Welcome to the kindergarten

Егора Линча уже давно нельзя назвать ментально здоровым. Проблемы со сном и бессонница наградили его темными синяками под глазами, нервозностью и усталостью. Путешествие в 2066 поделило его жизнь на «до» и «после», а психушка открыла глаза на серьезные проблемы с галлюцинациями. Прошло немало времени, но они никуда не пропали, и, видимо, не собираются, в тяжелых ситуациях заставляя Линча утопать в тревоге и ужасе. Сильный стресс? Галлюцинации уже тут как тут, чувствуйте себя как дома, вам глюки с Джоном или Лэмбтоном? А может, желаете, чтобы Глинч поведал, какие вы безответственные и должны умереть? Недавно Егор обнаружил у себя седой волос и, если честно, ни капли не удивился. Стало только интересно, чего он еще о своей внешности не знает, стараясь не смотреть в зеркала из-за синяков, бледности и отвращения к себе. Единственный человек, на которого Егор всегда мог положиться — Джон. Люди приходят и уходят, но писатель — константа в его жизни. С первого дня знакомства — так, видимо, и до конца жизни. Шатен хоть раз предавал Линча? Желал чего-то плохого? Ни разу. Только наоборот. Они всегда были и будут друг за друга, пожертвуют чем угодно, лишь бы другой был в безопасности. Линч удивляется тому, что у писателя до сих пор нет девушки. Да, на первый взгляд он может показаться слишком расслабленным и безответственным человеком, который не будет серьезно относиться к другим, подшучивая над всеми. Либо виной то, что свое мнение он всегда будет отстаивать и, если ему что-то не понравится, он сразу скажет, может даже в грубой форме, если действовать ему на нервы и относиться как к говну. Но разве это минус? Не даст себя в обиду — значит, не даст в обиду и близкого человека. Может, из-за его подкатов к каждой красивой девушке некоторые могут подумать, что он меняет их как перчатки и плюет на чувства остальных. Но на самом деле, если сблизиться с шатеном, можно понять, что он вовсе не плохой человек. Джон никогда не говорил за спиной Линча плохие о нем слова, не высмеивал. Конечно, писатель иногда подшучивает над ним, но не для того чтобы обидеть. С подобных шуток смеются и Джон, и Егор. Познакомились они случайно, но как же, Господи, удачно. Линч уже и не представляет, как бы сложилась его жизнь, не встретив бы он писателя в деревне вампиров. Только... В последнее время журналист чувствует себя странно. Конкретно сейчас не в том смысле, что тревожно, нет-нет-нет. Рядом с Джоном тревожность, если не пропадает, то точно стихает. С ним хочется проводить абсолютно все свободное время. Он словно стал звездочкой, выделяющейся среди других. Шутки писателя могут быть и не всегда смешными, но когда он смеется, улыбка сама появляется на лице журналиста. Самая искренняя и лучезарная. Егор ничего не может поделать с тем, что ему хочется все чаще «случайно» прикасаться к Джону. То положить руку на плечо, то помочь подняться с земли, когда он упал на каком-либо задании, хоть и понимая, что он вполне может встать самостоятельно. И от этих прикосновений в животе появляется что-то, что люди называют, наверное, бабочками? Но Линч же не может быть влюблен в своего товарища, так ведь? Да..? Любые взгляды писателя также ощущаются странно. Хотя, вроде, отношение Джона к журналисту не поменялось, но... Странно, странно, странно, все странно! Так раньше не было. И когда это только началось? С каких пор Линч смущается просто от взглядов Джона? Журналист лишь надеется, что это из-за стресса. Да, точно из-за него и недосыпа! Правда, когда заснуть все таки получается, Егору снятся его серые глаза и улыбка. Джон, конечно же, частый гость галлюцинаций брюнета. Но Егор не собирается рассказывать другу об этом, хоть и пообещал, что между ними вновь не будет секретов. Не потому что он не доверяет писателю, просто... Вдруг он подумает, что Линч какой-то псих и покрутит пальцем у виска. Ну нафиг. Или еще хуже — отстранится. Перестанет ходить вместе на задания? Да и каким Линч образом вообще должен завести диалог про это? «Здарова, Джон, я сошел с ума, слышу голоса в голове и вижу глюки? Хочешь познакомлю тебя с Глинчем? Мне, кстати, в психушке виделась твоя отрубленная башка, че скажешь?». Журналист и сам в состоянии разобраться. Наверное. Но тревожные мысли о том, что скоро что-то случится, мучают его этим вечером сильнее, чем обычно. До тошноты и кома в горле, которые, к счастью, Егор уже давно научился скрывать. — День/ночь, друзья, с вами Егор Линч и Джон, — сказал журналист, глядя напряженным взглядом точно в камеру. Он у детской площадки дет сада, окрашенного в яркие разноцветные цвета. Позитив так и прет, — и мы с Джоном выехали на задание... — Здарова, — привычно произносит писатель в камеру, быстро отводя взгляд. —... Находимся мы, получается, у детского сада, в котором в последнее время стали пропадать дети, — на фоне слышится отрешенное «Господи» от Джона, — они говорят, что иногда игрушки «оживают», но взрослые в это не верят... Мы не могли с Джоном отказать им в помощи. Надеюсь, дело закончится быстро и хорошо. — Егор перевел камеру на само здание. Достаточно большое, а над входом красными буквами было написано слово «Огонёк», по бокам нарисованные мальчик и девочка, и надпись снизу «Добро пожаловать!», — Сейчас