Me and my man

На город опустился поздний сентябрь. Воздух густой, а небо затянуто серыми облаками. Нам Гю снова провалился в эту странную петлю: сон-пробуждение-сон, пропуская целые куски дня. Солнце где-то там выжигало траву, а ему было плевать. Он лежал на боку, уткнувшись взглядом в окно. Мухи. Тупые, настойчивые, они бились о стекло с тихим, раздражающим стуком. Тык. Тык. Тык. Идеальный саундтрек к его состоянию. Полная безысходность. Дверь скрипнула. Шаги. Су Бон. Но Нам Гю даже бровью не повел, продолжая гипнотизировать самую упрямую муху. Чувствовал, как матрас прогнулся под весом другого тела на краю кровати. Пахло его шампунем и утренним кофе.  Су Бон проследил за его взглядом, тихо фыркнул, подошел к окну и распахнул створку. Прохладная струя ворвалась в комнату, а глупые насекомые, получив свободу, тут же забыли, чего так яростно добивались секунду назад. — Зачем? — тяжело, с хрипотцой выдохнул Нам Гю, и сел, растирая ладонями веки, словно пытаясь стереть эту апатию. — Пусть летят. Нечего им тут биться, — спокойно ответил Су Бон. И тут он подошел. Нагнулся. Его губы, теплые и мягкие, прикоснулись ко лбу Нам Гю, а пальцы бегло, почти нежно, потрепали непослушные волосы. Предательское тепло разлилось по телу, и улыбка, против его воли, появилась на лицо. Маленькая, усталая, но искренняя.  Проклятый рефлекс. Проклятый Су Бон, который знал все его слабости. В ответ сверкнула та самая, ослепительная улыбка, от которой у Нам Гю по-прежнему ёкало сердце. Но она длилась секунду. Су Бон уже поворачивался к шкафу. И улыбка Нам Гю умерла, не успев родиться. — Ты снова на работу? — голос прозвучал чужим, сиплым от сна и накатившей тоски. Су Бон, не оборачиваясь, кивнул, выбирая в чем пойти. — Ага. Вызвали в студию. Что-то срочное. Не жди к вечеру. Студия. Срочное. Не жди. Эти слова, как три гвоздя, вбили что-то тяжёлое и уродливое прямо под рёбра. Нам Гю нахмурился, повалился на подушку и натянул одеяло с головой, создав маленький, душный мирок из собственного раздражения. Опять. Вечно он где-то. Где угодно, только не здесь. Не с ним. Эта мысль разъедала, как яд. «А что, если всё это враньё?» — внезапно, громко пронеслось в голове. «Что, если не в студию? Что, если...» Но когда он откинул одеяло, чтобы выпалить что-то колкое, в комнате уже никого не было. Только приоткрытая дверь и тишина, нарушаемая гулом с улицы. Нам Гю сел, тупо уставившись в пустой проём. В груди бешено било сердце. Сдавленно вздохнув, он упал на спину, закрыв лицо ладонями. Мысли-паразиты пожирали его изнутри. Он нуждался в Су Боне так сильно, что это причиняло физическую боль. Мечтал приковать его к этой кровати, спрятать от всего мира. Но не мог. Оставалось только лежать и следить, как лопасти потолочного вентилятора бессмысленно разрезали липкий сентябрьский воздух. По кругу. Бесконечно. Совсем как он.

***

Пол в доме был холодным под босыми ногами. Нам Гю спускался медленно, словно плыл по болоту. Он подошел к панорамному окну в гостиной, прислонив лоб к прохладному стеклу. Вот она, его серебристая машина. Вот и он сам — подтянутый, собранный, в той самой черной рубашке, которую Нам Гю подарил ему прошлой зимой. Су Бон откинул прядь волос со лба, беззаботным движением открывая дверь водителя. Сердце Нам Гю сжалось. Уходит. Снова уходит. Не думая, он прижал ладонь к стеклу, как бы пытаясь удержать ускользающую фигуру. И в этот момент Су Бон обернулся. Взгляд его нашел Нам Гю в оконном проеме. И он… улыбнулся. Широко, беззаботно, как будто между ними не лежала целая пропасть невысказанного. И помахал рукой, прежде чем сесть в машину. Нам Гю автоматически исказил губы в подобие улыбки и махнул в ответ. Машина тронулась, выехала на дорогу и растворилась. Улыбка тут же исчезла. Рука опустилась. В тишине дома его мысли зазвучали оглушительно громко, навязчиво, как мантра: «Он — мой». Это было не просто чувство. Это был закон вселенной, выжженный у него внутри. Мы — рука об руку. Хоть в ад, хоть обратно. Я люблю его так, как никто не сможет. Потому что он мой. Только мой. Он будто был под проклятием этой любви — такой всепоглощающей, что она оставляла ожоги. Но это было их проклятие. И никому, абсолютно никому не должно было быть до этого дела. Ни посторонним взглядам, ни жалостливым вопросам. Только им двоим в этой вселенной. Только ему и его мужчине.

