодня решила проявить продуктивность и инициативу, встав в 6:30 утра, чтобы приготовить блины и уронить — ожидаемо, очень, блять, в её духе — чашку с тестом, разбив вдребезги.       Он слышал её досадное и громкое, с ноткой искренней обиды произнесённое: «Черт!» — будто это ей только что прервали восхитительный и сладкий сон. Слышал раздражающий топот маленьких ног от ванны до кухни, пока она бежала за тряпкой, слышал нервное: «Ауч!» — видимо, всё же порезалась мелкая бестия. И думал: «Какого же, собственно, хрена он всё ещё здесь?»       В этом отвратительном и холодном штате Индиана, что с родной Калифорнией и рядом стоять никогда не будет, где хотя бы был такой ему нужный и важный океан. А в дрянном Хоукинсе нет от слова «ни-ху-я». Здесь каждая собака знает друг друга в морду, что уж о людях говорить! И от этого ты чувствуешь себя зверем в клетке, а спрятаться тебе негде. Ведь клетка — это теперь твой новый дом.       Ублюдский и потрёпанный дом, в котором ты сразу попадаешь в гостиную, стоит переступить порог, а по левую сторону отвратительная кухня. Но этот ужас не сравнится с маленькими комнатами, где еле-еле помещаются небольшой шкаф, убогая кровать, которая для него, привыкшего к простору, тесновата, и тумба, в которой дай боже пару эротических журналов поместятся, да сигареты с концелярией. Тут даже для зеркала едва нашлось место.       Какого, спрашивается, он ещё не собрал свои вещички и не сбежал? От чего не укатил в Калифорнию в один из очередных дней отсутствия Нила в доме, когда тот не мог схватить его за шиворот и запинать в углу? Он бы и без оконченной школы выжил бы. Нашел, где работать, нашел бы, как прокормить себя и не сдохнуть где-то за углом в попытке попасть в вену.       Так чего он терпит этот невыносимый шум, который разводить Макс, собираясь в школу, каждое гребаное утро? Она ему даже не сестра. Так, просто дочь женщины, на которой решил жениться отец. Никто. Просто его изжога 24/7, которую не вылечить лекарствами; просто рыжая мелочь, к которой прилагается головная боль и список обязательств, без возможности от них отвертеться. Неблагодарная от слова «совсем» работа, отвозить и привозить как принцессу, куда бы та ни намылилась, следить за ней и защищать, терпеть её заскоки и смотреть, как она в очередной раз морщит нос, показывая тонкий и хрупкий средний палец.       Он мог бы с лёгкостью сломать его. Мог бы схватить её за руку и вывернуть этот палец. Мысль эта опасна, как лезвие ножа. Она режет разум до яркой вспышки и, как ураган, почти сносит голову. Именно поэтому он никогда не даёт этой мысли слишком много сил. Хотя бы потому что он не псих. Хотя бы потому, что он никогда не будет таким, как его отец. Даже если Макс иногда доводит его до бешенства.       Это единственное, в чем они похожи. Характер у обоих говно.       Билли ненавидит всё это, всеми фибрами его озлобленной души, всем сердцем бьющимся лишь для того, чтобы однажды вмазать родителю по носу и уехать далеко и надолго.       Особенно от Нила. Особенно от этого ублюдка, создающего одни проблемы. Старый кретин доводит лишь до желания однажды его убить. Его невозможно называть папой. Невозможно произносить это слово, не сморщив кислую мину. Этот человек не способен быть любящим отцом и, вероятно, никогда не был способен. Просто пока мама была рядом, его ненависть ко всему живому была не настолько заметна. Нил, кажется, уничтожает в тебе желание существовать, и, черт с этой любовью, она ему не была нужна уже многие годы. Лучше бы он мозг не делал.       Он был сэром, который учил его манерам, отвешивая подзатыльник каждый раз, стоило Билли хоть на секунду посметь показать себя; надзирателем, который тщательно следил, не натворил ли его сын проблем, и бьющего наотмашь, пока не полетишь в стену; тренером, который не принимал поражений в играх, мешая тебя с грязью каждый раз, когда ты не смог победить. Старый мудак, которого всю жизнь волновала лишь его драгоценная репутация и идеальная дисциплина, дрожал из-за каждого кривого взгляда, брошенного на него.       