Любить тебя — значит дышать ромашками

Минхо застыл. Мир сузился до этой точки: холодное тело, море лепестков, этот цветок на губах. В голове что-то сломалось с тихим, звенящим хрустом. Он не кричал. Он не плакал. Он просто сидел на коленях в лепестках любимых своих цветов и смотрел на лучшего друга, пытаясь понять, как так вышло, что он прозевал всю эту тихую, смертельную катастрофу. Тело Джисона было уже не телом, а оболочкой. Пустой. Мягкой. Жизнь ушла так тихо, что даже воздух в комнате не дрогнул. Она просто... перестала быть. По лицу покатилась одна робкая, полная горечи слеза. За ней сразу же вторая, третья, четвертая…  Минхо не верил, не верил, что всё могло так закончиться. Он поднялся, шатаясь, начал осматривать комнату.  На глаза попался оранжевый корешок, такой знакомый, но… неизвестный. Ли дрожащими руками открыл на первой попавшейся странице и забегал глазами по тексту.

6 ноября. 

Сегодня я… кое-что осознал. Минхо, мой милый, добрый Минхо.  Кажется я влюбился. А любовь… оказалась безответной. 

22 ноября. 

Первый лепесток. Первый лепесток белой ромашки. Я испугался. И причина — мой любимый лучший друг.  Жизнь играет со мной, как с котенком, подстраивая новые шутки. Ведь белая ромашка — любимый цветок Хо. 

23 марта. 

Он подарил мне первый цветок. Мой признак собственной смерти. Я люблю его. Так сильно, что корень всё толще. Он рассказал о девушке — Соён. Надеюсь, он будет счастлив… 

4 апреля. 

Хо принёс целый пакет вкусняшек. И наш любимый Scandic. Так тепло и уютно. 

30 апреля. 

Ханахаки поглотила меня. Больше не будет Хан Джисона. Будет лишь могила усеянная белыми цветками.  Минхо, прошу, будь счастлив. Наверное, я идиот, что не сказал всё тебе, но… ты бы не понял. Прости меня. Я очень тебя люблю.  И снова такая ирония — умереть в любимый месяц Хо. Но знаешь… умирать в мае не жалко.  На этом записи заканчивались, их было много, но всё кончалось на этой.  Этот тёплый майский день принёс сокрушающие рыдания, боль осознания и искреннюю мольбу.  Минхо не знал, сколько провёл на этом полу, полным белых ромашек. Он повторял лишь одну фразу — «Прошу, Хани, останься со мной,» но больше никто его не слышал.  Осознание пришло, как выстрел. Быстро и больно. Все эти ревностные действия, защита мальчика с последней парты, смех без причины, гуляния до поздна. Он любил его. Минхо любил своего мальчика.  **** Похороны прошли на маленьком кладбище на окраине города. Рядом, за низким забором, расстилалось поле диких белых ромашек. Они колыхались на ветру, кивая своими жёлтыми серединками, будто в насмешку, или в знак приветствия. Минхо стоял у свежей могилы, сжимая в кармане тот самый, высушенный бутон с губ Джисона, и думал, что ирония — самая жестокая вещь на свете.  **** «Умирать в мае не жалко,» — как-то в шутку говорил Ли. «Месяц детства, молодости, цветения, и дороги в новое, ещё более тёплое будущее» — Хан тогда громко рассмеялся, соглашаясь, возможно, тогда он уже всё знал.  **** Бардак. Грязные кружки, разбросанная одежда. Он сидел на полу посреди гостиной, спиной к дивану, и смотрел в одну точку. Тишина давила на уши, она была громче любого шума. Он пытался думать о чём-то, о музыке, о проектах, но каждый раз мысль уплывала и разбивалась о ледяную стену осознания: Его больше нет. В горле запершило. Сначала еле-еле. Потом сильнее. Он сделал глоток из стоявшей рядом тёплой воды — не помогло. Приступ кашля накатил внезапно, сухой, резкий, рвущий изнутри. Он наклонился, зажав рот ладонью. Когда всё стихло, он медленно разжал пальцы. На ладони, на фоне бледной кожи, лежал один-единственный лепесток. Не белый. Синий. Такого глубокого, почти чернильного оттенка, будто его выкрасили в ночи и печали. Минхо поднял глаза. Взгляд упал на окно, за которым сиял яркий, живой, майский день. Он посмотрел на синий лепесток. Потом снова на солнце. И тихо, беззвучно рассмеялся. Потому что понимал. Поле ромашек теперь было внутри него. И цвести оно будет до самого конца. **** Прошёл лишь месяц. Минхо так и не нашёл себе места. А горькой приправы добавляли темно-синие ромашки.  Он любит того, кого больше нет. Взаимность невозможна. Он также обречён. Он и не пытается бороться.  И вновь он сидит перед единственной могилой. Что-то нелепо бормочет, по несколько раз повторяя: «я тебя люблю.» Срывает ромашки, кладя на небольшой холмик. И… посреди кладёт большой темно-синий цветок. — Смотри, у нас теперь общее поле. Только твоё поле — в земле, а моё — внутри меня.  ****

3 июня в поле белых ромашек умер Ли Минхо. Никто и не заметил. Так просто и тихо. Навстречу новой судьбе, той, где у белой и синей ромашки будет всё хорошо.