Там, где любовь убивает

Утро всегда начиналось одинаково: бледный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, очерчивая пылинки, танцующие в воздухе. Кацуки открыл глаза — его взгляд зацепился за знакомый потолок, затем скользнул к спящему рядом Изуку. Тот лежал на спине: одна рука небрежно отброшена в сторону, другая покоилась на животе. Его дыхание было ровным, почти неслышным. Кацуки медленно, стараясь не издать ни звука, выскользнул из-под одеяла. Холодный пол коснулся босых ступней, заставив его поёжиться. Он привык к этой утренней рутине, к тишине, к ощущению хрупкости, которое всегда предшествовало неизбежному пробуждению Изуку. На кухне Кацуки поставил чайник. Вскоре металлический свист наполнил небольшое пространство. Он достал две кружки: одну — с изображением Всемогущего, которую Изуку так любил, другую — простую, без рисунка, для себя. Заварил крепкий зелёный чай, как всегда. Потом достал яйца, бекон, овощи. Все движения были отточены, механичны. Каждый завтрак должен был быть идеальным — любая оплошность могла обернуться бедой. Изуку вошёл на кухню, когда аромат жареного бекона уже витал в воздухе. Его шаги были бесшумными, и Кацуки вздрогнул, почувствовав лёгкое прикосновение к своему плечу. — Ты уже встал? — голос Изуку был ещё сонным, но в нём уже звучали привычные нотки властности. — Да, Изуку. Завтрак почти готов, — Кацуки не повернулся, его взгляд был прикован к сковороде. Он чувствовал, как напрягается каждый мускул его тела. — Хорошо. Что у нас сегодня? — Яичница с беконом, овощной салат, тосты. И твой любимый зелёный чай. Кацуки поставил перед ним тарелку, затем свою и сел напротив, стараясь не смотреть Изуку в глаза. Изуку взял вилку, покрутил её в пальцах и неторопливо приступил к еде. Кацуки наблюдал за ним краем глаза. Каждый кусочек, отправленный в рот, казался ему взвешенным, оценённым. — Вкусно, — спустя несколько минут произнёс Изуку. Это было редкостью. Похвала. Короткая, сдержанная, но всё же похвала. Лёгкое облегчение разлилось по груди Кацуки. — Спасибо, Изуку, — тихо ответил он, опуская глаза. — Что у тебя на сегодня? — Изуку отпил чай. — У меня… — Кацуки запнулся. Он забыл. Не посмотрел расписание. Паника сжала горло. Глаза Изуку сузились. Он поставил кружку на стол — звук вышел резким, оглушающим в утренней тишине. — Ты не знаешь? — Я… я забыл проверить. Прости, Изуку. Я сейчас посмотрю… Кацуки попытался встать, но Изуку резким движением схватил его за запястье. — Сиди. Ты забыл, Каччан? Он сжал руку сильнее. Боль пронзила запястье, но Кацуки даже не вскрикнул — лишь посмотрел на их сцепленные руки, потом на лицо Изуку. В нём не было сочувствия — только холодная ярость, медленно разгорающаяся в глубине глаз. — Я виноват. Я больше так не буду, — произнёс Кацуки, как заученную мантру. — Виноват? И что ты с этим сделаешь? Изуку отпустил его руку, но взгляда не отвёл. Кацуки опустил голову. Он знал, что последует. — Я… я сделаю всё, что ты скажешь. — Всё? — Изуку встал, обошёл стол и остановился прямо перед ним. Его тень накрыла Кацуки. — Мне не нравится, когда мои слова не имеют веса. Я ненавижу неуважение. Тело Кацуки задрожало. — Встань на колени. Он медленно опустился на холодный пол, уставившись на носки ботинок Изуку. — Подними голову. Изуку наклонился слишком близко. Кацуки подчинился, их взгляды встретились. Удар был резким. Голова дёрнулась в сторону, во рту появился металлический привкус. Он прикусил язык, сдерживая стон. — Открой рот. Кацуки повиновался. Его губы дрожали. Изуку медленно расстегнул ширинку своих брюк. Кацуки не отводил взгляда, его глаза были расширены от ужаса и покорности. Член Изуку медленно выскользнул наружу. Он был твердым, набухшим, пульсирующим. — Сделай мне хорошо, Каччан. И помни, что будет, если ты сделаешь плохо, — Изуку схватил Кацуки за волосы, наклоняя его голову вниз. Кацуки нежно обхватил член губами, его язык коснулся головки. Он начал медленно двигаться, всасывая, вылизывая, стараясь угодить. Он чувствовал, как член Изуку пульсирует у него во рту. Ему было противно, но страх был сильнее. Он знал, что должен сделать это идеально. Любая ошибка, любая неловкость, и Изуку будет еще злее.  