Терапевты ханахаки не лечат

Очередной приступ случился в гримёрке. Марк, обхватив руками колени, сидел на диване, и его тело прошибала крупная дрожь. Петь дуэтом с Паршутой каждый раз становилось сложнее: цветы разрастались всё гуще и гуще, и приходилось прикладывать немалое усилие, чтобы не заходиться всякий раз в сильнейшем кашле и не прерывать концерт кровавыми лепестками. Вот и сегодня на песне "Маяковский" он почувствовал, как горло буквально раздирало шипами. К глазам подкатили слёзы, и он, чтобы фанаты не увидели, уткнулся лицом в плечо Паршуты на финале песни. Марк искренне надеялся, что ни поклонники, ни Юля не заметят его состояния, но последняя, кажется, знала его СЛИШКОМ хорошо. Именно поэтому сразу после концерта она стремительно шла к нему в гримёрку, чтобы получить ответы на все интересующие её вопросы. А их накопилось немало. Юля сразу заметила перемены в поведении друга, и её это очень беспокоило. Коллеги по цеху смотрели на неё печально, но никто не мог объяснить, что, пытаясь помочь Тишману, она делает ему только хуже. Что, обнимая его, целуя по привычке в щёчку, она делает только хуже. Что, рассказывая своему лучшему другу про очередного кавалера, она делает ТОЛЬКО ХУЖЕ. Он лежал на полу у дивана, свернувшись в клубок, и его сильно лихорадило. - Марк! При виде Юли Тишман дёрнулся и тут же зашёлся в сильном кашле. - Юля... - прохрипел, поднимаясь на дрожащих руках. Паршута рухнула на колени рядом с ним, обхватив его лицо ладонями, и заглянула ему в глаза. - Скоро… пройдёт, — прохрипел он, пытаясь улыбнуться, и эта гримаса боли была страшнее любого крика. — Просто… дурно… - Господи, да ты же весь горишь! Марик, родной, я сейчас, я скорую вызову, потерпи, пожалуйста, чуть-чуть, - дрожащей рукой артистка попыталась разблокировать свой телефон и набрать номер службы спасения. Другой рукой она придерживала Тишмана за торс, позволив ему уткнуться лицом в её шею. Пальцы не слушались, она трижды промахнулась по кнопкам, прежде чем набрать номер. Прижимая трубку к уху плечом, она дрожащими пальцами пыталась расстегнуть верхние пуговицы на его концертной рубашке. - Н-не надо... скорую, - прохрипел Тишман, и из его рта разлетелись кровавые лепестки. От этой картины Юля испуганно ахнула, но быстро взяла себя в руки. — Дыши, — командовала она, но её голос дрожал. — Смотри на меня и дыши. Глубоко. Вот так. Она гладила его по лбу, по щекам, стирая капельки пота и крови. Её мозг отказывался понимать происходящее. Она знала о ханахаки лишь понаслышке, что это болезнь "неразделённой любви", что у неё есть разные стадии протекания. И, судя по состоянию Марка, эта болезнь была в запущенном состоянии. Кого же так безответно любил Марк? — Служба спасения, слушаю вас, — раздался голос в трубке. — Скорая! Нужна скорая! — она выпалила адрес, сбиваясь, повторяя его дважды. — Мужчина, 46 лет, ему плохо, он кашляет… кашляет цветами... Кажется, у него ханахаки. Пожалуйста, скорее, ему очень плохо! Пауза на другом конце провода. Потом спокойный, деловитый вопрос: — Есть ли сознание? Дышит? — Да, дышит, но тяжело! — она прижалась своим лбом к его, ловя его прерывистое, свистящее дыхание. - Бригада выезжает. Ожидайте. Юля сбросила звонок и откинула телефон в сторону, не заботясь о том, что может разбить экран. Прямо сейчас её лучшего друга, её опору и поддержку скручивало от очередного спазма. Вены на его висках набухли, капилляры в глазах лопнули, и в очередном приступе кашля на полу оказался кровавый нераскрывшийся розовый бутон. - Марк, смотри на меня. Смотри в мои глаза. Пожалуйста. Врачи уже едут. Он медленно, с невероятным усилием поднял руку и дотронулся до её щеки. Его пальцы были холодными. — Прости меня... Я должен был сказать... — хрипло выдохнул он, поглаживая большим пальцем её скулы. — Тшш, не трать силы! — она прижалась к его ладони щекой. — Тебе не за что извиняться. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо! Она повторяла это как мантру, глядя в его потухающие глаза. Он попытался улыбнуться. Не знал, получилось ли. Губы не слушались. Юля закрыла глаза и прижалась нежным, почти невесомым поцелуем к его губам. Её губы были тёплыми, влажными от слёз, слегка дрожащими. Его — холодными, безжизненными, слабо отдаваясь эхом на прикосновение. Она оторвалась, чтобы вздохнуть, и её дыхание вырвалось сдавленным стоном. Потом снова прижалась, уже сильнее, отчаяннее, будто пыталась вдохнуть в него жизнь. Оторвавшись от его губ, она прошептала: - Я люблю тебя. Ладонь, которой он касался её лица, медленно сползла. Он обмяк на её руках. — Нет. Нет-нет-нет-нет! Очнись! Слышишь меня? Марк! Она прижала ладонь к его груди, туда, где должно биться сердце. Тишина. Не полная, нет. В ушах звенело от напряжения. За окном проехала машина. Но из-под её ладони не доносилось ничего. Только холод, медленно проступающий сквозь ткань рубашки. Или… Секунду спустя ей почудилось. Едва уловимый толчок. Она вжала ладонь сильнее. Это же сердцебиение, да? Или просто её собственные сосуды, бешено пульсирующие в кончиках пальцев, её обманывали? За дверью донёсся звук шагов, раздался стук. Дверь приоткрылась, и в комнату вошли двое мужчин. Тот, что постарше, достал фонарик, приподнял веко, щёлкнул выключателем. Зрачок не дрогнул. Он молча кивнул молодому напарнику. Второй подсунул жёсткие спин-борта под спину Тишману и перекатил его на жёсткие носилки. Пуговицы на рубашке расстегнули до конца, а к обнажённой груди начали крепить электроды кардиомонитора. — Пульс? Юля опустошённо смотрела на ровную линию на экране портативного монитора. Линия была прямой. Совершенно прямой. Но в самом её центре, там, дрогнул микроскопический, почти невидимый зубец. Или ей показалось? Они молча застегнули ремни, притянув тело к носилкам. Слишком туго для живого? Или как раз так, чтобы оно не сместилось на поворотах? Подняли носилки синхронным, тренированным движением. В этот момент его рука соскользнула и повисла в воздухе, безжизненно покачиваясь. Паршута ахнула. Медик поправил конечность, уложив её вдоль тела. Дверь машины захлопнулась. Машина включила мигалки, сирену и тронулась с места, оставляя Юлю, одиноко стоящую на тротуаре. Она впивалась взглядом в пустоту, где только что растворились огни скорой помощи. Внутри у неё не было вообще ничего — только оглушительный гул, заглушающий все окружающие звуки. В голове не было мыслей. Были обрывки, острые, как стекло. Вот он отходит в сторону, судорожно открывая бутылку с водой. Кашель мучает всё чаще и чаще. Она говорила ему сходить к терапевту. Но терапевты ханахаки не лечат. «Прости», — он сказал. За что он хотел извиниться? Пряник. Он принёс ей вчера её любимый имбирный пряник. Почему это важно сейчас?! И самый главный вопрос. Со звёздочкой. Её собственная любовь, которую она, возможно, опознала слишком поздно, стала не чувством, а неразрешимым уравнением. Она излечила его? Или не успела? Юлины пальцы сжимали тот самый кровавый бутон. И прямо на её глазах он начал распускаться, а край одного лепестка начал менять цвет. С алеющего он стал прозрачно-розовым...