кан. көч куллану. рәхимсезлек.

Барти Крауч младший всегда умел выбирать слова так, чтобы они резали глубже ножа, чем любое проклятие. Он стоял у двери спальни Невилла, его тень ложилась на стены так, будто хотела проглотить всё светлое, что осталось. — Какого хуя ты опоздал? — холодно спросил Барти, не поднимая головы от дневника Невилла. — Я… я застрял в библиотеке… — голос Невилла дрожал, руки непроизвольно сжимали тетрадь. Барти шагнул ближе, и воздух будто сжался. — «Застрял»… снова оправдания. Ты блять вообще умеешь слушаться? — шёпот превратился в приговор. Невилл почувствовал, как внутри поднимается паника, сердце стучит так, что кажется, его услышат соседи. Каждое слово Барти было как удар: сначала мягко, почти ласково, а потом — резкая боль, которая остаётся под кожей надолго. И Невилл, дрожа, кивал, извинялся, обещал исправиться, и всё это было только начало нового круга. Барти внезапно поднял руку. Удар по щеке застал Невилла врасплох — резкий, острый, словно удар молотом. Щёка горела, горячая боль растекалась по лицу, глаза защипало, а слёзы сами потекли, словно нарушая все усилия сдержаться. Невилл прижал ладонь к лицу, пытаясь понять, что только что произошло, но сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит из груди. — Ты ничего не стоишь! — произнёс Барти, голос был ледяной, без намёка на сочувствие. — Никто не будет ждать тебя, никто не станет терпеть твою слабость! Ты блядота жалкий, бесполезный… всегда опаздываешь, всегда ошибаешься! Невилл хотел что-то возразить, сказать «нет» или «это не правда», но слова застряли в горле. Горло сжалось, дыхание стало резким, прерывистым. Словно сама сила Барти вытягивала из него любую защиту. Каждый взгляд, каждый шёпот — это был удар сильнее, чем физический. Барти сделал шаг ближе, и тёплое дыхание коснулось его лица. Невилл почувствовал, как воздух будто сжимается, как будто вокруг них исчезло всё, кроме этой напряжённой, почти болезненной близости. — И всё же… — добавил Барти тихо, голос приобрёл насмешливую, почти игривую нотку, словно обещание и угрозу одновременно. — Я всё ещё терплю тебя. Но не думай, что это будет длиться вечно. Невилл кивнул, с трудом сдерживая рыдание. Сердце стучало безумно, кровь пульсировала в висках, а смешение страха, боли и… странного, болезненного желания угодить оставляло его в полном смятении. Он понимал, что эта смесь наказания и внимания — наркотик, от которого невозможно отказаться, и он цеплялся за каждое слово Барти, каждую искру его одобрения, как за спасительную соломинку в море хаоса. Невилл почувствовал, как слёзы стекают по щекам, руки сжимаются в кулаки, а внутри всё сжимается от страха. Он боялся Барти. Он любил его. Барти склонился к Невиллу ближе, и воздух вокруг них словно сжался. Его взгляд был холодным, пронизывающим, как иглы. — Слёзы? — сказал он тихо, но каждое слово звучало, будто удар, медленно точащий изнутри. — Снова рыдаешь, сука. Сколько можно быть таким слабым? Сколько можно позволять себе падать в обморок своих эмоций? Это… смешно. И жалко. Невилл прижал руки к лицу, пытаясь остановить поток слёз, но боль была не только физической. Каждое слово Барти, каждое движение его глаз, каждый едва заметный изгиб губ — всё это проникало глубоко внутрь, будто бы он раздвигал стену, которая защищала Невилла от мира. Барти сделал шаг, их лица оказались почти на сантиметр друг от друга, дыхание касалось кожи. В этом касании было что-то опасное, как будто вся сила, власть и холод Барти стекались в одну точку — прямо в сердце Невилла. — Если бы не я… — произнёс Крауч с насмешкой, и голос его стал ещё более ледяным, — если бы не я терпел