почти ночь, и там никого нет. Дело и вправду жуткое, люди говорят, что дети просто берут — и исчезают средь бела дня, как по щелчку пальцев, испаряются. Не представляю, как тяжело родителям, — и Линч направил камеру на себя и Джона. Журналист еще никогда не начинал видео с таким встревоженным взглядом. Они направились в здание, и встретило оно их запахом пюре, цветными обоями и воспоминаниями о старых советских мультиках, как, например, «Ну, Погоди!». Правда вспоминать ту серию с зайцем-роботом не особо хотелось. Ностальгическую атмосферу заряжали стены, на которых были нарисованы Смешарики, Винкс, Винни пух и леди Баг. Ничего себе смесь. Интересно, какой у Джона был любимый мультик в детстве? Хотя Линч бы не удивился, узнав, что все детство писатель провел на улице с друзьями, не сильно интересуясь мультфильмами. Гулял, наверно, с утра до ночи, играл в догонялки, запросто находя общий язык с любым живым существом, попадающее в поле зрения. Летом, в жару, искал на улицах бабушек, поливающих растения, и умолял их облить его водой. Может, даже подружился так с одной из них, каждые два дня в жаркое время года приходя домой весь мокрый, и до сегодняшних дней иногда навещает бабулю. Радовался, будто выиграл миллион, когда находил длинные палки, ведь можно было представить, что это меч или ружье и устраивать мировые войны с мальчишками и девчонками. Собирал компании по десять человек и исследовал заброшки, придумывая страшные страшилки про них, чтобы запугать совсем-совсем маленьких друзей. Потом играл в этих заброшках в Чарли-Чарли, специально дуя на карандаш, чтобы сделать вид, что дух и вправду пришел к ним. Наверно, еле сдерживал смех, смотря на их удивленные лица. А потом убегал оттуда, окрашивая свои колени синяками и ссадинами из-за падений, ведь кто-то заметил, что он дует на карандаш и решил устроить с ним поединок на палках. Не на жизнь, а на смерть. Но спрашивать что-либо про это Линч не решается. Сейчас это не уместно, что ли... Может быть, потом. Джон в принципе практически не рассказывает про свое детство, Линч ни разу не видел его родственников, а уж тем более родителей. А было бы очень интересно узнать, кто воспитал такого прекрасного человека, познакомиться и пообщаться. Или просто послушать про них — Линч никогда не откажется залипнуть на голос шатена. На самом деле, ему просто хочется быть к Джону ближе. Возможно, Линч решил бы проникнуться своими детскими воспоминаниями, если бы не вспомнил, по какой причине они с Джоном находятся в этом дет саду. По спине на миг пробежали мурашки, и журналист выпрямил спину. Первое время они просто осматривают помещение. Линч, конечно, бывал в детсадах только в детстве, и то плохо помнит те места, но этот выглядит довольно... Обычным? Так и не скажешь, что тут, скорее всего, живут какие-то духи и черт знает что делают с ни в чем невиновными детьми. Хотя, здания с духами чаще всего и выглядят самыми непримечательными на первый взгляд. В детсаду не душно, стены не давят. Он, видно, не сильно старый, но и не прям новый. Хотя, может, просто присутствие Джона облегчает ситуацию и заставляет Линча немного расслабиться, а тревожные мысли чуть успокоиться... Взгляд невольно цепляется за писателя, пока он ходит по раздевалке у входа в здание. Взгляд сосредоточенный, шуточки не пускает, и в принципе сегодня он какой-то тихий. Молчит. В голове пробегает слово начинающиеся на «крас» и заканчивающиеся на «ивый», но Линчу страшно произносить такое не то что вслух, даже в голове. И тут Егора потихоньку накрывает. Точнее, накрывают тревожные мысли, и дышать становится чуть труднее. «А вдруг, а что, а если...» — роется в голове Линча. Обычно он все держит под контролем и не погружается в подобные размышления. Он же сам Егор Линч, что у него может пойти не так? И приятеля, и себя всегда может вытащить из любого говна. Но, в последнее время все, блять, странно. «А вдруг сегодня что-то случится?» «Да ладно, Линч, в какие только ситуации не попадали. Успокойся.» «А что если в этот раз у нас не получится?» «У вас с Джоном всегда все получается, не неси чепухи.» «Джон же говорил, что в будущем его нет. А что, если...» — Линч, ты че там застыл? Давай, шевелись! Давай побыстрее с этим закончим, и так жрать хочу! Приплыли, уже сам с собой в башке базарит. — А-а.. Иду. — спешно ответил брюнет, нервно сглатывает и быстрым шагом подходя к писателю. Теперь они стояли в игровой комнате. На полу располагался огромный ковер, где были нарисованы дома и дороги, по которым детки катают машинки. Ковер явно потрепан — где-то остались следы от пролитого чая и других напитков. В углу стояло пару зеленых пуфиков. Стену разукрашивали приклеенные рисунки божьих коровок, радуги, солнышек, зайчиков с морковками и даже крокодилов. Везде разбросаны игрушки, хоть большая часть и разложена по полкам. Стоял один маленький стол, на котором был блестящий самовар (выглядит настоящим!) и один большой, пустой, не считая бубликов на нем. Про них уже не понятно — это правда еда или игрушка? У Линча совсем нет аппетита. Именно в этой комнате воздух становится тяжёлым. Вроде должно выглядеть уютно, а вроде... Но Линч взял себя в руки, сделав пару глубоких вдохов. Плавно подошел к Джону, который уже рассматривал одну из полку