Изуку издал низкий стон, его пальцы в волосах Кацуки сжались сильнее. Кацуки продолжал, его рот работал, вытягивая, облизывая, всасывая. Он слышал влажные шлепки, звук, который он так хорошо знал. Его щеки болели от напряжения, челюсти сводило. — Вот так, Каччан. Умница, — голос Изуку был хриплым, довольным. Он двигал бедрами, глубже проникая в рот Кацуки. Кацуки чувствовал, как его горло сдавливает. Он еле сдерживал рвотные позывы. Вкус спермы уже начинал ощущаться на языке. Он знал, что Изуку кончит ему в рот. И проглотить все это было частью наказания. Изуку резко выдохнул, его тело напряглось. Кацуки почувствовал, как горячая жидкость хлынула ему в рот. Он послушно глотнул, стараясь не подавиться. Он чувствовал, как сперма стекает по его горлу, оставляя горьковатый привкус.  Изуку отпустил его волосы. Кацуки отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его глаза были наполнены унижением и болью. — Теперь ты помнишь, что будет, если ты забудешь, Каччан? — Изуку застегнул брюки, его лицо было спокойным, как будто ничего не произошло. Кацуки кивнул, его голос дрожал.  — Помню, Изуку. — Хорошо. А теперь иди и проверь мое расписание. И сделай это быстро, — Изуку отвернулся, направляясь в гостиную. Кацуки остался на коленях еще несколько секунд, его тело дрожало. Затем он медленно поднялся, его ноги были ватными. Он поплелся к ноутбуку, чтобы проверить расписание Изуку, его щека горела, а во рту оставался привкус спермы. *** Жизнь Кацуки превратилась в бесконечную череду подчинения и страха. Он стал тенью себя прежнего. Его когда-то яркие глаза потускнели, а улыбка исчезла. Он жил в постоянном ожидании следующего наказания, следующего взрыва гнева Изуку. Изуку мог быть нежным, ласковым, даже заботливым. Он мог принести Кацуки цветы, приготовить ужин, обнять его, шептать слова любви. А потом, в одно мгновение, его настроение менялось. Любое незначительное промедление, любой неверный взгляд, любое слово, которое Изуку мог истолковать как неповиновение, приводили к вспышке ярости. Как-то раз Кацуки забыл купить любимый сорт чая Изуку. Он понял это, когда Изуку уже сидел за столом, ожидая свою утреннюю кружку. — Каччан, где мой чай? — голос Изуку был ровным, но в нем уже слышалась зловещая нотка. Кацуки замер. Он почувствовал, как холодный пот стекает по его спине. — Я… я забыл купить, Изуку. Прости. Я сейчас же пойду в магазин, — Кацуки попытался выйти из кухни. — Стой, — Изуку встал. Его глаза были темными, как грозовые тучи. — Ты забыл? Снова? Ты совсем меня не слушаешь, Кацуки. Ты совсем меня не ценишь.  — Это не так, Изуку. Я просто… — Кацуки попытался оправдаться, но Изуку уже был рядом. — Ты просто ничтожество, — Изуку резко схватил Кацуки за волосы и потащил его в гостиную. Он бросил его на диван. — Ты должен научиться слушаться меня, Каччан. Должен понять, что я всегда прав. — Изуку схватил с журнального столика тяжелую книгу. Кацуки зажмурился, его сердце бешено колотилось. Он знал, что будет. Изуку ударил его книгой по голове. Удар был сильным, оглушающим. Кацуки застонал, его голова откинулась назад. Кровь потекла по его виску. — Это тебе за непослушание. Это тебе за то, что ты меня не ценишь, — Изуку продолжал бить его книгой. Кацуки пытался закрыть лицо руками, но Изуку был