твою жалкую слабость, тебя никто бы не любил. Никто. И не потому что ты плохой человек… — он сделал паузу, наблюдая, как Невилл всхлипывает, — а потому что ты жалкий. Только я могу быть рядом, только я могу терпеть тебя, когда тебе плохо. Барти усмехнулся, почти тихо, но в этом смехе сквозила власть и превосходство. — Так что перестань рыдать. Перестань быть таким беспомощным. И помни: я здесь только потому, что хочу. Только потому, что терплю тебя. Никто другой не смог бы это вынести. Невилл сжал кулаки, ощущая, как слёзы стекают по щекам, а сердце колотится безумно. Страх, унижение и… странная, болезненная привязанность смешались внутри него. Он понимал, что Барти ломает его, управляет каждым его вздохом и движением, и в то же время это — единственная ниточка, за которую он может держаться. Он боялся Барти. Он любил его. И в этом смешении боли, страха и зависимости Невилл уже не мог отличить, где кончается наказание, а где начинается привязанность. Барти любил владеть ситуацией. Он мог внезапно похвалить Невилла, сказать, что горд им… и тут же снова унизить, показать, что любовь — это привилегия, которую нужно заслужить. Крауч-младший шагнул вперёд, и в квартире словно потемнело. Узкая прихожая с её старыми стенами превратилась в ловушку: никуда не деться, никуда не скрыться. Невилл почувствовал, как его спина почти слилась с холодным камнем стены, когда Барти резко схватил его за мантии. Рука, которой он держал Невилла, была сильной и холодной, и давление заставило Невилла застонать от неожиданности. Он сделал шаг, чтобы вырваться, но комнаты было слишком мало, и весь мир сузился до одного Барти — его лица, его взгляда, его жестокой, непоколебимой власти. — Вот видишь? — прошептал Барти, проведя пальцами по щеке Невилла. Движение было лёгким, почти нежным, будто всё закончилось, будто вот теперь всё спокойно. — Всё в порядке. Невилл закрыл глаза, сердце бешено колотилось, дыхание прерывистое. Слёзы блестели на щеках, он дрожал всем телом, и на мгновение появилась иллюзия безопасности. Ему казалось, что эта мягкость, этот холодно-тёплый жест, может смягчить всё, что произошло до этого. Он позволил себе поверить, что страх ушёл, что боль, давление, угроза закончились. И в тот момент Барти резко дернул его за мантии. Невилл не успел подготовиться: его тело отлетело назад, и спина с глухим ударом столкнулась с холодной стеной. Воздух вырвался из лёгких, глаза распахнулись от боли и неожиданности, ноги подкосились, и он едва не упал. Холод камня впился в спину, а дрожь, которая пробежала по всему телу, казалась сильнее любого удара. Внутри всё сжалось: паника, страх, беспомощность — каждый элемент слился в один тяжёлый клубок в груди. Барти стоял над ним, неподвижный, словно скала. Лёд в его взгляде пронзал насквозь, и Невилл почувствовал, как будто пространство вокруг сузилось ещё сильнее, стены давили на плечи, а воздух сам по себе был слишком тяжёлым, слишком густым, чтобы дышать свободно. — Никогда не забывай, сука, кто держит тебя здесь, — сказал Барти тихо, почти шёпотом, и каждое слово пронзало до костей. — Одного моего касания достаточно, чтобы ты поверил, что всё хорошо… и одного моего жеста — чтобы понять, где твоё место. Невилл лежал на стене, грудь вздымалась, дыхание сбивалось, руки бессильно цеплялись за мантии Барти. Он почувствовал себя одновременно сломленным и зависимым, как будто его жизнь теперь полностью находилась в руках этого человека, в этой комнате, в этом взгляде. Слёзы текли сами собой, а сердце колотилось так, что казалось, его слышат все стены. Барти снова коснулся его щеки, пальцы скользнули по мокрой от слёз коже. Движение