И не дай бог, Билли окажется виновником этих взглядов. Ведь кроме него некому. Ведь его идеальная жёнушка слишком тихая, чтобы приносить проблемы, а Макс маловата и пока что послушна (в их глазах, но Билли-то знает, какая она на самом деле).       Харгроув терпеть не мог Сьюзан на каком-то особом уровне ненависти, которая жжет изнутри каждый день. Каждый взгляд на нее едва ли не прожигает на сквозь.       Эта женщина никогда не повышала на него голос, никогда не била, в отличие от отца, несмотря на все детские выходки, и никогда не унижала… Просто была тенью где-то рядом. Безмолвная, тихая и послушная Сьюзан, стирающая отцу трусы, без остановки пытающаяся создать в доме уют и порядок в своем маниакальном желании отдраить каждый уголок. Единственная в этом доме пыталась быть к Билли помягче. Вполне себе адекватная мачеха, что не лезла в душу, но она никогда не могла сказать что-то Нилу поперёк и никогда не скажет.       Билли не любит её, не может и навряд ли как-нибудь в будущем ему это удастся. Слишком мало места в его сердце, и тратить его на Сьюзан он не станет. Билли знает, она не заслуживает ненависти, не заслуживает того холода и отстранённости. Понимает где-то в глубине своего разума, но он не может сдержать желчи и горькой обиды. Не может улыбаться ей. Не может быть счастлив с ней. Не может говорить, что думает… Но также не может повысить на нее голос и выплеснуть всё то, что в нем бурлит и кипит.       Он в ловушке, в которой его истязают, а кричать запретили. И эта боль всё копится и копится, разъедая ребра, лёгкие и сердце. А самое ужасное, сломать эту ловушку он не знает как.       Почему на неё отец не кричит? Отчего её не бьёт? Отчего ненавидел мать Билли? Чего этому козлу не хватало? Чего ему, блять, не хватало?!       Он знает ответ.       Просто Сьюзан не его мама. Просто Сьюзан всегда молчит.       А мама была живой. Слишком живой и огненной для такого мужчины, как Нил Харгроув, предпочитающий тишину и тьму. Она была яркой звездой, красивой и дарящей тепло, которую Нил желал держать в баночке, чтобы светила лишь для него. А его мама была птицей, не способной молчать и жить в заточении. Его мама никогда не терпела и не позволила обрезать себе крылья, несмотря на свою любовь. Оттого и упархнула, просто в один день ушла и не вернулась, собрав собственные вещи, исчезла, будто никогда её и не было с ними, не оставила после себя даже крохотного кусочка своего существования.       Лишь кулон. Маленький, на тонкой золотой цепочке. Если не знать, если не помнить, то и не поймёшь, что он принадлежал ей.       Она обещала забрать и… бросила, забрав с собой покой, радость и детство.       Блять.       Не желал парень снова копаться в этом, не желал начинать и без того ужасное утро с мысли о маме. Не желал проводить этот день с щемящим чувством в груди, будто на сердце снова разошелся очередной шов, никак не способный зажить. Билли встаёт рывком.       На кухне Макс уже завтракает, размазывая по блинам арахисовую и шоколадную пасту, запивая всё это кофе. Вид у неё настолько счастливый и радостный, что появляется желание протереть глаза. Слишком уж хорошенькая картина с утра пораньше. Нил запрещает пить ей кофе, но вот Билли глубочайше насрать, оттого она так спокойно похлебывает горячую жидкость, не обращая на него внимания.       Рыжее гнездо сегодня в ещё больше беспорядке, напоминающем разошедшийся не на шутку костер. Откинутые назад пряди выглядят так, будто в неё ударила молния. Волосы Макс пористые и пушистые, в отличие от Билли. Но он-то свои яркие волны укладывает каждое утро и не скупится бальзама, что не скажешь о ней. Пацанка, кажется, даже расчёску не признаёт, что уж говорить о геле и лаке для волос.       — Налей мне кофе. — Это не просьба, скорее приказ, брошенный им небрежно, так невзначай, но который отказа не потерпит. Он звучит в тишине властно, разбивая ту атмосферу идиллии, в которой Макс отчаянно его игнорировала. Он может сделать это сам, но отомстить за испорченный сон очень хочется. Да и смотреть на недовольное лицо девчонки — отдельный вид удовольствия.       