***

Вечер на кухне был тихим. Шипение масла, стук ножа о разделочную доску — единственные звуки, нарушавшие тишину. Нам Гю стоял у плиты, спиной к столу, где сидел Су Бон, уткнувшись в светящийся экран телефона. Он что-то листал, иногда легкая улыбка касалась его губ — реакция на чужой пост, чужую шутку. На Нам Гю, на его возню с едой, он не смотрел. Это вошло в норму: Нам Гю — у плиты, потому что он «в основном дома», а Су Бон — звезда, вечно занятой, который «просто не умеет». И Нам Гю не был против. Он вообще много чего взял на себя. Стирку, например. Это был его священный ритуал. Он мог часами сидеть на полу в ванной, и смотреть, как крутится барабан. Белье Су Бона взмывало в пену, билось о стенки, исчезало и вновь появлялось. Он стирал все подряд, даже то, что было надето всего пару часов. Чтобы стереть. Чужие духи гримеров, запах кофе с чужой ладони, едва уловимый шлейф незнакомого одеколона. Стирка очищала. Возвращала вещам один-единственный, правильный запах — запах дома, запах чистого белья и… его, Нам Гю. Суп был готов, налит в две глубокие тарелки. Нам Гю разложил его аккуратно, украсив зеленью, как это любил Су Бон. Когда он уже собирался отнести их на стол, его рука на миг замерла, потом скользнула в карман домашних спортивных штанов. Маленький прозрачный зип-пакетик, в нем — белый, мелкий, как пудра, порошок. Не смертельный. Ничего такого. Просто… успокаивающий. Помогающий оставаться дома. Он приоткрыл пакет и, прикрыв ладонью движение, высыпал щепотку в одну из тарелок. Ложка несколько раз мягко прошлась по кругу — и следа не осталось. На лице Нам Гю расцвела улыбка. Та самая, теплая и беззаботная, от которой когда-то Су Бон терял голову. Он поставил тарелки на стол. Су Бон оторвался от телефона, его взгляд на секунду затуманился, прежде чем сфокусироваться на еде. — Спасибо, — голос его звучал тихо, почти хрипло. — Выглядит вкусно. Он взял ложку. Нам Гю сел напротив, подпер подбородок ладонями и стал наблюдать. Он видел каждое движение: как тот осторожно дует на ложку, как медленно проглатывает. Его взгляд выхватывал детали: вены на тонкой кисти руки, слишком резко очерченную линию скулы под кожей, впадины у ключиц, которые раньше были не так заметны. Худее, констатировал он внутри с холодной ясностью. С каждым днем. И это вызывало в нем не жалость, а странное, щемящее чувство обладания. Он становился хрупким. Зависимым. От еды. От заботы. От него. Вдруг Су Бон вздрогнул. Ложка с глухим стуком упала в тарелку. Он вцепился пальцами в виски, глаза зажмурились от внезапной боли. — Всё хорошо? — голос Нам Гю прозвучал ровно, без дрожи. Су Бон медленно выдохнул, проводя ладонью по лицу. — Да… просто… голова. И в глазах иногда мутнеет. В последнее время часто. Наверное, надо к врачу сходить, провериться. Повисла тишина. Густая и тягучая, как сам суп. Нам Гю молчал, лишь сильнее сжал губы. Потом, сделав глубокий, шумный вдох, он протянул руку через стол. Его ладонь легла поверх руки Су Бона — легкая, но властная. — Не надо к врачам, — сказал он мягко. Его пальцы нежно погладили выступающие костяшки. — Это всё от переутомления. Ты слишком много работаешь. Тебе нужно просто побольше отдыхать. Здесь. Дома. Я буду за тобой ухаживать. Он смотрел прямо в глаза Су Бону, в эти любимые, сейчас такие усталые и неясные глаза. Су Бон задержал на нем взгляд, потом слабо кивнул. — Наверное, ты прав… — он отодвинул тарелку, сделав глоток воды из своего стакана. — Можно еще воды? — Конечно. Нам Гю встал, взял его стакан и подошел к раковине. Он открыл кран, и струя хлынула с силой, ударившись о дно стакана, разбрызгиваясь мелкими каплями. Он смотрел, как вода наполняет прозрачный сосуд. В голове, четко и ясно, без тени сомнения, пронеслась мысль — не паника, не мольба, а констатация факта, твердая, как клятва: Он мой. И я сделаю что угодно, чтобы он не ушел. Что угодно. Он долил воду до краев и поставил стакан перед Су Боном. Улыбка на его лице была теперь нежной, полной тихой, всепоглощающей любви.