с игрушками, и Егор взял в ладони ту, которая лежала ближе всех к краю. Кукла мальчика с растерянным выражением лица. Ладно. Сомнительно, но ладно. Пока что они выглядят как обычные куклы и игрушки. Линч не знает, хорошо это или плохо — ждать сюрпризов совсем не хочется. Журналист перевел взгляд на Джона, держащего голубого слона в руке. Писатель не выглядит напряженнее обычного, как Линч, но видно, что он серьезен. Брюнет спрашивает: — Ну, что? Есть что-то подозрительное? — Да нифига, Линч... И раздается тяжелый стук позади. Они оба подпрыгивают на месте. Синхронно оборачиваются на звук, утыкаясь взглядом в коричневого плюшевого мишку, грохнувшегося с полки на пол. Так-так-так... Ветра тут нет, от него игрушка упасть не могла. И вообще, никакая из них не стоит близко к краю, кроме той, что сейчас уже находится в руках Линча. «Ну, началось.» — думает Линч и напрягается, сглатывая в горле ком. — Фух, блина, я аж обосрался! — выдыхает Джон своим привычным тоном, в секунду разряжая атмосферу. Писатель быстрым шагом подходит к игрушке, пока пол почему-то скрипит сильнее, чем раньше, и сжимает в своих ладонях это плюшевое чудо. Журналисту чуть легчает, и он даже позволяет себе издать тихий смешок, который, скорее всего, даже писатель не услышит. Брюнет подходит к своему приятелю и после десятка секунд разглядывания абсолютно-обычного-плюшевого-медведя-емае-че-с-тобой-не-так Линч не приходит ни к каким выводам. И вправду, в игрушке нет ничего особенного, за что можно было бы зацепиться. Но нельзя судить книгу по обложке, так ведь? Только лапы его сжимают красное сердце с буквой «Л» посередине, а один из глазок его выглядит потрепанным. Чуть отвлекшись, взгляд журналиста цепляется за тонкие, длинные пальцы писателя, сжимающие игрушку... За его сосредоточенный взгляд, в котором сейчас не видно ни капли присущему ему ребячества, потому что он сосредоточен... Джон стоит на одном колене, и некоторые прядки волос спадают ему на глаза и очки, явно мешая зрению, но он не торопится их убирать, ведь все его внимание сосредоточено на вещи. И почему Егор раньше не замечал, как человеческие пальцы могут быть эстетичны? А если взять его ладонь в свою? Хватит... Лучше не погружаться в такие мысли, и, уж тем-более, не фантазировать. Шатен уже было открывает рот, чтобы выдать какое-то примечание об игрушке или мнение о ситуации, как где-то в здании раздается детский истеричный плачь. «Детский плач? Что тут ночью делает ребенок? Сказали же, что тут абсолютно никого нет.» — Линч, слышишь? Пошли! Они выходят из игровой и бегут к звуку. Линчу кажется, что земля начала трястись, но он сразу понимает, что такое ощущение возникло из-за учащенного сердцебиения. Но... Егора начало так колошматить явно не из-за бега. Журналист очень часто и много бегает на заданиях, и конкретно сейчас пробежал слишком мало, чтобы сердце колотило от физической нагрузки. Здесь же причина явно другая. Также брюнет далеко не из чувствительных, чтобы из-за просто грохнувшейся игрушки и детского плача ложиться в гроб от инфаркта. Уже несколько лет, как никак, по заданиям бегает. Только вот в мыслях Егор отрицает то, что сердце его забилось, когда он задумался о Джоне. Хоть и отрицать это глупо Плач оказывается не так уж и близко, так что брюнет немного запыхался, подбегая к столовой, откуда и исходит звук. Джон одним резким движением открывает железную дверь и вбегает в помещение, но только он поднимает взгляд и начинает осматривать, как почему-то через секунду останавливается на месте с распахнутыми глазами. «Чего встал? Приятель, детей спасать надо!» — уже хотел было подумать брюнет, как заходит в комнату и моментально понимает колебание шатена. Плач, между тем, резко затих. Это... можно бы было назвать просто столовой. Можно бы было, если б на стульях сидели дети, а не десятки игрушек и кукол. Они располагались на каждом свободном месте, а помещение-то большое, и столов со стульями много. У каждого есть своя тарелка, наполненная чем-то чуть ли не до краев и ложка с ножом, но сидят они абсолютно неподвижно. Будто это чей-то глупый розыгрыш, и кто-то специально их так поставил — шутки ради — проверить нервы писателя и журналиста. Что ж, пранк 10/10, постарались на славу. Из-за того, что уже почти ночь и свет еле-еле попадает в комнату, игрушки и их еду было трудно разглядеть. Линч невольно прищуривает глаза, но это не дает никакого эффекта. Повисла абсолютная тишина. Можно записать видео, и если бы камера была на штативе, это выглядело бы как фото, потому что никто не двигается. Так продолжалось пару секунд. Послышалось тяжелое дыхание Джона, и плач снова раздался. На этот раз было понятно — ребенок находится на кухне. Журналист и писатель направились туда, надеясь, что эти игрушки за столами не начнут двигаться или, не дай Бог, нападут со своими ножами. Они продолжили неподвижно сидеть, никак не отреагировав ни на плач, ни на уход Линча и Джона на кухню. Они вбежали в комнату, и кухня встретила их душным воздухом, которым совершенно не хотелось дышать. До тошноты. Голову пронзил мерзкий звон, и Егор невольно схватился за голову. Все дело в том, что галлюцинации брюнета решили снова напомнить о себе в самый неудобный момент. На данный момент только слуховые, а не