Однако мелкая всегда имеет свое мнение на его слова. И отказ, конечно же, будет.       Билли только его и ждёт.       — Почему это? — Возмущается она, попутно откусывая очередной блин, её негодование всегда по-детски забавное, что это даже поднимает ему настроение. — У тебя руки отсохли?       Парень сначала молчит, зная, что именно молчание всегда выбивает Макс из колеи, оглядывая девочку внимательно и цепко. Он даже не ухмыляется, держа лицо опасно холодным и спокойным от звонкой тишины. Девочка робеет и теряет весь запал уверенности. Особенно когда он делает шаг вперёд, она хмурит брови, сжимается, будто ожидает броска. За этим всегда весело наблюдать. Как быстро переменяются эмоции на её ещё детском лице, как быстро, секунду назад бесстрашная Макс Мэйфилд, вполне способная своим скейтом сломать кому-то челюсть, превращается в тринадцатилетнюю девочку с напуганными глазами.       Мелкая заноза в заднице.       — Я сказал, налей кофе, Максин. — Рявкает Билли, произнося чужое имя жёстко, быстро и хлестко. От неожиданности Макс вздрагивает, дёргается назад и надувается. Но всё же встаёт, показывая ему средний палец, пока достает из шкафа банку с кофе.       — Я тебе в него плюну. — В сердцах обещает она, обиженно смахивая прядь волос с лица.       — Я тебе этот язык отрежу, — не остаётся в долгу Билли и уходит в ванну, собираться к очередному дебильному дню в такой же дебильной школе.

***

      Возвращается Билли намного позже Макс, просто потому что мелкая сопля в очередной раз опоздала. Хотя, если честно, Билли в душе не чаит, что такого интересного может происходить в этой идиотской и унылой школе, чтобы не приходить вовремя к чёртовой тачке! Ему что, делать больше нечего, ждать её? Потому он просто сел в Шевроле и уехал. Пусть научится не опаздывать и уважать его труд. Она оказала бы невероятную услугу, перестав портить ему жизнь.       Уехав, он катался по пустым дорогам Хоукинса, коих успел объездить вдоль и поперек, с каждым оборотом набирая скорость. Так он старался остудить свою голову и наконец-то расслабиться. Скорость всегда успокаивала его в том плане, что забирала тревоги и мысли, давала дозу адреналина и счастья, разгоняла кровь по венам, давая шанс на секунду забыть обо всём, что его окружает. Забыть о том, где именно он сейчас.       День и без того дерьмо. Прерванный сон выкрутил и взрывоопасный характер на пару градусов, его шаткое терпение сегодня обещает в самый неожиданный момент лопнуть, подорваться и разнести ближайший километр в щепки. А приставшие именно сегодня к нему учителя как будто все спелись разом, решив доебать его окончательно. Прилипшая одноклассница с ебучим жёлтым приглашением на тусовку нажала на спусковой крючок, выстрелил прямиком Билли в голову.       С одной стороны, ему нравится всё это — развеяться всегда приятно, особенно когда горячая молодая кровь требует веселья, разгрузки и возможности отпустить то напряжение, что в нем. Когда девушки провожают влажным и жадным взглядом, а Билли просто проходит мимо, чувствуя спиной их взгляды, полные надежды. Увы, к их несчастью, выбирает Харгроуву , а ему очень быстро становится скучно. Однако момент выбран абсолютно неудачно, и вот он комкает жёлтый листик, на котором написано черными и жирными буквами: «Приходи и напейся!», чтобы запихнуть его в карман джинс и мысленно послал их всех на три веселых буквы.       Сегодня он предпочтет поспать.       Дом встречает его тишиной, громкой, но вполне обыденной. Той, что частенько бывает, когда Нил со Сьюзан сваливают куда-то по немыслимым делам, а Макс шляется где-то, катаясь на скейте. Точнее, Билли так показалось, когда он прошел по гостиной, стянув на ходу джинсовку и бросив куда-то в сторону. Он зашёл в свою комнату, кинул ключи от машины на тумбу. Плюхнулся на постель, прикрыв глаза, и лишь уложив голову на подушку, отпустил все мысли о собственном поганом настроении, услышал… всхлипы.       