сильнее. Каждый удар был острой болью. Кацуки чувствовал, как его тело покрывается синяками. Он плакал, его слезы смешивались с кровью. Наконец, Изуку остановился. Он тяжело дышал, его лицо было искажено яростью. — Ты понял, Каччан? Что бывает, если ты меня не послушаешь? — Изуку отбросил книгу в сторону. Кацуки кивнул, его тело дрожало. Он не мог говорить. — Отлично. А теперь иди и принеси мне мой чай. И не вздумай вернуться без него, — Изуку отвернулся, направляясь в спальню. Кацуки медленно поднялся. Его голова кружилась, перед глазами плыло. Он чувствовал, как боль пронзает каждую клеточку его тела. Но он знал, что должен идти. Он должен принести Изуку его чай. Он вышел из квартиры, его шаги были неуверенными. Он шел по улице, не обращая внимания на прохожих. Его взгляд был пустым. Он чувствовал себя сломанным, опустошенным. В магазине он купил чай, затем вернулся домой. Изуку уже ждал его. — Долго же ты, Каччан. Я уже думал, что ты сбежал, — Изуку взял пакет из его рук. — Нет, Изуку. Я не сбегу, — Кацуки произнес эти слова тихо, но твердо. Он знал, что это правда. Он не мог сбежать. Он был в ловушке. Изуку посмотрел на него, его взгляд был пронзительным.  — Хорошо. А теперь иди и сделай мне чай.  Кацуки пошел на кухню, его тело ныло от боли. Он сделал чай, затем принес его Изуку. Изуку сидел на диване, его лицо было спокойным. Он отпил чай, затем посмотрел на Кацуки. — Ты знаешь, Каччан, я люблю тебя. И я делаю это все только потому, что люблю тебя. Я хочу, чтобы ты был идеальным. Для меня, — Изуку произнес эти слова, его голос был мягким, почти ласковым. Кацуки смотрел на него, его сердце сжалось. Он знал, что это ложь. Это не любовь. Это контроль. Это насилие. Но он не мог ничего сказать. Он просто кивнул, его глаза были пустыми. *** Каждый прожитый день был копией предыдущего, пропитанной тревогой и безразличием к себе. Кацуки старался быть идеальным. Он готовил, убирал, следил за всеми мелочами, чтобы у Изуку не было повода для гнева. Но повод всегда находился.  Однажды вечером, когда Изуку вернулся домой, он был особенно раздражен. Его планы на день сорвались, и он искал, на ком бы выместить свою злость. Кацуки, как всегда, оказался под рукой. — Каччан, почему в доме так грязно? — Изуку вошел в гостиную, его глаза скользнули по полу. Кацуки посмотрел на пол. Он только что убрался. Все было чисто. — Изуку, я только что убирал. Здесь чисто, — Кацуки произнес это осторожно, стараясь не вызвать гнев. — Чисто? Ты называешь это чистым? Ты что, слепой, Каччан? Посмотри на этот беспорядок! — Изуку указал на невидимую пылинку на полу. Кацуки вздохнул. Он знал, что это бесполезно. — Прости, Изуку. Я сейчас все уберу, — Кацуки взял тряпку и начал протирать пол, который и так был чистым. Изуку стоял над ним, скрестив руки на груди. Его взгляд был холодным, оценивающим. — Ты такой медленный, Каччан. Такой бесполезный. Ты даже пол нормально убрать не можешь, — Изуку пнул его ногой в бок. Кацуки вскрикнул от боли, он упал на пол. — Вставай. И продолжай убирать. И не вздумай снова упасть. Иначе будет хуже, — Изуку приказал. Кацуки поднялся, его тело ныло. Он продолжал убирать, его движения были медленными, неловкими. — Ты знаешь, Каччан, я думаю, тебе нужно напомнить, кто здесь главный, — Изуку схватил его за волосы, потащил в спальню. Кацуки знал, что будет. Он пытался сопротивляться, но его силы были на исходе. Изуку потащил Кацуки в спальню. Он бросил его на кровать, которая прогнулась под его весом. Кацуки попытался отползти, но Изуку уже был над ним. — Куда это ты собрался, Каччан? Думаешь, я позволю тебе убежать? — Изуку схватил его за ноги, раздвигая их. Кацуки забился, его руки пытались оттолкнуть Изуку, но тот был слишком