4. «Спасибо, что всегда тут» или вишнёвый скандик.
19 января 2026 г., 22:04
На выходных, когда Джисон уже смирился с мыслью, что проведёт их в полузабытьи между приступами кашля и попытками читать, в дверь врезался отчаянный стук.
— Хани! Открывай, это я! Экстренно!
Голос Минхо за дверью был таким же громким и неотложным, как если бы он нёс весть о конце света. Джисон, который как раз сидел на полу, сортируя лепестки по степени «окровавленности», вздрогнул, судорожно сгрёб всё в коробку и задвинул её под кровать. Он натянул на себя свитер с высоким воротником (всегда полезно) и, сделав глубокий, ровный вдох, пошёл открывать.
На пороге стоял Минхо. Растрёпанный, с сияющими глазами и двумя огромными пакетами в руках. От него веяло холодом улицы и невероятной энергией.
— Не спрашивай, — заявил он, вваливаясь внутрь и сбрасывая кроссовки без развязывания. — У меня случилась творческая катастрофа. Апокалипсис. Полный крах.
— Что... что случилось? — спросил Джисон, закрывая дверь. Сердце у него почему-то забилось чаще. От неожиданности. Только от неожиданности.
— Конфеты! — торжественно провозгласил Минхо, швыряя пакеты на кухонный стол. — Закончились все Scandic с вишней в радиусе трёх станций метро! Понимаешь масштаб трагедии? Как я могу работать над новым треком без вишнёвых конфет? Это же база творческого процесса!
Джисон не мог сдержать улыбку. Настоящей, не вымученной улыбки. Такой идиотский, такой минховский повод для «экстренного» визита.
— И что, ты оббежал все магазины? — спросил он, подходя к столу.
— Оббежал! — Минхо уже выгружал из пакетов сокровища: пачки других конфет, два вида чипсов, банки с газировкой странных цветов, и наконец, с триумфом — одну-единственную, последнюю пачку Scandic «Wild Cherry». — Это всё, что осталось от цивилизации. И я решил, что делиться таким трофеем нужно только с лучшим другом. Чтобы скрасить его ужасно скучные выходные с книгами.
Он бросил пачку Джисону, и тот поймал её на автомате. Пластик был холодным.
— А остальное... — Минхо развёл руками, оглядывая свой «трофей». — Это для поднятия настроения. И для мозгового штурма. Ты же поможешь? У меня там припев никак не складывается.
Он сказал это так просто, с такой уверенностью, что Джисон будет ему помогать. Что его мир — книги, тишина и тайная боль — снова и снова отступает перед бурей по имени Ли Минхо.
И странное дело — боль и правда отступила. На время. Пока они раскидывали по комнате чипсы, пока Минхо, развалившись на его незаправленной кровати, напевал обрывки мелодий и спорил сам с собой о рифме, пока Джисон сидел на полу, прислонившись к шкафу, и слушал — в груди было тихо. Тихо и тепло. Никаких корней, никаких бутонов. Только знакомое, сладкое и мучительное чувство полной принадлежности этому моменту, этому человеку.
— Эй, Хани, — внезапно сказал Минхо, замолчав. Он смотрел в потолок. — Спасибо, что всегда тут.
Джисон замер. Съестное колотилось где-то в горле.
— Я... я же ничего не сделал.
— Именно это и ценно, — Минхо повернул голову и посмотрел на него. Его взгляд был не таким ярким, как обычно, а каким-то... спокойным, оценивающим.
— Ты просто тут. Ты не лезешь с дурацкими советами. Не пытаешься меня развеселить, когда мне не до смеха. Ты просто... есть. Как эта комната. Знаешь, в ней всегда пахнет книгами и чем-то уютным. И вишневыми конфетами, теперь точно.
Он улыбнулся, и Джисон почувствовал, как что-то щемяще-нежное сжимает ему сердце. Не болезненно. По-другому. Так, что хотелось либо засмеяться, либо заплакать от несправедливости всего мира.
— Глупости, — пробормотал он, отводя глаза.
— Сам ты глупость, — беззлобно парировал Минхо. — Ладно, хватит нежничать. Помогай думать! «Твои глаза как...» как что? Не «ночное небо», это банально.
И они снова погрузились в бессмысленный и прекрасный разговор о ничем. И Джисон ловил этот момент, как утопающий — соломинку. Закрывал глаза и впитывал звук его голоса, его смех, хруст чипсов, шуршание обёрток. Он мысленно раскладывал это по полочкам памяти, создавая новый, чистый цветок для своей коллекции. Цветок без крови. Цветок с ароматом вишнёвой карамели, глупых рифм и простого присутствия.
Он знал, что когда Минхо уйдёт, болезнь вернётся. Что корни в его груди лишь на время притихли, обманутые этой вспышкой нормальности. Но пока что здесь, в этой комнате, заваленной хламом и едой, ему было хорошо. Почти счастливо.
И в этой теплой, хрупкой иллюзии он позволил себе забыть, что счастливым ему суждено быть только в коротких промежутках между кашлем.