***

Ночь. Они спали, как всегда, прижавшись друг к другу — Су Бон спиной к его груди, Нам Гю, вжавшись лбом в спину, обвив его рукой. А потом тело в его объятиях вздрогнуло, как от удара током. Су Бон резко дернулся, сел на кровати, положив руки к вискам. Его дыхание было хриплым, рваным, звучало громко в кромешной тишине спальни. Он не кричал, просто тяжело, мучительно ловил ртом воздух. Нам Гю проснулся мгновенно, сердце на секунду ушло в пятки от неожиданности. Но уже через миг оно забилось ровно и спокойно. Он медленно приподнялся, положил ладонь на напряженное, горячее плечо Су Бона. Кожа была влажной от холодного пота. — Опять? — его голос прозвучал сонно, с легкой, заботливой хрипотцой. Су Бон лишь кивнул, не в силах вымолвить слово, давясь воздухом. Это был уже не первый раз. Даже не десятый. Приступы слабости, головокружения, этой душащей боли в висках стали нормой в их жизни. Состояние Су Бона было плачевным. Он похудел еще больше, кожа приобрела неприятный, полупрозрачный оттенок. В конце концов, он сам, испуганный, отказался от работы, взял отпуск. Начальство, взглянув на его изможденное лицо и дрожащие руки, подтвердило отпуск без лишних вопросов — с опаской и легким отвращением. И вот теперь он был здесь. Постоянно. Всегда в пределах досягаемости. Су Бон свесил ноги с кровати, с трудом оторвав ладони от лица. Каждое движение давалось ему с усилием. Он встал, пошатнулся и, шаркая босыми ногами, спустился вниз, на кухню. Тиканье часов на стене громко отдавалось в тишине. Он подошел к раковине, поставил чайник. Рука тянулась к ручке шкафчика, чтобы достать кружку. Его движения были замедленными, будто под водой. И тут сбоку, из темноты, возникла другая рука. Мягко, но неоспоримо, она легла поверх его, отводя в сторону. — Сядь, — сказал Нам Гю, и в его голосе звучала забота, от которой по коже пробегали мурашки. Он одарил его улыбкой — обеспокоенной, любящей. — Я всё сам сделаю. Су Бон едва заметно улыбнулся в ответ — жалкая попытка нормальности. Он наклонился, сухими губами коснулся щеки Нам Гю — быстрый, безжизненный поцелуй — и покорно уселся за стол. Он положил руки на столешницу и уткнулся лбом в сложенные ладони. Тело молило о сне, но мозг, отказывался засыпать. Нам Гю двигался по кухне бесшумно, как призрак. Звякнула кружка. Забулькала вода. Ложка тихо позвякивала о стакан, размешивая сахар. Убаюкивающие, домашние звуки. Потом перед ним с мягким стуком поставили кружку. Пришлось оторвать голову от рук. Он обхватил ее ладонями, чувствуя, как тепло просачивается в ослабшие пальцы. Напротив сел Нам Гю. Смотрел. Его взгляд был таким… любящим. Глубоким. И в нем читалось странное, тихое удовлетворение. Су Бон сделал маленький глоток. Сладкий чай обжег язык. На мгновение ему стало чуть легче. — Не знаю, что бы я делал без тебя, — прошептал он, голос предательски дрогнул. Глаза были прикованы к темной поверхности напитка. — Правда. Я счастлив, что ты со мной. Тут что-то изменилось в атмосфере. Нам Гю не ответил сразу. Он медленно убрал руки со стола, положил их себе на колени. Его поза стала более закрытой, но взгляд не отрывался ни на секунду. Он стал… сосредоточеннее. — Я люблю тебя, Су Бон, — произнес Нам Гю тихо, но так четко, почти без интонации. — Ты же знаешь это? Вопрос повис в воздухе, холодный и неожиданный. Су Бон сглотнул. Ему стало не по себе. Он сделал еще один глоток чая, больше для того, чтобы выиграть время. Горечь теперь перебивала сладость. — Конечно, знаю, — он заставил себя поднять глаза и встретиться с тем пронзительным взглядом. — Я тоже тебя люблю. И в этот момент боль в висках рванула с новой, адской силой. Белая, ослепительная вспышка ударила по глазам. Комната поплыла, цвета смешались в грязное пятно. Су Бон ахнул, вцепился руками в голову, пытаясь сдавить череп и остановить это. Он резко вскочил, оттолкнув стул. Пол ушел из-под ног, мир закружился. Он сделал шаг, пытаясь удержать равновесие, и его взгляд, блуждающий, помутневший, наткнулся на Нам Гю. Тот все еще сидел за столом. И улыбался. Это была не улыбка облегчения или сочувствия. Это была широкая, безудержная, довольнаяулыбка. В его глазах, пристально наблюдающих за этой немой агонией, танцевали искорки какого-то тихого, ликующего восторга. В голове Су Бона что-то щелкнуло. Непонимание, ужас и догадка слились воедино. Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. Взгляд затуманился окончательно, смыкаясь в черный туннель. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его полностью, была эта улыбка. Любящая. Собственническая. Победоносная.

