Неразлучники

      Они сошлись на похожих интересах и потому держались друг за друга, словно неразлучники — чёрные вороны среди белых райских сводов. Найти спарринг-партнёра даже среди стражи, пусть и церемониальной, Рая было сложно. Трудно жить там, где каждый считает, что любой конфликт можно решить объятием, песенкой и корзинкой, полной ирисок. Трудно жить там, где любые проблемы считаются справедливым наказанием от самого Господа Бога. И ты не имеешь права негодовать по этому поводу. Это ведь решение свыше.       Поэтому приходилось терпеть. Терпеть, если какая-то глупая дурочка вновь напишет твоё имя неправильно. «Нет, дура, я не Вагги. Нет, идиотина, я не Лютня. Запомни уже наконец наши имена, мы ходим сюда ежедневно». Терпеть, когда невнимательный херувим едва не собьёт тебя с ног. «Смотри, куда прешь, слепой ты баран, и мне срать, что ты олень!» Всё это чертовски раздражало и сводило с ума, но ничего не поделаешь. Ты это заслужил. Каждую свою неудачу...       Кроме постоянного и холодного, отталкивающего равнодушия, другой проблемой было смертельно скучное однообразие. Словно попал в День сурка. И это не было бы сильной проблемой для девушек, любящих дисциплину и распорядок, если бы этот вопрос однажды не поднял сам Адам — главный среди стражи.       Лишь тогда они обе заметили странность окружения. Они заметили, что, выходя из казармы, любовно называемой жителями Рая «общежитием для церемониальной стражи», где подчеркивение назначения этой стражи было негласным и основным правилом, одна и та же овечка каждый день переворачивает табличку, открывая свой книжный магазин, где новинок не появлялось уже сто лет. Заметили, что, проходя дальше по улице к кофейне, они встречают двух других победителей, которые сталкиваются друг с другом, долго и приторно извиняются, помогая собрать упавшее. Заметили, как Пётр, причитая себе под нос, проносится к райским вратам — вновь проспав. Как крутят очередную суперклёвую и безусловно интересную часть любовного романа про Санту. И всё по новой: овечка — табличка, столкновение — извинение, причитание — опоздание, реклама — очередной сраной части тупого фильма. Бесило. Раздражало. Невыносимо. Просто прекратите этот День сурка! Это уже сводит с ума.       Но не особо смешной Адам в этот раз позвал «сисястых» в ту самую кофейню. А потом, встретив их у «общежития», прошёлся с ними утром, освистав столкнувшихся ребят и саркастично пристыдив их неуклюжесть. А после — громко, заливисто и откровенно ужасно заржал из-за пролетающего Петра, заставив его покраснеть от стыда. А уже в самой кофейне заставил исправить их имена на стаканчиках. Это было весело. Это было необычно.       Их дружба стала маленьким тайным клубом по интересам, куда иногда вваливался скучающий третий-не-лишний, одобрявший их бессмысленные и даже абсурдные тренировки и спарринги. Драки на крыше с завязанными крыльями, чтобы нельзя было взлететь, если свалятся вниз; драки с завязанными глазами — в общем, что угодно, лишь бы почувствовать себя живыми в мире вечного мира. Смешная тавтология, но для них она была губительна. Была самой изощрённой пыткой для тех, кто рос солдатами. Контролируемое насилие на тренировках, где драться можно было лишь мягкими шпагами и копьями, да и в целом удары не были их основной целью, казалось им такой же чепухой, как мысль о Большом взрыве, который создал мир.       В сияющем добротой и миром месте девушки выживали, сохраняя разум, мыслящий тактикой, обороной и нападением. Они стали друг для друга зеркалом. Двумя половинками, которые могли быть собой: саркастичными, грубыми, прямолинейными и несовершенными. Вместе они добавляли в приторно-сладкие райские нектары столько острого, что есть это было невозможно без слёз. А Адам их только поддерживал. Таскал им проклятый соус с Земли, учил тому, что видел среди людей, — учил рисовать граффити на фасадах зданий. После этого тот треклятый магазинчик был раскрашен под схему священных походов, где девушки всю ночь разбирали тактику наступления, споря и смеясь над правильностью или ошибочностью манёвров. Они вместе смеялись над пафосом серафимов и хихикали над другими стражницами, которые любили сахарную вату и верили в силу дружбы.       Их за это всё терпели, но не принимали. И даже не скрывали этого. Они были и оставались для всех чудаковатыми и грубыми, но безобидными, потому все смотрели сквозь пальцы. Тем более что Первый Человек проявлял к ним благосклонность — потому что понимал, каково это, быть не в своей тарелке в этом месте.

***

      Сидя на кроватях в своей комнате в «общежитии», девушки занимались своими делами. Вегги в очередной раз затачивала клинок до идеальной остроты, буквально любуясь своим отражением на отполированной ангельской стали.       — Можно подумать, что он хоть когда-нибудь затупится, — закатила глаза Вегги, с особой бережностью укладывая клинок на место.       — Не жалуйся. Ты могла бы любоваться прекраснейшим закатом в сопровождении хора певчих. Это же гораздо лучше, — с весёлым сарказмом произнесла Лют, разбирая и собирая арбалет на скорость с завязанными глазами. От натягивания тетивы её бледные пальцы уже покраснели.       — От их сияния рябит в глазах и тошнит. Хоть какую-то драку бы. Хоть крошечную, — протянула Вегги, тихо хмыкнув, услышав, как Лют сбилась и тихо выругалась.       Лют остановилась и сняла маску, смотря прямо на Вегги с леденящим спокойствием.       — Уверена, что хочешь этого? Даже не зная — с кем?       Вегги хмыкнула, неопределённо промычала и опустила взгляд на кинжал, осматривая его. Они обе были как этот клинок — оружие без дела, ставшее просто украшением. Без потенциала и без цели. Но им хотелось иного. Им хотелось бы стать кем-то. Не просто чудачками. Им не нужны были убийства и жестокость. Им хотелось получить назначение. То, ради чего они живут. Но пока они — ничто иное, как аксессуар. Красивый страж, что стоит и не двигается. И в идеале ему бы никогда ничем не заниматься. Ведь скучающий страж — значит, мир в идеальной картинке.