Ты блять наступил на меня?

– Блять, ты серьезно только что на меня наступил? – Прошипел Кевин, сквозь зубы. Голос был хриплым от ярости и внезапной боли, пронзившей грудную клетку. Он чувствовал, как тяжелый ботинок все сильнее впивается в его грудь, подошва безжалостно продавливает ткань футболки и плоть, выжимая воздух и оставляя тупое, унизительное давление. – Ты сам просил показать характер. – Почти смакуя каждое слово, отозвался Аарон. В его низком голосе гудела темная, довольная нота. Не дожидаясь ответа, он резко толкнул ногой, отшвырнув тело брюнета к холодной стене сзади. Пока Дэй, оглушенный, приходил в себя, пытаясь вдохнуть, Аарон опустился на корточки. Его пальцы впились в темные волосы Кевина, судорожно сжали и дернули, заставляя запрокинуть голову. Взгляд их встретился — в одном яростная искра, в другом — бездонная, хищная тьма. Аарон налетел поцелуем, не прося, а беря. Губы его были жестки и требовательны, зубы кусали до боли, до медного привкуса крови, пока Кевин не застонал — не то от злости, не то от зарождающегося азарта. А потом Аарон опустился на его шею, и резкий, жгучий укус обжег кожу, оставляя не просто след, а кровавую метку, обещание синяка. Жестоко, почти отрываясь. – Сука, Аарон! Никаких след-... дов, – вырвалось у Дэя сначала с животной злобой, но фраза оборвалась, превратившись в резкий вдох, когда губы и зубы обидчика поползли вниз, по чувствительной коже груди. Его тело выгнулось против воли — порыв сопротивления утонул в волне острого, постыдного желания. Он закатил глаза, кусая собственную губу, чтобы не выдать весь спектр ощущений: боль, гнев, и эту разрывающую изнутри жажду большего, еще грубее, еще безрассуднее. – Мне похуй, – отрезал Миньярд, его дыхание обжигало влажную кожу. В этих двух словах была вся суть — полное пренебрежение правилами, тотальная власть над моментом и над тем, кто под ним. Он снова налетел поцелуем, уже не скрывая голода, пожирая его протесты, его боль, его ответный огонь, смешивая все в один горький, пьянящий коктейль. Его руки были жесткими тисками, а тело — неодолимой силой, против которой хотелось бороться лишь для того, чтобы ощутить, как ее власть становится абсолютной. Это была не нежность, а захват. Не ласка, а утверждение. И в этой грубой силе таилась опасная, всепоглощающая страсть, заставляющая сердце биться в бешеном ритме. И, конечно, Кевин не ожидал, что все пойдет куда дальше. Блять, он серьезно не мог подумать, что после одного поцелуя, после этого внезапного, словно удар током, прикосновения губами к его коже, руки блондина опустятся ниже — не прося разрешения, а просто утверждая новую территорию. Даже сквозь собственный причитающий, сдавленный тон, сквозь туман паники и неверия, он с болезненной остротой почувствовал, как методично, необратимо Миньярд изменил положение. Вес чужого тела придавил его к холодной, шершавой поверхности кафеля на лестничной клетке, лишив опоры. Мерцающий тусклый свет лампочки где-то под потолком рисовал на стене их сцепленные, искаженные тени. – Пять минут. Комната моя. – Резко кивнул Аарон. Его голос, обычно такой ровный и насмешливый, теперь был низким, сгущенным до металлического оттенка властности. В нем не было места вопросам. Он поднялся, отстранился, и Кевин на мгновение ощутил ледяной прилив воздуха на разгоряченную кожу. Не оглядываясь, абсолютно уверенный в послушании, блондин быстрым, четким шагом удалился, его тяжелые ботинки отстучали по ступеням, звук затих где-то выше. Брюнет замер на месте, прижавшись спиной к стене, пытаясь поймать дыхание, которое срывалось с губ короткими, прерывистыми рывками. Прошло не две секунды, а целая вечность, пока он пытался собрать в кучу рассыпавшиеся осколки мыслей. В висках яростно, пульсирующе стучала кровь, горячая волна