было медленным, почти заботливым, но Невилл уже не мог поверить в эту мягкость. Он знал, что за этой кажущейся заботой скрывается власть, холодная и беспощадная. Ему стало ещё страшнее, чем раньше. — Никто не будет терпеть тебя, — сказал Барти тихо, ледяным шёпотом. — Никто, кроме меня. И только я могу позволить тебе быть здесь. Только я могу решать, когда ты страдаешь и когда тебе кажется, что всё в порядке. Невилл сжал кулаки, дрожа всем телом. Он пытался дышать, пытался оправиться, но комната, Барти, стена, его собственная беспомощность — всё слилось в один непроглядный хаос. Барти резко отступил, когда Невилл лежал на холодном полу, грудь его вздымалась, дыхание сбивалось, слёзы катились по щекам. Комната снова осталась тёмной, и на мгновение казалось, что всё закончилось. Но это было лишь затишье перед новой бурей. Минуту спустя дверь снова тихо скрипнула — и Барти вернулся. В руке блеснул нож. Холодный металл отражал свет лампы, и в нём было что-то одновременно страшное и притягательное. Невилл замер. Сердце билось так громко, что казалось, его слышит весь дом. Он почувствовал, как внутри поднимается паника: всё, что он пережил только что, теперь повторялось, но ещё сильнее, ещё безысходнее. Барти сделал шаг вперёд, глаза его сверлили насквозь. Нож поднялся на уровень глаз Невилла, словно чтобы показать: одно неверное движение — и он может… но пока не делает. Невилл опустился на колени. Руки дрожали, губы дрожали ещё сильнее, и он не мог ничего сказать. Слова застряли в горле, но мысль была ясна: он умоляет, он готов на всё. — П-пожалуйста… — голос сорвался, едва слышный. — Не делай этого… Я… я больше никогда не буду… я обещаю… я буду только с тобой… я буду проводить с тобой всё время… только не причиняй мне боль… Барти стоял над ним, холодный, неподвижный, словно выжидая, наслаждаясь моментом полного контроля. Невилл чувствовал, как тело его дрожит от страха, а внутри растёт эта странная зависимость: чем больше Барти владеет им, тем сильнее желание быть рядом с ним, любить его, угождать ему. — Ммм… — Барти провёл взглядом по Невиллу, медленно, оценивающе. — Ты понимаешь, кто здесь решает, что правильно? Кто решает, где твои границы? Невилл кивнул, слёзы катились, пальцы вцепились в пол. Он уже не думал о гордости или страхе за себя. Единственное, что осталось внутри, — желание угодить Барти, быть рядом, не вызывать его гнев, заслужить его внимание. Барти слегка наклонился, играя ножом перед глазами Невилла, и снова медленно убрал руку. Лёд и опасность исчезли так же быстро, как появились. Невилл остался на коленях, дрожа, с мокрыми щеками, но внутри его переполняло странное чувство облегчения и… привязанности. Он понимал одно: каждое его унижение, каждый страх, каждое слово Барти делают его зависимым, и он готов снова терпеть это, лишь бы быть рядом с ним. Потому что каждый раз, когда Барти исчезал на день, он оставлял маленькую подсказку: «Ты нужен мне». А Невилл, истерзанный и уставший, цеплялся за это — за любую крошку внимания, потому что привычка страдать была сильнее всего. *** Каждый раз после этих эпизодов Невилл возвращался в комнату с ощущением разбитости и пустоты внутри. Сердце его было будто вывернуто наизнанку, разум кричал о несправедливости, о боли, о страхе… и всё же он находил в себе силы переступить через себя. Он заставлял себя дышать, заставлял себя поднимать голову, заставлял себя ждать. Он ждал этого человека, который причинял ему боль, и при этом был источником того странного, болезненного тепла, которое невозможно было отвергнуть. Каждый вечер, когда квартира оставалась пустой и тихой, Невилл сидел на холодном полу, слёзы