Сначала он честно подумал, что ему показалось, мало кошки за окном орут, а уставший мозг дорисовывает то, чего нет на самом деле, или в этом ужасном доме ещё и крысы завелись. Но когда до него дошло, что нет, нихуя не показалось, парень покосился в сторону приоткрытой двери собственной комнаты. Пытался прислушаться, понять, кто именно и где хнычет в доме.       Макс... Макс плачет.       Макс плачет? Макс?       Харгроув напрягается, медленно встаёт с постели, стараясь не издавать лишнего шума. Даже не осознавая абсурда собственных действий, крадётся на звук, то ли напугать боится, то ли того, что она неожиданно затихнет. Источник шума нашелся за запертой дверью ванны. Билли, как бы это глупо ни выглядело, прижимается ухом к двери.       Она плачет. Сначала тихо, будто делая вдох, который выходит рваным и тяжёлым, а затем что-то обессиленно бормочет себе под нос, что не разобрать. Он замер. Просто потому что не знает, что делать... потому что разрывается между желанием выбить эту дверь и просто уйти, сделав вид, что ничего не слышал.       Макс из тех, кто не любит быть слабой. Точно не из тех, кто будет кому попало говорить о том, что её тревожит. Она даже матери своей ничего не рассказывает, что уж говорить о Билли.       Рыжая сопля мнит себя очень храброй и дерзкой.       Но сейчас она плачет. И именно это его беспокоит.       — Макс? Макс! Что происходит? — Собственный голос звучит как чужой, настолько он странный, неуверенный, будто ему снова десять и он пытается узнать, почему мама не выходит из комнаты уже который час.       — Отвали! — Предсказуемо рявкает девочка за дверью, голос её ужасно хриплый, будто она рыдает уже несколько часов. Вот это его невероятно настораживает и заставляет сглотнуть и заколебаться.       Что такого должно было случиться, чтобы независимая и гордая — заноза в заднице — Макс плачет, спрятавшись в ванной? Это не в её духе, не в её стиле. Почему в ванной? Отчего не в собственной комнате? Что такое требует такой скрытности?       — Максин! Либо ты открываешь эту блядскую дверь! Либо я ее выбиваю! — кричит парень, в предупреждение грубо дергает медную ручку и без того шаткой двери, что держится на добром слове и молитве Сьюзан.       И он был готов её выбить. Он уже собирается отойти и хорошенько ударить по ней подошвой своих ботинок.       Сначала ответом ему служит тишина, что разбивается щелчком замка. Дверь с тяжким скрипом лениво открылась, давая ему наконец-то оценить масштаб трагедии.       — Чего тебе надо, придурок?! — и вся его злость на это «придурок», отступает, сбитая с толку тем, что он видит.       Макс стоит перед ним, гордо запрокинув подбородок, сверкая злыми, но влажными от слёз глазами, кусает дрожащие губы и вся съеживается, касаясь рукой своих огненных волос. Это движение выходит таким горьким, скорбным, особенно когда по её щеке катится очередная капля, оставляя на белой коже мокрый след. В вихре рыжих волос глаз цепляется за жвачку. Много жвачек. Штуки три. Они сильно выделяются на фоне её кудрей, становясь на контрасте очень заметными. Билли замечает ещё две, но уже лежащие на краю раковины.       Ох, ебать. Вот это поворот.       В раковине валяется бутылочка с маслом, расческа и бальзам для волос. Видимо, девочка всеми правдами и неправдами старалась избавиться от липкой гадости, но на нервах и в порыве истерики повыдергивала сама себе клочки волос. И эти клочки валяются на полу, как немые свидетели чужих стараний и горечи.       И это… Обескураживает. Пугает. Он растерялся, не найдя в себе силы даже шевельнуться и сказать хоть что-то. Макс, та самая Макс, что показывает ему средний палец каждый раз, когда он ей указывает, гордо наматывающая на свой скейт скотч, смазывающая колёсики и никогда не рыдающая, даже если свалится с него, стерев колени в кровь, сейчас стоит перед ним и шмыгает носом. Она выглядит слишком беззащитно, как выброшенный под дождь ярко-красный попугайчик, когда людям надоело слушать его вечный трекот. Поникнув, она будто потухла, потеряла искру и запал, словно её волосы поблекли на пару тонов.       