Ремонт по контракту

      Неделя между получением письма и предписанной датой «вселения» растянулась для Фреда в бесформенный, тягучий кошмар. Магазин требовал присутствия, и он механически выполнял функции: отсчитывал галеоны, подписывал накладные, улыбался. Улыбка стала самым тяжёлым трудом, от которого к вечеру сводило скулы.       Джордж наблюдал за ним с молчаливой тревогой, которая раздражала больше любой жалости. Словно он был хрупким артефактом, который вот-вот рассыплется в пыль. Родители звали на ужин. Фред изобретал отговорки. Мысль о том, чтобы видеть их полные надежды и скрытой боли глаза, была невыносима. Мама уже шепталась с Джорджем о «бедной девочке-реставраторе» и о том, что «может, это знак свыше».       Знак свыше. Фред хрипло усмехался, ворочаясь на узкой койке в подсобке магазина, куда он переселился под предлогом ночных инвентаризаций. Ему снились не шутки и не взрывы. Ему снились обломки. Камни, давящие на грудь. Беззвучный крик. И тишина после. Всегда — тишина.       В один из таких вечеров, когда дождь стучал по крыше Косого переулка, он всё же развернул министерское письмо и вчитался в единственную строчку, которую пропустил в первый раз.       Место совместного проживания: Коттедж «Под Липами», дер. Оттери-Сент-Кэчпол.       На обороте была прикреплена небольшая фотография, сделанная, видимо, для кадастра. Невысокий дом из серого камня, темные окна, плющ по стенам. Уединённо. Мрачновато. Ничего общего с Терновником, кишащим жизнью и хаосом.       «Реставратор», — подумал Фред, вновь натыкаясь на это слово. Он представлял себе скучного старика в очках, ковыряющегося в черепках. Адалин Фэйр. Имя звучало холодно и отстранённо, как её работа. Он пытался представить лицо, но воображение рисовало только размытый силуэт и ощущение… тишины. Та самая тишина, которая жила в нём самом, только, возможно, более осознанная и добровольная.       За день до отъезда он зашёл на склад. Среди ящиков с нераспакованными «Уловками для начинающих троллей» и «Запасами праздничного фейерверка» стоял один, задвинутый в самый угол, опечатанный его собственным, давно не использованным воском. На нём было написано: «Нереализованное. Черновики.»       Он сорвал печать. Внутри лежали не изделия, а идеи. Беспорядочные чертежи, схемы, записи, сделанные его же рукой, но другой, прежней. «Летающие ботинки с подогревом», «Самозавязывающиеся шнурки с характером», «Чайник, который свистит мелодию из мюзиклов»… Бред. Весёлый, беззаботный, гениальный в своей глупости бред.       Рука сама потянулась к одному из чертежей — эскизу «Свистка, вызывающего только свою половинку». Идея для близнецов. Он скомкал листок и швырнул его обратно в ящик. Боль, тупая и знакомая, пульсировала в виске. Он не был больше «половинкой» в том смысле, в котором придумывал это. Он был целым неудачным экземпляром.       Он захлопнул крышку ящика. Забрать с собой не решился. Пусть пылится.       Тем временем, в своей лондонской квартире-мастерской, Адалин совершала свои приготовления. Они не были похожи на сборы. Скорее, на ритуал упаковывания одной жизни в коробки.       Её жилище напоминало лаборантскую при музее. Полки с аккуратно разложенными инструментами: тонкие резцы, кисти из колонкового волоса, ампулы с растворами для консервации. Стол, заваленный осколками керамики с нанесёнными на них номерами. На стене — увеличенная фотография фасада полуразрушенной аббатской усыпальницы, её текущий проект.       Здесь не было ничего лишнего. Ни мягких диванов, ни картин, ни безделушек. Была работа. Она была её щитом, её коконом и её наказанием одновременно.       Собирая в небольшой чемодан необходимый минимум одежды и профессиональный несессер, она наткнулась на плоскую шкатулку из тёмного дерева. Рука замерла. Открывать не стала. Внутри лежала фотография. И прядь светлых, соломенного цвета волос, перевязанная чёрной лентой. Эндрю. Брат.       «Реставратор», — мысленно произнесла она, глядя на свои белые, изящные пальцы с тонкими шрамами от осколков и щепок. Она чинила камни, потому что не могла починить самую важную вещь. Государство же, в своей слепой магической логике, решило, что раз она умеет латать развалины, то справится и с другой человеческой руиной. С Фредом Уизли. Тем самым, чья история долетала до неё обрывками даже в её уединении: «живая легенда», «весёлый близнец», «чудом выживший».       Она представила его себе. Не конкретные черты, а энергию. Шум. Яркую, режущую глаз вспышку цвета в её монохромном мире. От одной этой мысли её «тень вейлы» сжалась внутри, как от громкого звука. Её магия, её чувствительность, привыкшая к тихим голосам мёртвых камней, как отреагирует на этот живой, взрывной, болезненный источник хаоса?       В ночь перед отъездом она не спала. Стояла у окна, глядя на спящий город. Лёгкое прикосновение пальцев к рёбрам, к месту, где под тканью халата скрывался опалённый феникс, стало навязчивым жестом. Клетка. Она отправлялась в новую клетку, построенную из закона и добрых намерений. И её сокамерником будет человек, для которого клетки, казалось, должны были быть неведомы.       Она задавалась не вопросом «каким он будет». Её мучил другой: «Какой гул, какую боль он издаёт? И выдержу ли я это, не рассыпавшись?»       Утром, застегнув последнюю пуговицу на своём самом тёмном, самом не имеющем фасона платье, Адалин Фэйр взглянула на своё отражение. Бледное лицо, тёмные волосы, убранные в безупречную тугую косу. Статуарное спокойствие. Ничто не выдавало внутреннего вихря. Она погасила свет в мастерской, взяла свой единственный чемодан и вышла, щёлкнув замком.       Два поезда тронулись с разных станций, увозя их навстречу общей точке на карте. Две истории боли, замкнутые в себе, приготовились к столкновению. Первая встреча была уже не письмом, не фотографией дома. Она была неизбежностью, висящей в воздухе, как запах грозы перед ливнем.