***

Су Бон пришел в себя с ощущением, что мир пошатнулся. Голова гудела, перед глазами плясали темные пятна, но даже сквозь эту пелену он узнал знакомые очертания. Сырой бетон, запах пыли и старого дерева. Подвал. Их собственный подвал, куда они спускались где-то раз в год. Осознание пришло медленно. Он не лежал на кровати. Он сидел. Жестко, неудобно. Холод впивался в запястья и лодыжки. Он дернулся, и по телу прокатилась волна леденящего ужаса. Веревки. Плотные, профессионально затянутые узлы впивались в кожу. А во рту… Во рту была тряпка, от которой перехватывало дыхание и подкатывала тошнота. Страх. Чистый, неразбавленный, животный страх закипел у него в груди, заставил сердце бешено колотиться о ребра. Он задергался, двигая руками и ногами, содрал кожу с запястьев, но узлы даже не дрогнули. Отчаянное, глухое мычание вырвалось из его горла, заглушаемое тряпкой. Щелчок. Сверху. Дверь. Все его тело замерло. Он стал прислушиваться. Шаги. Медленные, размеренные. По лестнице. Каждый шаг отдавался в его висках новой вспышкой боли, но теперь эта боль была лишь слабым фоном для всепоглощающего ужаса. И вот он. Стоит перед ним. Нам Гю. Руки за спиной, поза спокойная, почти небрежная. На лице ни одной эмоции. Он смотрел на Су Бона, как смотрят на экспонат в музее: с холодным, отстраненным интересом. Не торопясь, Нам Гю взял еще один стул, поставил его прямо напротив, вплотную, так чтобы их колени почти соприкасались. Уселся. И просто смотрел. Глаза в глаза. В этих знакомых, любимых глазах Су Бон теперь видел лишь бездонную, ледяную пустоту. Су Бон снова замычал, заерзал, пытаясь отодвинуться, вырваться из этого пронзительного, невыносимого взгляда. Нам Гю не шевельнулся. Только наблюдал. Потом его рука медленно, почти нежно поднялась. Он обхватил ладонью щеку Су Бона. Большой палец провел по скуле, под глазом, вытирая слезу, которую Су Бон даже не заметил. — Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем я это сделал? Не так ли? — голос Нам Гю был тихим, но одновременно пугающим до дрожи. Су Бон перестал дергаться. Вся его ярость и страх на мгновение сменились жгучим недоумением. Он медленно, с трудом кивнул. Палец снова провел по его щеке. Ласково. И в следующее мгновение Нам Гю с той же плавностью отвел руку и со всей силы  влепил ему пощечину. Удар оглушил. Звон в ушах, вспышка белой боли. Су Бон вскрикнул сквозь тряпку, голова откинулась в бок, но веревки на груди резко дернули его назад. Слезы боли хлынули из глаз. Он, задыхаясь, с трудом повернул голову, чтобы снова увидеть того, кого любил, не веря в происходящее. Лицо Нам Гю все так же не выражало ничего. Ни злости, ни радости от удара. Оно было пустым. И от этого было в тысячу раз страшнее. — Ты сам виноват, дорогой, — произнес Нам Гю все тем же тихим, разборчивым тоном, как будто объясняя ребенку простое правило. — Ты вечно был занят. Твоя работа, твои звонки, твои поездки… Всегда куда-то. Всегда не со мной. Я столько раз просил. Умолял, даже. «Останься». «Побудь со мной». А ты? — Он наклонился чуть ближе, и в его глазах, наконец, вспыхнул недоброжелательный огонек. — Ты уходил. Снова и снова. Ты заставлял меня гореть от ревности. Заставлял сомневаться. Заставлял… искать способы удержать тебя. Поэтому я не мог больше этого выносить. Он вытянул руку и снова коснулся щеки Су Бона, теперь уже рядом с начинающим следом от пощечины. — Видишь? Это твоя вина. Ты довёл меня до этого. До того, что мне пришлось… взять то, что принадлежит мне по праву. Силой. Ты ведь мой, Су Бон. Только мой, — его губы дрогнули в подобии самой печальной и нежной улыбки, которую Су Бон когда-либо видел. — Я хочу, чтобы ты остался тут навсегда, ведь только со мной ты счастливее всего… Потому что… Ты мой, Су Бон. Да, правильно. Он — его. И никак иначе. И Нам Гю любит его так, как никто не сможет. Ведь Су Бон — его мужчина. И возможно, Нам Гю сошёл с ума, но никому не должно быть до этого дела, кроме него и его мужчины.