Ему казалось, он выпустил пар ещё тогда, в машине.       Но, не-е-т.       В душе Билли снова поднимается шторм. Опасный. Бесноватый. Психованный. Цунами, готовый снести к чёртовой матери Хоукинс, весь штат Индиана, затопить каждый уголок этого проклятого места.       Ему хочется прямо сейчас достать из-под кровати бейсбольную биту, схватить ключи от машины и пойти кого-нибудь изувечить. Выбить пару зубов, сломать нос, вывихнуть челюсть того, кто посмел обидеть её. Размазать по стенке того, кому смелости хватило залепить жвачки в рыжие кудри. И он заслуживает, чтобы ему пересчитали ребра.       Он, наверное, должен сказать что-то спокойное, что-то мягкое? Он хочет утешить её. Это даже не чувство, а какой-то необъяснимый порыв, неожиданный и колкий удар прямо под ребра, острый рефлекс. Как когда выставляешь руку, если в тебя летит какая-нибудь хрень, как когда группируешься при падении или дергаешься в сторону, уходя от удара. Он хочет спросить, что случилось, узнать, с чего все началось. Ему правда это важно. Возможно, впервые.       Но выходит как всегда.       — Какого хрена ты это всё позволила? Сложно было врезать по яйцам? — а самое ужасное, что Макс ничего не отвечает. Просто молчит, но очередная слезинка катится по щеке, пока она пытается отвернуться от него, сжав губы в тонкую линию. — Макс!       Харгроув хватает её за руку, пальцы крепко оплетают тонкое запястье, возможно, даже слишком сильно. Он встряхивает девочку, и та всё же встречается с ним взглядом, полным обиды, злобы и усталости. Полным страха, что Билл ударит её, будто он может замахнуться ровно так же, как Нил. Она видела это, она знала и она испугалась. Но он не его папаша. Он никогда не ударит ни её, ни одну другую девушку, что встретит в своей жизни. Никогда. И он никому не даст бить Макс, даже Нилу.       Потому что помнит, как мама плакала, заперевшись в ванной. Потому что помнит синяки на её лице. Хватка его слабнет, и лишь тогда Макс начинает говорить.       — Я и врезала! Этому идиоту Гарри! А он! А он! — голос, что в начале был полон злобы, дрогнул, стал тише. Словно ей стало стыдно, что она не справилась с самозащитой. Словно сказать Билли об этом хуже, чем всё, что произошло. — Он позвал старших…       Ну, охуеть теперь. Старших. Серьезно? Блядь, серьезно?       Кто такой смелый? Кто храброй воды хлебнул, раз пошел донимать тринадцатилетку? Кто именно из кучки паршивых идиотов, что шастает в стенах школы, так нарывался на поцелуй с его ботинком.       — Кто? — хрипит Билли, смотря не на Макс, а на жвачку в её волосах. Рассматривает улики, что даже сейчас пахнут чем-то ядерно-сладким.       Макс Мэйфилд ему не сестра. Но она живёт с ним в одном доме, ездит в его машине, ест с ним за одним столом, наливает ему гребаный кофе, ебет ему мозги каждый день, включает свою отвратительную девичью попсу, пока сидит в своей комнате. Макс — огромная проблема. Его проблема. И, черт побери, никто, кроме него, не имеет права трогать её.       — Как будто тебя это волнует! Отпусти, Билли! — рыжая старается вырвать руку, даже помогает второй, царапая короткими ногтями тыльную сторону ладони, ожившись в своих попытках врезать ему меж ног. Отпускать её он всё равно не намерен.       — Волнует! — крик выходит слишком громкий, неожиданный даже для него самого. Макс лишь пучит глаза, снова затихнув. Парень делает тяжёлый вдох, стараясь успокоить себя, в конце концов, злобу он собирается потратить не на неё. Билли отпускает девочку и, подождав, пока она успокоится, продолжает: — Я старший, доходит мысль? Я старший и у меня есть обязательства. И если кто-то в этой собачьей конторе смеет на тебя гавкать — ты мне говоришь. Всегда. Срать кто это, сопля малолетняя или кто постарше. Так что я повторяю вопрос. Кто?