стыда и гнева заливала лицо, шею, уши, заставляя кожу пылать. Он ненавидел себя — за дрожь в коленях, за предательское возбуждение, которое жгло низ живота, за эту животную, унизительную отзывчивость на грубость. Сдавленно выругавшись, он поднялся, движения были скованными, чужими. Механически отряхнул белую футболку от четкого серого следа подошвы — метки, штампа происшедшего. И поплелся наверх, неспешно, будто плыл против тяжелого, густого течения, каждый шаг по ступенькам отдавался глухим стуком в его опустошенной голове. * * * Комната встретила их полутьмой и тишиной, нарушаемой лишь далекими звуками города за окном. Воздух здесь пах пылью, старыми книгами и чем-то медицински-чистым, что было неизменным шлейфом Аарона. Свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал на полу и на теле блондина полосатые тени, превращая его в живое воплощение какого-то ритуального существа. – Сука, Миньярд! – Тихо, почти беззвучно застонал Кевин, когда почувствовал, как медик, не терпящий больше промедления, вошёл в него целиком. Это было болезненно, огненно и неумолимо, заполняя все пустоты, физические и ментальные. Пальцы Аарона, сильные, точные, как скальпель, впились в красный бондаж на теле брюнета, не просто держа, а контролируя, направляя. Старые веревки, подаренные когда-то в шутку, теперь стали инструментом и границей. Они туго врезались в кожу на запястьях и торсе, с каждым движением Аарона чуть смещаясь и перетирая ее, возжигая знакомую, притупленно-жгучую боль. Эта боль была странным благословением — якорем в бушующем море ощущений, четкой линией, отделяющей «до» от «теперь», разрешением не думать, а только чувствовать. – Ещё слово — и я рот тебе заткну. – Отозвался блондин прямо у его уха. Его дыхание было горячим, влажным, голос — негромким, но таким плотным, что он, казалось, вибрировал у Кевина в костях. Взявшись за переплетение веревок как за единственные в мире поводья, Аарон начал движение. Сначала это были медленные, почти тягучие толчки, заставляющие прочувствовать каждую микроскопическую перемену, каждую вспышку на грани боли и наслаждения. Но терпение, всегда было его сильной стороной, теперь сменилось голодом. Ритм ускорился, стал жестче, безжалостно механическим и в то же время неистово живым. Звуки их тел, приглушенные стоны Кевина, перерастающие в срывающиеся, хриплые крики, и ровное, тяжелое дыхание Аарона — все смешалось в примитивный, древний саундтрек. Дэй просто увядал, рассыпался на атомы. Он плавился и горел внутри от этого тотального контроля, от ощущения, что его не просто используют, а читают, как открытую книгу, зная, куда нажать, чтобы вырвать нужный звук, как изменить угол, чтобы вызвать новый виток огня. Сопротивление, злость, стыд — все это сгорало в этом костре, оставляя только чистое, животное переживание момента, потерю себя в навязанном, но отчаянно желанном темпе. – Аарон! – Взвыл брюнет, уже на самой острой, невыносимой грани, когда темп стал слишком быстрым, слишком всепоглощающим для его истерзанных нервов. Его крик был полной капитуляцией. И в следующую секунду, в награду или в наказание, он почувствовал на влажной коже шеи горячий, влажный поцелуй — нежный, почти ласковый контраст всей предыдущей жестокости. А следом за ним — легкий, но четкий, предупреждающий укус, заставляющий вздрогнуть. Этот двойной жест — милосердие и напоминание о власти — стал тем последним щелчком, той оторвавшейся опорой. Кевина сбросило в пучину блаженства, тихого изнутри и оглушительного для всего тела, волна за волной, стирая все, кроме ощущения свободного падения и тяжести тела Аарона, навалившегося на него сверху, заглушая последние судороги. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только бешеным стуком двух сердец, пытающихся найти общий ритм.