силен. — Не надо, Изуку. Пожалуйста, не надо, — он умолял, но его слова тонули в шуме собственного учащенного дыхания. — Надо, Каччан. Ты должен понять, кто здесь главный. Ты должен понять, что ты мой. Мой, и ничей больше, — Изуку разорвал рубашку Кацуки, пуговицы разлетелись по комнате. Он жадно смотрел на его тело, его глаза горели. Изуку поцеловал его. Жестко, грубо, его язык проник в рот Кацуки, исследуя, принуждая. Кацуки попытался отвернуться, но Изуку крепко держал его за подбородок. Он чувствовал, как губы Изуку двигаются по его шее, оставляя красные следы. Его руки блуждали по телу Кацуки, сжимая, лаская, причиняя боль. — Ты такой красивый, Каччан. Такой аппетитный, — Изуку шептал ему на ухо, его голос был низким, хриплым. Кацуки чувствовал, как его брюки стягивают. Холодный воздух коснулся его кожи, заставляя его поежиться. Он лежал на кровати, совершенно голый, уязвимый. Изуку снял с себя одежду, его глаза не отрывались от Кацуки. Его член уже стоял, твердый, напряженный. — Ты будешь кричать мое имя, Каччан. Ты будешь умолять меня, — Изуку лег на него сверху, его вес придавил Кацуки к матрасу. Кацуки почувствовал, как член Изуку упирается в его вход. Он застонал. — Что, больно? Скоро будет еще больнее, — Изуку усмехнулся. Он медленно начал входить. Кацуки сжал зубы, пытаясь сдержать крик. Боль была острой, жгучей. Он чувствовал, как его тело разрывается. — Расслабься, Каччан. Это будет быстрее, если ты расслабишься, — Изуку шепнул ему на ухо, но его слова были лишены сочувствия. Кацуки не мог расслабиться. Он был напряжен, как струна. Его тело дрожало. Слезы текли по его вискам, пропитывая подушку. Изуку начал двигаться. Медленно, затем быстрее. Его бедра толкались, его член глубоко проникал в Кацуки. Кацуки чувствовал, как его тело натягивается, растягивается. Он слышал влажные шлепки, звук их тел, соприкасающихся в этом ужасном танце. — Ты чувствуешь, как я в тебе? Ты мой, — Изуку рычал, его голос был полон животной страсти. Кацуки закрыл глаза. Он пытался уйти куда-нибудь в себя, в самые темные уголки своего разума, где не было боли, не было унижения. Но это было невозможно. Каждое движение Изуку возвращало его к реальности. Изуку схватил его за бедра, поднимая их выше, углубляя проникновение. Кацуки закричал. — Кричи, Каччан. Кричи для меня, — Изуку усмехнулся. Он двигался быстрее, его дыхание было тяжелым, прерывистым. Кацуки чувствовал, как его тело начинает сводить судорогами. Он был на грани. Изуку резко выдохнул, его тело напряглось. Он кончил, его сперма хлынула глубоко внутрь Кацуки. Кацуки почувствовал горячую жидкость, заполняющую его. Изуку тяжело дышал, его голова упала на плечо Кацуки. Он оставался внутри него еще несколько минут, затем медленно выскользнул. Кацуки почувствовал, как сперма вытекает из него, смешиваясь с кровью. Изуку поднялся, его взгляд был затуманен удовлетворением. Он посмотрел на Кацуки, который лежал на кровати, свернувшись калачиком, его тело дрожало. — Ты был хорош, Каччан. Очень послушным, — Изуку погладил его по голове, его прикосновение было неожиданно нежным. Затем он встал, направился в ванную, оставив Кацуки одного в темноте. Кацуки лежал, его тело ныло, его душа болела. Он чувствовал себя пустым, опустошенным. Он хотел исчезнуть, раствориться в воздухе. Но он не мог. Он был здесь, в этом аду, из которого не было выхода. *** На следующий день Изуку был как ни в чем не бывало. Он проснулся, как будто ничего не произошло. Его настроение было приподнятым. Кацуки, с другой стороны, чувствовал себя разбитым. Его тело болело, его глаза были опухшими от слез. — Доброе утро, Каччан. Ты уже приготовил завтрак? — Изуку вошел на кухню, его голос был легким, беззаботным. Кацуки кивнул. Он не