визуальные, и это относительно хорошо — сейчас бы искренне не хотелось глазеть на Глинча и трупы своих знакомых — неважно, от фиолетовой земли или чего-то другого. Брюнету и так хватает то, что сознание плавил неразборчивый, торопливый шепот Глинча. Спасибо, что неразборчивый, а то журналист бы не выдержал и концентрироваться на задании, и слушать бредни его глюков. Это точно не шушуканья игрушек позади. Голос Глинча Егор узнает из тысячи, хоть он почти и полностью идентичен с его собственным, но Линч слышит разницу. В глазах едва помутнело, а цвета вокруг затемнились — обычный «эффект на реальный мир», накладывающийся во время глюков. Несмотря на звон в ушах и нахлынувшую панику, из-за которой Линч не мог сосредоточиться и успокоить дыхание, нужно концентрироваться только на реальности. Взгляд зацепился за силуэт в другом конце кухни. На полу сидел связанный маленький мальчик и горько хныкал, захлебываясь в своих слезах и соплях, а его дикий страх Егор заметил даже сквозь собственную тревогу. Светлые волосы мальчика были сильно взъерошенны, словно он пережил ураган, на футболке находилась пара дырок. Свет сюда проходил еще хуже, чем в прошлой комнате, но заплаканные глаза мальчика явно сменили цвет на красный. Слезы блестели на его щеках. Он брыкается, пытаясь освободиться, и, Господи, как же жалобно он посмотрел на Линча и Джона. Глаза писателя округлились, и на секунду брюнет увидел, как дергается его кадык. Нихера он, на самом деле, не спокоен. А шепот в голове журналиста становится все громче и громче. Мальчик издает всхлип еще громче, и они кидаются к нему, чтобы помочь. Джон, конечно же, уже впереди Егора. Линч упускает момент, когда за спиной ребенка появляется кукла, держащая в руках нож, который приставлен к мальчишеской шее. Ее глаза становятся красными, и писатель падает на пол, держась за шею и издает жалобный всхлип. Его кашель заглушает все остальные звуки, хотя в помещении и так тихо. В это время, ноги Егора будто прикалачиваются к полу и он абсолютно никак не может двинутся, то же самое и про все остальные конечности. Кислород и вправду словно заканчивается в этом здании и брюнет едва ли держится, чтобы не начать кашлять, как Джон. — Уходите отсюда. Уходите, правда, иначе вам будет только хуже, — произносит кукла высоким, совсем детским голосом, но от этого он менее мрачным и злым не становится. Она еще пару секунд смотрит на них блестящими красными глазками с полуприкрытыми веками, а позже ее глаза приобретают серый цвет, и помещение становится еще темнее из-за того, что они перестают светиться. Джон начинает трястись, но встает с пола. Силы больше не действуют на него, чего нельзя сказать о Линче. — Ч-черт! — выдыхает шатен, поднимаясь с пола и резким движением выхватывая у нее нож. Практически мгновенно кукла забирает нож обратно, хоть ростом она и намного ниже писателя. Джон берет себя в руки, перестает сильно дрожать и возобновляет попытки вырвать вещь. Они не брезгуют пинать или ударять друг друга. Шатен не может восстановить сбившееся дыхание. Пока Линч не способен двинуться, у него есть возможность немного разглядеть куклу, пусть и размыто, из-за того, что она дерется с Джоном. Черное пышное платье по колени. Прямые волосы чуть ниже плеч того же цвета, что и ее большие глаза — серые. Глаза постоянно полуприкрыты, возможно, что-то в ней сломано. За все это время улыбка ни разу не появилась на ее лице. Она хоть и кукла, но взгляд ее совсем человеческий, не пустой и не мертвый. Что ты, мать его, такое? Чем дольше Линч смотрит на нее, тем сильнее в голове нарастает боль. — Б-бля-ять, дай нож! — Впопыхах шипит Джон, скорее для себя, а не для куклы, ведь вряд ли она его послушает, и Линч замечает, как на лбу его товарища блестит капелька пота. Ого. Писатель крайне редко матерится, и то только в крайних случаях. Моментов, когда Джон матерился при Егоре, можно сосчитать по пальцам. Джон с куклой начинают драться все резче и грубее, движения ускоряются, и битва за нож походит на настоящую бойню. И тут что-то пролетает в паре сантиметров от лица Егора и вонзается в деревянную стену около его виска. «БЛЯТЬ!» Сердце Линча мгновенно ушло в пятки, а пульс участился до максимального быстро да так громко, что стук его сердца, должно быть, слышит вся страна. Он бы вздрогнул, если б мог пошевелиться. Глаза брюнета распахнулись, мутный взгляд не был зацеплен за что-то конкретное, и боковым зрением он видел тот самый нож. Он воткнут в стенку очень близко к его голове. Егор пытается проглотить ком в горле, параллельно с этим чувствуя, как тело прошибает ледяной пот. Из-за стука сердца он так себе слышал окружающий мир, но точно уверен, что не издал ни одного звука —дыхание ведь перехватило. «Что, мать вашу, вообще происходит? Все кажется... Нереальным, как сон.» От дереализации начинает кружить голову, и брюнет неожиданно понимает, что наконец-то может двигаться. — Линч, бежим! — Кричит Джон в сторону своего приятеля. Он уже сжимает хнычащего мальчика в своих руках и выбегает из кухни. Далее Егором движет только мутная смесь из адреналина, страха и снова появившегося галлюцинационного шепота. Руки Линча дрожали, когда он резко выдернул нож и мертвой хваткой сжал в ладонях. Глаза куклы снова покраснели и засветились