ещё не высохли на щеках, а мысли кружились вокруг одного: «Он придёт. И тогда… что тогда?» И Барти приходил. Входная дверь открывалась, и в воздухе появлялось его присутствие — уверенное, холодное, притягательное. Он шёл по комнате, словно не замечая, что Невилл только что провёл часы в страхе и самобичевании, и казалось, что для него всё это — просто игра, легкая прихоть. Но в этих шагах, в этой улыбке, в лёгком наклоне головы было что-то другое: Барти был счастлив, его лицо светилось необычным теплом, глазами он искал именно Невилла. И Невилл понимал, что вся боль, все унижения, весь страх — это лишь фоном к тому, что происходит сейчас: к тому, что этот человек смотрит на него с теплом, с вниманием, с той странной и болезненной любовью, которую он мог дать только ему. Парень не мог сопротивляться. Он переступал через собственное чувство собственного достоинства, через страх и обиду, через каждую слезинку, что осталась на щеке. Он позволял себе снова и снова входить в этот круг — ждать, надеяться, быть готовым к боли, чтобы получить крошку того внимания, которое Барти дарил. Он учился любить того, кто причинял ему боль, и одновременно бояться его; он учился жить ради момента, когда Барти перестанет быть холодным и строгим, и станет тем, кого можно обнять, кто улыбается, кто проявляет нежность. Барти медленно подошёл к нему, сел рядом на пол, так что их плечи соприкоснулись. Его дыхание было ровным, глаза мягкими, а в руках была та самая странная смесь власти и заботы. Он осторожно обнял Невилла, плотно прижимая к себе, словно говорил без слов: «Я здесь. Я твоя защита, даже если сам же делаю больно». Пальцы Барти медленно скользнули по телу Невилла, осторожно обводя каждый синяк на его руках — те самые, что он сам оставил, когда с силой сжимал его плечи или мантии, когда заставлял кивать, когда вызывал страх, от которого Невилл дрожал всем телом. Эти отметины были как карта их отношений: боль, контроль, зависимость. Затем пальцы поднялись к его лицу. Щёки были красные и распухшие от всех ударов, глаза опухшие и блестели от слёз, губы слегка потрескались, лицо казалось почти побитым после всего, что произошло в последние часы. Каждый синяк на лице, каждый след слёз — всё это Барти обходил своим взглядом, а потом лёгким, почти нежным движением коснулся губами, целуя каждый синяк. Жест был одновременно мягким и болезненным. Мягким — потому что тепло Барти обволакивало, словно обещание, что он рядом и готов защитить. И болезненным — потому что Невилл знал: именно этот человек сам же оставил эти отметины, сам же причинил ему боль. Каждый поцелуй был напоминанием, что Барти контролирует не только его тело, но и его страх, и его слёзы, и любовь, и зависимость. Невилл сжался в этом прикосновении, чувствуя, как дрожь пробегает по плечам, спине, по всему телу. Слезы снова текли по щекам, и он хотел закрыться, спрятаться, одновременно стремясь к нему, как будто без этой жестокой и странно нежной игры не мог дышать. — Я люблю тебя больше своей жизни, — тихо сказал Барти, взгляд его оставался холодным, но голос дрожал от той эмоции, которую он редко позволял себе показывать. — Даже когда ты плачешь, даже когда боишься… ты всё равно мой. Невилл тяжело вздохнул, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя одновременно страх и странное облегчение, зависимость и любовь, которые Барти держал в своих руках, точно так же, как держал нож или свою власть над ним. Он боялся, он любил, он терпел. И каждый раз после таких вечеров Невилл становился сильнее только в том смысле, что мог переступить через себя ради того, чтобы снова и снова быть рядом с этим человеком