мог говорить. Его горло было сжато. — Что с тобой, Каччан? Ты выглядишь бледным. Не выспался? — Изуку подошел к нему, его рука легла на лоб Кацуки. Его прикосновение было прохладным, почти заботливым. Кацуки отшатнулся. — Все в порядке, Изуку. Просто голова немного болит, — он солгал, стараясь выглядеть как можно более естественно. — Правда? Может, тебе стоит отдохнуть сегодня? Я могу сам приготовить завтрак, — Изуку улыбнулся. Его улыбка была теплой, искренней. Такой, какой она была в самом начале их отношений. Кацуки смотрел на него, не понимая. Как он мог быть таким? Как он мог быть таким жестоким, а потом таким нежным? — Нет, Изуку. Я сам. Все в порядке, — Кацуки отвернулся, чтобы скрыть свое лицо. Он не хотел, чтобы Изуку видел его боль. Изуку пожал плечами.  — Как хочешь. Но если тебе станет плохо, скажи мне. Я всегда рядом. Эти слова пронзили Кацуки насквозь. Он всегда рядом. Рядом, чтобы причинять боль. Рядом, чтобы унижать. Рядом, чтобы разрушать его. *** Время шло. Кацуки перестал сопротивляться. Он стал покорным, молчаливым. Его глаза смотрели в пустоту. Он выполнял все указания Изуку, не задавая вопросов. Он стал идеальной марионеткой. Изуку, казалось, был доволен. Он все реже поднимал руку на Кацуки, все реже унижал его. Он был спокоен, уверен в своей власти. Однажды, когда Изуку был на работе, Кацуки сидел на кухне, тупо глядя в окно. Солнце светило ярко, птицы пели. Жизнь за пределами этой квартиры продолжалась. Но для Кацуки она остановилась. Он встал, подошел к зеркалу. Его отражение было чужим. Худое лицо, синяки под глазами, потухший взгляд. Он не узнавал себя. Внезапно, его взгляд упал на кухонный нож, лежащий на столе. Острый, блестящий. Он взял его в руки. Холод металла коснулся его пальцев. Он смотрел на нож, затем на свое отражение. На мгновение, в его глазах вспыхнула искра. Искра отчаяния, но и... решимости.        Изуку вернулся домой поздно вечером. Он вошел в квартиру, его взгляд скользнул по прихожей. Было тихо. Слишком тихо. — Каччан? Ты здесь? — Изуку позвал его. Тишина. Изуку нахмурился. Он направился в гостиную, затем на кухню. На столе лежала записка. Почерк Кацуки. Дрожащий, неровный. «Изуку. Прости меня, если можешь. Я больше не выдерживаю. Я слишком долго пытался быть тем, кем ты хотел меня видеть, и потерял себя. Я не умею жить так, как ты называешь любовью. Я не могу быть твоим. Прощай.» Изуку схватил записку, его глаза пробежали по строчкам. Он почувствовал, как его сердце сжимается. Нет. Этого не может быть. Он бросился в спальню. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее. Кацуки лежал на кровати. Его глаза были закрыты. Рядом с ним лежал нож. Кровь растеклась по простыням, окрашивая их в темно-красный цвет. Изуку замер. Его взгляд был прикован к неподвижному телу Кацуки. Нет. Нет. Нет! — Каччан? Каччан! — Изуку бросился к нему, его голос был полон отчаяния. Он схватил его за руку. Холодная. Мертвая. — Что ты наделал, Каччан? Что ты наделал? — Изуку прижал его к себе, его слезы текли по лицу Кацуки. Он не мог поверить. Он не мог принять это. Каччан. Его Каччан. Мертв. Изуку сидел на кровати, обнимая безжизненное тело Кацуки. Его мир рухнул. Он потерял его. Он потерял того, кого он считал своим. Того, кого он любил. Своей извращенной, больной любовью. Он смотрел на лицо Кацуки. Спокойное. Умиротворенное. Впервые за долгое время Кацуки выглядел свободным. Свободным от страха, от боли, от него. Изуку прижал Кацуки к себе еще крепче. Его слезы текли ручьем. Он чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. Он был один. Совершенно один. В квартире, наполненной призраками их больных отношений, их боли, их страданий. Тишина. Теперь тишина была абсолютной. И она была невыносимой.