ярче прежнего. Она стояла неподвижно, пока не протянула плавно руку в сторону убегающего Джона. Взгляд был сосредоточен точно на нем, когда в ее лицо неожиданно прилетел острый предмет. Нож вертикально рассек ее левый глаз. Она мгновенно пошатнулась и распахнула глаза, и они мгновенно вернули свой серый цвет, только вот один из них, рассеченый, стал почти-почти белым. Теперь взгляд ее прожигал журналиста, теряя всякий интерес к Джону. И от этого взгляда у Егора идут мурашки. Кукла медленно поднесла руки к рукоятке ножа и быстро вытащила его, продолжая сжимать острый предмет. Рот ее был чуть приоткрыт то ли от неожиданности, то ли от того, что она хотела что-то сказать. Линч стоял неподвижно на месте и лишь молился, чтобы бешеный пульс хотя бы немного успокоился. — Вы... Вы не уйдете от сюда живыми. Я предупреждала, — с ненавистью произнесла она и растворилась в воздухе. Видимо, она еще и может телепортироваться или становиться невидимой, класс. Егор ринулся из кухни к Джону, заметив, что тот уже вышел в столовую. Комната встретила теми же игрушками. Сидели они на своих местах, но было одно отличие — они пристально наблюдали за Линчем и Джоном, сворачивая головы на 180⁰, когда они проходили позади их спин. Егор не вглядывался, но их глаза, в отличии от той куклы, отдавали безжизненной атмосферой, и морозило от них холодом, отчего журналист почувствовал холодный пот. Не желая задерживаться в столовой, они открывают тяжелую железную дверь и выходят. Спустя неизвестного количества времени бега, взгляд зацепился за комнату, где казалось тише всего. Нужно срочно выудить информацию из мальчика, который до сих пор тихо всхлипывает, но для начала нужно его успокоить и, желательно, успокоиться самому Линчу. Помещение, в которое журналист и писатель заходят, оказывается спальной комнатой. Из-за открытых окон здесь не душно — немного прохладно, и свежий воздух дает возможность наконец-то вдохнуть полной грудью. Около четырех рядов кроватей, в каждом ряду их по пять, а у входа стоит большой черный стол. Деревянные кровати идеально заправлены, а все одеяла и подушки идентичны — светло-голубые с россыпью желтых звездочек. Джон, глядя из под немного съехавших с глаз очков, закрывает за ними дверь и спешно сажает ребенка на ближайшую кровать. Мальчик больше не связан, но он продолжает испуганно хныкать и смотреть своими большими голубыми глазами. Тело его все еще дрожит. Бедный котенок... За спиной ребенка окно, свет из которого неплохо освещает комнату, и Егор замечает, как погода начинает ухудшаться. Листья начинают качаться все сильнее и сильнее, а небо хмурится. Не хватало еще грозы или ливня! Линч очень надеется, что это окно не придется закрывать. Егор подсаживается к ребенку на кровати. — Успокойся, — произносит журналист, поглаживая мальчика по плечу. Он искренне надеется, что тот скоро успокоится, ведь двух напуганных людей Джон не выдержит. — Тебя... Как зовут? — аккуратно интересуется Егор и пытается сам выглядеть максимально спокойно. Не дай бог он еще ребенку покажется каким-то злодеем, и мальчик будет бояться его как тех тварей-игрушек! Джон тем временем садится рядом с ним, но ни к кому не прикасается, лишь пристально смотрит и молчит. Мальчик вздрагивает, как только слышит голос Линча. — Я... Саша, — отвечает мальчик, утирая лицо руками. Всхлипов, к счастью, все меньше и меньше, а значит он потихоньку успокаивается. Саша садится на кровати, поджимая колени к груди. На нем темно-зеленая кофта — рукава которого уже мокрые от слез и соплей — и такого же цвета носки. Потертые черные джинсы. Глазки все еще красные из-за слез. Малыш обнимает свои ноги дрожащими руками, словно пытаясь сам себя успокоить. — Слушай, пацан, не расскажешь, че с тобой произошло? — Встревает в короткий диалог Джон. Линч на секунду кидает на Джона недовольный взгляд. «Что, нельзя было по имени назвать, а не «пацан»? Ему же и так тяжело...» — Да, Саш, расскажи. — О-она... — шмыгает мальчик в свой рукав, — они... — и Сашка снова начинает рыдать навзрыд, закрывая лицо руками. От него слышится резкий и громкий всхлип, из-за которого Линч с Джоном вздрагивают. «Нужно найти какой-то способ его успокоить и разговорить, он точно видел больше нас и что-то знает, но как?» — Пацан, давай, не хнычь, все хорошо, теперь ты в безопасности! — писатель пытается его подбодрить, — нам очень нужно, чтобы ты что-нибудь рассказал! — Там... Н-ну, не очень п-помню, но... — несвойственным ему высоким голосом из-за слез отвечает ребенок. То, как он дрожит, уже начинает походить на паническую атаку. Он явно видел страшные вещи. — В-вы видели, что игрушки сидели с т-тарелками? — Сашка снова издает всхлип — Это не еда, это... И-из людей... Из... Из д-детей... — его язык заплетается, и он спотыкается на каждом слове. Видимо, от такой истерики его голову пронзает острая боль, и он одной рукой хватается за лоб, — Они хотели меня тоже... Т-точнее, она... — с этого момента было не понятно что он говорит. Слезы и всхлипы превратили речь в кашицу. У Линча пробежали мурашки по спине. Живот болезненно скрутило от представления, как игрушки стоят на кухне и варят кучу кастрюль с «супами» из бедных и беззащитных детей. Как они убивают и расчленяют их, игнорируя крики, рыдания и