***

      В доме Синти играет музыка, она выбивается из всех щелей, из открытых окон, и по факту она невероятно безвкусная. Он не любит такое. То, что трубит по радио целый месяц, а затем играет лишь в барах и на таких тусовках. Эта музыка подходит лишь для предсмертных дрязг, что многие называют танцем. Мелодия с идиотским мотивом и без смысла, под которую просто весело напиваться непонятным пойлом, смешанным из такой гадости, что можно заправлять космический корабль. Но для толпы глупых подростков, что желают почувствовать себя взрослыми, самое то.       Билли делает медленную затяжку, долговатую для обычного человека с ненатренированными плаваньем лёгкими. Но ему нравится процесс, это его до святости личный ритуал. Такие затяжки, мучительные, горькие и почти до тошноты пробивающие, он делает, чтобы собраться. С мыслями, с целью, подготовить собственное тело и направить всё напряжение в одно место, сосредоточить все мысли на одном желании.       Он бросает сигарету на землю, тушит её, придавив носком обуви, и заходит внутрь. Тут же оказывается окружённым вниманием пьяных подростков, визжащих его имя как чёртову кричалку черлидерш. Он улыбается им, бросает пару дежурных фраз, не собираясь отвлекаться сейчас на что-то настолько незначительное, как кучка идиотов, напившаяся пивом. Ему нужно найти того, кто всё про всех знает. Очередную сплетницу, что всегда за всеми следит, даже пьяная, цепко оглядывающая толпу, чтобы потом разнести слухи. Вот такая, за улыбочку, выложит ему абсолютно все.       И она находится.       Билли не запоминает ни цвет её глаз, ни запах духов, ни даже имени. Его волнует лишь информация, и, получив желаемое, он исчезает с поля зрения девушки, пробиваясь мимо толпы в кухню.       Кулаки чешутся всё сильнее и сильнее.       Обмануть кучку придурков оказалось невероятно легко. Даже легче, чем найти их. Билли вливается в чужой диалог легко, так, словно ему всегда было там место. Смеётся с ними, громко и нагло, чтобы, положив руку на плечо Алексу, предложить выйти во внутренний дворик перекурить.       На улице намного лучше, дышать легче, и глаза не слепят яркие огни, что пестрят в доме. Даже прохладный ветер, что треплет кудри, не так сильно раздражает, а наоборот, остужает разгоряченный разум и даёт ему последнюю отсрочку, последний вдох и взгляд на окружающих его парней.       Ну погнали.       — Чувак, что с тобой не так?! — вопит Алекс за секунду до того, как Билли хватает его за плечи и резким движением бьёт коленом в пах. Парень морщится и дёргается, на мгновение слабнет. И тут же получает кулаком по лицу, отчего теряет равновесие, грузно свалившись на землю. Участь его незавидная, потому что Билли очередным жёстким пинком выбивает из него хриплый стон. Парень быстро сворачивается в клубок, стараясь защититься от последующих выпадов.       Жалкое зрелище, но абсолютно не трогает ни душу, ни сердце.       У парней всегда есть негласные правила, что соблюдаются во время драки: не бить в пах, не кусаться, не тыкать пальцами в глаза. Но сегодня для него не существует ни правил, ни нахреного кодекса чести. Предохранители слетели ещё в ванной комнате. В нем говорит лишь злоба и гнев. Они горячей лавой текут по венам, расцветают в груди и требуют крови и мести.       Их трое, но кто они, чтобы справиться с ним?       С ним, что сейчас не видит ничего и никого.       Харгроув не услышал бы выстрелов, взрыва бомбы, не заметил бы пролетевшей перед него носом пули. Озверевший и ослеплённый дракой, он жаждал лишь переломать им всем кости. Каждому раздробить зубы, которыми они мусолили те жвачки, и вывихнуть пальцы, которыми они залепили их в её волосы.       И Билли бьёт. Жёстко и быстро, хватая сначала одного и не отпуская до тех пор, пока он не зарыдает и не взвоет. Пока ублюдок не начнется задыхаться собственной кровью, что хлещет из разбитого носа, пока капилляры в свиньих глазах не полопаются.       Ему плевать на ноющую боль в костяшках, плевать на собственные увечья, он их практически не чувствует. Отголоски боли слабо пульсируют в мозгу лишь для того, чтобы ударить вновь. Он не собирается отпускать, даже когда кто-то, налетев со спины, обвивает его шею руками в попытке придушить.       Какая наивность. Его не остановят даже полицейские.       