мольбы о пощаде, а спустя совсем мало времени дети оказываются едой, в которой бездушные вещи точно не жизненно нуждаются. «Блять, какой же ужас.» Егор замечает, как взгляд Джона рядом потемнел, а рука приятеля сильно сжала одеяло. Это неосознанное действие он совершил из-за напряжения и стресса. До этого момента шатен иногда осматривался по сторонам, но сейчас глядел точно на Сашку, видимо, все еще улавливая слова мальчика, пока Линч еле-еле может разобрать хоть слово. По воспоминаниям Егора, Джон всегда хорошо ладил с детьми, как на заданиях, так и просто в жизни. Чего только стоит один Лукас, он просто обожает шатена! Писатель легко договаривается с ними и находит общий язык. Ну, уж явно лучше, чем Линч. Раздался новый детский плач, и это уже был не Саша. Откуда-то из здания снова слышались детские всхлипы и крики, а земля, кажется, началась трястись. Еще немного и вещи попадают с полок, а кровати начнут ездить по комнате. Мальчик растерянно замолкает, а писатель оборачивается на дверь. Линч был прав, и вещи с полок правда начали с грохотом падать на пол. Книги, игрушки (конкретно эти, слава Богу, не подавали признаков жизни), коробки. Погода на улице совсем-совсем разбушевалась и небо заволокло серыми тучами, прямо как и зрение Егора, цвета в глазах которого потускнели. Он встряхнул головой, но единственное, что изменилось — появление у него головной боли и ощущение чего-то тяжелого в груди. — Так, Линч, посиди с ним, — произнес он тревожным голосом и подтолкнул Сашу к Егору, — я пойду проверю. Останься тут и успокой его, это для вашей же безопасности, — сказал писатель, уже поднявшись с кровати и уходя в сторону двери. Он оглядывался, чтобы никакая вещь в него не прилетела. Глаза журналиста расширились. Они собираются разделиться? Джон, ты что, с ума сошел?! Стой, мать твою! — Джон, но...! — Приятель, тут не так уж и много вещей, чтобы сильно ранить пацана. — шатен резко перебивает Егора. — Выходить с ним слишком опасно, а оставить его здесь одного мы, очевидно, не можем! Тем более, Сашке явно есть еще что рассказать! Ты же слышал какую полезную инфу он начал выдавать под конец! Как раз придум... Ай, — какая-то детская книжка все же прилетает ему в затылок, и он хватается за голову, но продолжает медленно идти. — Придумаем, что будем делать дальше! — Переходя на громкие тона сказал Джон, выбегая из комнаты и захлопывая за собой дверь. Саша пристально смотрит в его сторону. Джон... Реально решает разделиться и уходит. Уходит ЧЕРТ ЗНАЕТ КУДА. «ВСЕ, КАК ОБЫЧНО. ПРОСТО СУПЕР!» Всегда. Всегда, когда они разделяются на заданиях, а это происходит практически каждый раз, это становится точкой невозврата. Точкой невозврата какого-то пиздеца. То Джон, то сам Егор оказываются на самом волоске от смерти, сокращая их нервные клетки примерно на 99% и нехило трепя нервы, которых у Линча и так уже на исходе. Егор сглатывает комок в горле уже сотый раз за день. Мальчик выводит брюнета из мыслей тем, что обхватает обеими руками его плечо. — Л-линч?.. — Неуверенно произносит мальчик, печально смотря своими голубыми глазками. Спустя несколько секунд Саша так и не дожидается ответа от него, так как тот втыкает в дверь. Чуть подумав, он решает продолжить говорить. — Они также забрали мою п... Подругу. Возможно, это ее плач, — тот крепче обхватывает плечо Егора, — да и не только м-меня с подругой они... Н-ну... — слышится еще один всхлип, — я слышал голоса других детей где-то снизу... Может, в подвале, но я там не был ни разу, и не х-хочу. Егор в панике отводит взгляд от мальчика. Сознание Линча начало мутнеть, голова болезненно закружилась, и в данный момент это означало лишь одно. «Нет-нет-нет, только не сейчас...» — думает Линч про себя, потому что вряд ли он сейчас сможет ответить вслух что-то внятное. Журналисту вмиг становится холодно. Невыносимо холодно, как в какой-то морозилке. До окаменевших намертво конечностей. Сашка, не понимая, почему Егор ему не отвечает, отпускает его плечо и замолкает. Отстраняется, чтобы растерянно заглянуть в глаза. Лучше бы говорил — это возможно, могло хотя бы чуть-чуть помочь журналисту отвлечься от неизбежного. Не смотря на то, что брюнета шатает, он встает с кровати и тянется к открытому нараспашку окну, чтобы закрыть. Все перед глазами качается, словно он на качелях. Тело прошибает новой волной холода из-за ветра, пробирающегося под кофту, и по спине идут мурашки. Линч невольно засматривается вниз, так и не совершив задуманное. «Высоко. Если упасть, можно умереть. А если и повезет, без больнички потом не восстановиться.» Высота вскруживает голову журналиста, хотя он никогда ее не боялся. По лбу пробегает леденящая испарина. «НУ НЕТ, БЛЯТЬ, ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС!!!» Все в глазах потемнело, и брюнет снова слышит, как Сашка что-то говорит ему обеспокоенным голосом. Это тот самый тон голоса, когда человек беспокоится не за себя, а за собеседника. Линч, на самом деле, хотел бы услышать, что ему говорят, но... Детский голос казался ему очень далеким и словно под водой, потому Егор не мог распознать ни единого слова из-за нарастающего шепота в ушах. Все внимание на себя перетянуло бешеное сердцебиение и пульс. Руки вцепились в подоконник. «Рассматривай птичек, Линч, все будет хорошо.» Брюнет читал кучу психологических статей. Первый шаг в подобных ситуациях — восстановить дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. ... — Чего смотришь вниз? Прыгнуть хочешь? Могу подтолкнуть, если боишься, — раздается смешок человека, которого Линч хотел бы услышать меньше всего. Желательно, вообще никогда. Теперь было не слышно ни ветра, ни грохота падающих вещей, ни чего-либо другого. Словно все звуки поставлены на паузу. Только слово «боишься» раздалось в его голове несколько раз, как эхо. «Боишься. Боишься. Боишься. Боишься...» — Чего тебе надо на этот раз? — Едва слышно спросил Егор, выдавливая из себя спокойствие и серьезность. Актер погорелого театра — вымучивает, что может. Глинч лишь фыркнул, а позже положил ему руку на плечо, подойдя вплотную со спины. Неимоверно сильно хотелось скинуть эту руку, но журналист не нашел в себе силы. И после Глинч произнес с недоброй улыбкой прямо Егору в ухо: — Пры-гай, — по слогам, — по-моему, это лучший выход из твоей ситуации, идиот, — последнее слово было произнесено с особым отвращением. Глинч резко убирает руку с плеча и отходит. Вдох. Выдох. — Пожалуйста... Пожалуйста, уходи. Заткнись. — процедил Линч сквозь сомкнутые зубы и начал жмуриться, словно это может ему как-то помочь. Со стороны Глинча лишь раздался тихий смешок, и по тяжелым стукам шагов брюнет понял, что тот принялся медленно расхаживать по комнате, будто осматривая. Сбившееся дыхание, тревожность и бешеное сердцебиение никак не получалось угомонить. — До чего же ты жалок. И тем не менее, от окна ты не отходишь, — в его голосе слышны насмешка и презрение. Журналиста пугает мысль, что он и правда может прямо сейчас рассматривать суицид как дальнейший план действий. Взгляд Егора вмиг темнеет, и он немного опускает голову вниз, как избитая собака. Но нет, Линч не сделает это. Не прыгнет. «Наверное, я и вправду жалок.» «Простите.» — Сам не знает, перед кем именно извиняется. — Что, теперь будешь слезки лить? Уже до такого докатился?— Произнес он намеренно писклявым голосом, не переставая издеваться. На самом деле, журналист не пустил не слезинки, — бедный, бедный Егор Линч! — А эту фразу он говорит театрально грустно, тяжело вздыхая, — Снова у него все через жопу, а он, видите ли, не виноват. Слово «виноват» опять рикошетит в его голове и раздается эхом, словно он в туннеле. Только в его личном темном туннеле, света в конце, скорее всего, не будет. Только разве что света от фонарей поезда, который надвигается чтобы позже раздавить парня к чертовой матери и оставить на его месте только кровь да кишки. Прекрасное зрелище. «Виноват. Виноват. Виноват. Виноват...» Егор издает протяжный вздох, пытаясь взять себя в руки, пока его силы продолжают иссекать. Сжимая ладони в кулаки, он оборачивается к Глинчу. И сердце резко пропускает слишком громкий стук. — Ой, посмотрите-ка, как глазеньки распахнул... Пф... На реальности словно был легкий фиолетовый фильтр, а по углам комнаты виднелась фиолетовая земля. В мгновение все помещение начало выглядеть заброшенным, словно тут никого не было уже век, и это, Господи, до чертиков пугает. Где-то отсыпались стены, где-то был мох, а все окна теперь выбиты. На полу валялись осколки стекла, и в это же время там разливались лужицы крови. В них булькали сгустки чего-то противного, о чем Егор думать не хотел, чтобы не ухудшать тошноту, давно подступившую к горлу. Рядом летали мошки. Живот неприятно скручивает, когда он замечает чьи-то кишки, в которых довольно ковыряется жирная огромная муха, и это добивает картину. Глинч стоял в нескольких шагах от настоящего Линча. Голова галлюцинации неестественно свернута налево, словно голова какой-то сломанной японской куклы. Теперь уже не виднелось никакой шутки или ухмылки на его лице. Испачканные в грязи рукава смирительной рубашки были в дырках, и взгляд журналиста зацепился за руки Глинча. Руки, которые держали отрубленные и кровоточащие головы Джона и Сашеньки. «Хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит, хватит.» — Ты этого добиваешься, а? — Трясет он головами в руках, — Ошибка человечества... Слушай, не устал уже калечить всех, кого знаешь, и портить все, к чему прикасаешься? Ты постоянно совершаешь ошибки и даже не жалеешь о них. Научись уже быть ответственным. Знаешь, я лишь хочу тебе помочь. Так будет лучше и для тебя, и для других, — он возвращает свою голову в нормальное положение, и она больше не кажется сломанной, — Лукас бы, например, не тащился на задания с тобой, рискуя своей жизнью. Лили бы... О боже... Лили, бедная мать-одиночка, которой и так тяжело, не трепала себе нервы из-за непутевого брата! Ладно, если бы ты, безмозглый, только себе вредил – но ты кучу раз заставлял родного племянника оказываться на волоске от смерти! Всего, мать твою, в 12 лет! И если б Лукас не был к тебе привязан, то, не сомневайся, Лили бы уже давно помахала тебе ручкой, припеваючи произнося «хуй с тобой, братец». Но, к сожалению, он еще не осознал, каким безответственным и мерзким человеком на самом деле является его дядя... — он фыркает, от скуки раскачивая голову Джона и переводя взгляд на нее, — даже сейчас... Что ты, нахер, творишь? Ты серьезно так просто позволил Джону разделиться? Считаешь, что