Билли с силой падает на землю. И как только хватка на шее слабнет, он отцепляет чужие руки и переворачивается, чтобы начать колошматить по чужому лицу снова и снова. Снова и снова. И ему недостаточно криков, недостаточно проклятий, он жаждет слез. Пинает до тех пор, пока сопляк на земле не захнычет, кашлем деря свое горло, и не взмолится.       Пока Билли не услышит хруст сломанных костей.       Парень встаёт, смахивая прилипшую от пота прядь волос. Замечает сбоку онемевшего третьего и, облизнув губы, медленно движется прямиком к нему. Он чувствует себя зверем, который питается запахом страха, чувствует себя чудовищем, и это ему нравится. Парень вздрагивает и, к веселью, спотыкается, падая. Начиная толкать ногами землю, стараясь отползти подальше. Не то чтобы это его может спасти. Но выглядит забавно.       — Да что случилось?! — истерит лежащий на земле. И лишь тогда блондин замирает, слабо склонив голову. Он облизывает в очередной раз губы, растягивая их в кровавой и довольной ухмылке.       Ну теперь можно и поболтать.       — Макс знаешь? Рыжую такую, маленькую. Та ещё сука... — он неожиданно достает потрёпанную пачку сигарет, чудом пережившую приключения своего хозяина, вводя парня на траве в откровенный шок, и закуривает. Расслабленно и довольно, будто в паре метров не валяются избитые им в приступе бешенства парни. Будто они просто по-дружески вышли на перекур. — Знаешь? О, по глазам вижу. Представь мое удивление, когда я прихожу домой, а это заноза в одном месте в ванной жвачку из волос вытаскивает. Ужасное зрелище, знаешь ли...       Он затягивается, бросая взгляд на, как его там, Питера? Оглядывает бледную кожу и напуганные глазеньки, бросает взгляд на остальных и удовлетворённо выдыхает, видя свежие синяки и кровь. Этого пока что достаточно. Для первого раза. Второго не будет, а если люди в Хоукинсе настолько глупы. Иначе в дело пойдет уже бита, и милосердным Харгроув не будет.       — Ты брат её старший, что ли? — бормочет Питер, отползая снова в просто уморительно глупой попытке сбежать.       Билли сначала молчит. Долго. Затягивается дважды, слишком сильно и глубоко даже для него, до боли в лёгких, головокружения и тошноты. Чтобы после взглянуть на Питера, и вместо привычного и простого, того, что он говорит слишком часто: «Она мне не сестра», впервые в жизни произнесли короткое, обжигающее все внутренности:       — Да.       И это самое тяжёлое, болезненное «Да» в его жизни. Первое, что приносит ему столько двояких и странных ощущений. Оно выжигает сердце, прожгает грудь насквозь и подарит тяжёлое, но верное ощущение правильности его слов. Подарит облегчение. Кажется это «Да» тяготило его годами, мучило изнутри. А ему всего лишь надо было вырваться наружу.       Всего лишь.       — Да. — выдыхает Билли снова, бросая недокуренную сигарету на земь. Он садится перед Питером на корточки, хватая того за щеки, сжимая их грубо и сильно, выбивая из парня крупную дрожь. Его глаза хищно сверкают в лёгкой полутьме вечера от падающего на них света лампочки на крыльце и обещают одним лишь взглядом что-то похуже, чем сегодняшняя драка. — Я старший брат рыжей бестии. И если ещё раз я услышу или увижу нечто подобное, то первым делом я приду по твою душу и сломаю тебе каждое ребро, ты меня понял?       Ответом ему служит кивок.

***

      Вваливается он в дом уже с грохотом. Входная дверь хлопает об косяк слишком громко и жалобно. Билли почти снес её с петель, но сейчас ему плевать. Даже если все окна в этом доме разобьют, а двери разлетятся в щепки, он проигнорирует этот хаос, ибо после драки всегда чувствуешь себя немного не в себе. Но это ощущение приносит лёгкость. Свободу. Словно что-то и свалилось с его плеч, или он потерял килограммов так двадцать, и каждый шаг даётся настолько легко, что уже можно переживать, а не взлетит ли он сейчас.       Парень включает телевизор, ставит две банки пива, что утащил с тусовки, на маленький столик. И намеренно громко шуршит пакетом из магазина, направляясь в комнату Макс.       Он замирает лишь на секунду, прямо перед дверью, прислушивается настороженно к тому, что происходит по ту сторону. Он пытался понять, плачет ли она до сих пор. Но всхлипов больше не слышно, зато слышно, как девчонка хлопает дверцей своего шкафа, настолько сильно, что дом вполне может застрясти.       И это вызывает у него усмешку.       Не такие они уж с рыжей бестией разные.       — Макс? — парень даже не стучится, лишь голосом предупреждает, перед тем как войти в комнату. Его глаза моментально находят её, до сих пор стоящую у шкафа. Девочка насторожено смотрит на Билли в ответ, скрестив руки на груди.       Она больше не плачет, но глаза до сих пор красные. Зато лицо теперь не искажено в гримасе отчаяния. Влажные волосы тёмные и тяжёлые, послушно лежат на хрупких девичьих плечиках, вместо того чтобы огненным вихрем спускаться по спине. Значит, всё-таки от жвачек она избавилась и без ножниц.       Удовлетворённый тем, что нашёл, Харгроув бросает чёрный пакет прямиков в Макс. Девочка удивлённо вздыхает, но реагирует быстро, перехватывая летящий пакет одной рукой.       — Хватит сопли на кулак наматывать, лучше мороженое погрызи. Купил себе, блять, а оно, сука, апельсиновое. — Парень морщится, изображая на своем лице недовольство и раздражение, попутно наблюдая за тем, как девочка вытряхивает на кровать содержимое пакета.       Пиздит Билли как дышит. Он видел, что берет в магазине, видел, когда отдавал деньги и закидывал в пакет шоколад с прилавка. Уж на плохое зрение он никогда не жаловался и точно в глаза не долбился. Но он бы не признался, что поехал в магазин в каком-то идиотском желании поднять ей настроение, даже под дулом пистолета. На красноречиво выгнутую бровь Макс он лишь отмахивается и уходит, снова хлопнув дверью.       Всё рыжая бестия понимает, слишком умная. Однако молчит. И это его устраивает.       Так лучше. Пусть всё будет как прежде. Характер у обоих отвратительный, а держаться за ручку и плести друг другу косички они никогда не будут. Так пусть это маленькое происшествие замнется, оставив после себя лишь фантики в мусорке. Ведь так намного легче.       Блондин падает на диван, закинув ноги на журнальный столик, и открывает банку пива. Делает первый медленный глоток. Ему нет дела до того, что показывают по телевизору, но шум на фоне успокаивает и даёт возможность переварить произошедшее. Отдохнуть. Осмыслить. Вспомнить испуганные лица и о боли в собственных разбитых костяшках, которые он не удосужился даже помыть, чтобы стереть кровь. Ему нравится их вид, нравится смотреть и знать, что такого больше никогда не повторится.       Кто-то драку да видел, это слишком очевидно и вероятно, у окон всегда торчит множество людей, и сплетни разнесутся так же быстро, как волны в шторм бьются о берег. И это хорошо.       Все будут знать, что маленькую бестию Макс Мэйфилд трогать запрещено.       И это правильно.       Билли не сразу замечает, как рядом проминается диван. Он косится в сторону лишь когда Макс усаживается на диван, прижав одну ногу к груди. Смотрит на него, выжидая и не отводя взгляд. Он сначала не понимает, чего ей надо. Догоняет он, конечно, быстро, когда замечает на столике ватные диски и перекись.       И ему становится смешно.       — Боевые раны заливать пришла? — хрипит от смеха парень, пряча улыбку в очередном глотке пива. И разбери-ка тебе, как обозвать то чувство, теплом разлившееся в груди. Не обжигая, а лаская, что даже становится слегка страшно.       — Я на скейте и то хуже падала. — фыркает Макс, но ждёт, держа в руках влажный то ли воды, то ли от перекиси диск. И по взгляду понятно, что она все равно доебется. Не отлипнет, пока не избавиться от «долга». — Давай уже, иначе сам будешь свои царапины зализывать.       Рыжая. Маленькая. Бестия.       Он вполне может отмахнуться от неё. Да и послать тоже. Но что-то внутри, кольнувшее прямо под ребра, заставило его протянуть ей правую ладонь. Билли наблюдает, как она терпеливо, но не сказать что нежно, смывает кровь с его костяшек. Смешно пыхтит, проходясь ватным шариком, влажным от перекиси. От него по коже идёт неприятный зуд, но вполне терпимый. И наблюдение оказывается не только забавным, но и странным. Весь накал, державшийся в нем, улетучился так же быстро, как и пропала кровь с его рук.       Есть в этом хрупком перемирии что-то, что тревожит их обоих. Они чувствуют. Они знают. Но поговорить сил не находится.       Макс уходит, но быстро возвращается, держа в руках подтаявшее мороженое и шоколад. Садится на другом конце дивана, увлечённо смотря в телевизор. И он не прогоняет её, ничего не говорит. Просто позволяет этому моменту быть и остаться одним единственным в календаре их бесчисленных ссор. Кажется, они впервые в жизни вместе смотрят телевизор. Впервые в жизни сидят рядом с друг другом по собственной воле.       И их обоих это устраивает.