это ахуенная идея? Линч медленно садится на пол, содрагаясь. Колени прижимаются к груди. Он закрывает уши ладонями, словно это поможет ему не слышать галлюцинацию, хоть он и прекрасно осознает, что слышит его в голове, а не в реальности. Голова брюнета невольно покачивается, как обычно покачивают, чтобы сказать «нет», и он шепчет несколько раз тихое — по его мнению жалкое — «хватит», пока Глинч не продолжает издеваться: — Ты, прямо сейчас, блять, ну нихуя не делаешь. Мерзость. Опять заставляешь Джона взять на себя огромный риск и ответственность. Не мог остановить его и что-нибудь придумать? Вот что происходит с ним прямо сейчас, м? Давай пофантазируем. Вдруг ему прямо сейчас перерезают глотку, пока он захлебывается в собственной крови, и еле шепчет, что отдал бы все, лишь бы не пойти сегодня на это задание с тобой? А потом из него готовят еду. М-м, супчик десять из десяти! — он по-злому, но искренне смеется, — и ты же прекрасно понимаешь, что это только твоя вина. Ты мог что-то сделать, что-то придумать. Сволочь. Брюнет издает громкий всхлип. — Но сегодня на задании, ты, идиот, считаешь мух и пускаешь на «приятеля» слюни, хоть сам это и не осознаешь. Ну да, башка не варит, я уже давно это заметил. Я, в принципе, описал всю твою жизнь в позапрошлом предложении, так ведь? — Недовольно хмыкает Глинч, — ты должен был держать все под контролем. Обязан, блять, иначе что может случиться? Думаешь, тебя Бог охраняет и вам с Джоном каждый раз будет везти, когда ситуация выходит из под контроля? Ты же знаешь, что он довольно импульсивный, и это могло быть необдуманное решение, о котором он мог мгновенно пожалеть. Ты буквально бросил его. А может, он наконец-то раскрыл глаза и осознал, что с ссыклом как ты ничего путевого не выйдет, и ты совсем крышой поехал? Решил сам прямо сейчас разобраться с этим случаем? Не удивляйся, если он больше не пойдет с тобой на задания. Ты доставляешь слишком много проблем и даже не делаешь ничего полезного. И как тебя можно назвать хорошим человеком? Халатное отношение к семье, халатное отношение к Джону. — Теперь голос раздается не в комнате Егора, а прямо в его сознании, шепотом, который всегда заставлял Линча жмурить глаза, — Не поверишь, но я даже думал, что, возможно, хотя бы к дет садовским детям у тебя проснутся последние выжившие капли эмпатии и сострадания, и ты, бездарность, перестанешь думать только о себе. Но я ошибался, и, если честно, не удивлен. Хотя, ты и сам еще дите малое. Линчу кажется, что он медленно умирает. Секунда за секундой. Ему требуются неимоверные силы, чтобы просто дышать и поднимать грудную клетку. Руки уже оледенели до ужаса, взгляд продолжает мутнеть, словно брюнет прямо сейчас потеряет сознание. К горлу подступает тошнота. Во рту появляется привкус чего-то металлического, и Егор истерически кашляет кровью, хватаясь за живот. Глаза распахнуты от ужаса. Мерзость. Как же, мать его, противно и плохо. А в голове ни одной адекватной мысли. Он против воли слышит, как в комнате капает чья-то кровь с потолка, продолжает что-то булькать в лужицах крови, и вспоминает отрубленные головы Сашки и Джона. Глинч, как видит, что журналист начинает кашлять громкостью на все здание, даже не думает замолкать и продолжает говорить, будто с брюнетом ничего не происходит. Только Глинч чуть отстраняется, чтобы на него ничего не попало. Егор больше не слушает и не слышит. После рвоты кровью в животе остается неприятное ощущение пустоты. Все ощущается, как симуляция или виртуальная реальность. Выключите игру, пожалуйста, Егорка больше не хочет. «Блять, я сейчас точно еще и отрублюсь.» И Егор снова грохается на пол, в этот раз уже на колени, и упирается руками в пол, смотря вниз. К сожалению, внимание возвращается в реальность (хотя в его случае в галлюцинацию) и он снова слышит этот противный голос. —... Так что, может, — раздаются громкие шаги, и мерзкий тембр Глинча теперь слышится совсем близко, — прыгнуть прямо сейчас в окно не такая уж и плохая идея, м-м? Егор жмурит глаза. Он не видит, но чувствует, как его затылок прожигают взглядом. «Может.» — Абсолютно честно думает он. Линч не будет этого отрицать хотя бы в мыслях, но вслух не скажет, и, уж тем-более, никогда никому не признается. Но Глинчу ответ и не нужен — он сам все прекрасно понимает. Вдох. Выдох. Егору все же удается заставить себя сесть, снова прижав колени к груди и уткнув голову в ноги. Уши журналиста пронзает грохот, когда Глинч скидывает обе головы в руках на пол. И Линч чувствует, как галлюцинация садится перед ним и кладет влажную от крови ладонь на плечо. — Ну-ну, не раскисай ты так. Это же наоборот хорошо. Представь, как Джон обрадуется, когда ты наконец сделаешь ему такое одолжение, которое он так давно желает. Ты хоть и слепой, но я-то замечал, что в тайне он тебя ненавидит, — он издает смешок, — ох уж эта неразделенная любовь. Задумайся над идеей, правда. Хочешь, обниму напоследок? «Что, нахуй.» Вдох. Задержка дыхания. — Д... Дядя Линч, пожалуйста, вставай! — Чья-то крошечная ладошка нервно тормошит брюнета за плечо, и его сознание медленно проясняется, когда он слышит детский всхлип, но зеленые глаза все еще остаются закрытыми. — Говорю, может, пойти к дяде Джону не такая уж и п-плохая идея? Судорожный выдох.