Рука судьбы

      Перед Лаик его отчего-то пугали одиночеством и враждебностью будущих однокорытников, но реальность оказалась терпимее и прозаичнее. С детства легкий на подъем, не сломленный ни гибелью отца, ни внезапно свалившейся нищетой, не загрубевший и не зачерствевший под обетами и молитвами Антон быстро сдружился с теми, кто шел на контакт. Его пытались подначивать и оскорблять, но он отбивался словами и выскальзывал, как рыбка - с его длинными ногами никто не успевал его поймать. Друзья закрывали его широкими спинами и прикрывали перед капитаном как самого младшего, даже если он оказывался единственным обвиняемым.       Его ругали, лишали обеда и ужина, оставляли на ночь в закрытой холодной келье, но знание о том, что он не один и другие всегда придут ему на помощь по первому зову, помогало не сдаваться и верить в лучшее. Дома его растили в вере в призрачную Талигойю, заветы Людей Чести и в славное наследие Раканов, в Лаик ему протягивали руку те, кому бы матушка и старые друзья отца, возможно, отказали бы в милости. Антон принимал несоответствие реальности вбитым истинам как данность - стоило ли спорить с судьбой?       На встречи с эром Стасом он отправлялся исправно - при каждой возможности. Благодарно выслушивал чаяния и терпел опасения, но, оказавшись за порогом, быстро забывал многое из произнесенного. Его душа требовала подвигов и приключений, и даже предупреждение эра Стаса о личном наказе кардинала не брать его в оруженосцы не разрушило его надежд.       Уже стоя на площади - разодетым, причесанным, с начищенными до блеска ботинками и клинками - он вдруг осознал нелепость своих недавних убеждений. Друзья, однокорытники, враги - уходили, чтобы встать за спинами своих эров, принявших под свое крыло вчерашних юнцов, а он оставался - посрамленный, униженный, вошедший в четверку лучших, но, очевидно, не заслуживший своего шанса. Глаза щипало от подступающих слез, и Антон тихо шмыгал носом, безуспешно пытаясь спрятать их от ползающих по нему насмешливых взглядов. Чем дольше длился его позор, тем труднее становилось сдерживаться.       Когда его имя произнес чуть насмешливый, ленивый голос, он не сразу осознал случившееся. Надежды не оставалось, но вот, он был спасен! Спасен с подачи заскучавшего убийцы его отца. Антон, коснувшись пальцами уголков глаз, аккуратно стер слезы и побрел по высоким, массивным ступеням вверх. Мерзавец был красив до неприличия и выглядел моложе своих лет, но, пристально вглядевшись, юноша смог со злорадством различить намечающиеся залысины и морщинки у глаз. Красивый старик, - ехидно отметил он про себя и двинулся навстречу уже бодрее.       Когда с клятвой было покончено, рука поцелована, а Антон успел оправиться от недавно накатившего на него отчаяния, он официально стал оруженосцем Первого маршала. Ему выделили вторые лучшие покои в доме, несколько личных слуг, одежду и средства на проживание. Арсений поглядывал на него с интересом и, впервые беря его в качестве сопровождения во дворец, больше наблюдал за его реакциями, чем участвовал в светских разговорах. Антон же, почувствовавший привычную заботливую руку судьбы, смело брал с этой руки все предлагаемые яства. Ему не дозволялось участвовать в обсуждениях и следовать впереди своего эра, но тот компенсировал это меткими комментариями и поучениями. В скором времени Антон понял, что его эр обладал весьма специфичным чувством юмора и полным отсутствием манер - он веселился, роняя уколы то тут, то там, оскорбляя и кавалеров, и дам. Антон недоумевал поначалу, но вскоре пристрастился различать остроты - Арсений объяснял свои шутки с охотой мальчишки и смеялся мягким переливчатым смехом.       Благосклонность и приязнь Арсения все же имели свои границы, и попадая в передряги, склоки и дуэли, Антон имел возможность убедиться, что заставляло весь двор трепетать перед этим возмутительным дураком. В голосе появлялась сталь, сильные руки встряхивали его как щенка, уводя прочь от позорной сцены, а долгие, нудные нравоучения заставляли желать залезть на стену или же провести этот час даже с эром Стасом. Он штурмовал мальчишку изо дня в день, заставляя заниматься науками и тренироваться фехтованию и строго спрашивая изученный материал. Антон ругался, страдал, иногда откровенно выл, вцепляясь в Арсения, но не мог не признать - все это шло ему на пользу.       Иногда, находясь в благодушном состоянии, Арсений зачитывал ему пьесы и сказания, приукрашивая их стихотворными строчками и экспрессивными движениями. Увлеченный картинами прошлого эр заставлял Антона восторженно замирать, неловко сжимая кружева рукавов или полы подаренного колета. Голову вело то ли от щедро подливаемого вина, то ли от разделенного на двоих искусства, его неумолимо тянуло навстречу.       Со временем строгость Арсения чуть поутихла, и он начал давать Антону более явные послабления: чаще хвалил и признавал собственные ошибки, снисходительно относился к его жалобам и страданиям. Так же, как прежде друзья в Лаик, приходил на помощь и вытаскивал из передряг, ворча себе под нос про несносного бедового мальчишку, но являлся неизменно. Периодически он одаривал Антона украшениями - прекрасными и дорогими - и если поначалу Антон принимал их только после прикрика-приказа, то со временем начал ждать их. Гадал, надеялся и всегда получал больше, чем рассчитывал.       Как-то незаметно они начали касаться друг друга. Выполняя роль оруженосца, Антон периодически помогал Арсению одеться и принарядиться для выхода в свет. Позднее эр позволил ему частично заниматься и туалетом - длинные роскошные волосы Первого маршала одновременно и смешили, и завораживали мальчишку. Перебирая и расчесывая густые пряди, он неизменно подшучивал над Арсением, но болезненная гордость эра не распространялась ни на уколы про женственность или гайифские наклонности, ни на неловкие несмешные подначки про возраст. Он лишь улыбался краем губ и терпеливо кивал, Антон был рад возможности расслабиться и быть собой в его присутствии.       Поощряя и приободряя за достигнутые в обучении успехи, Арсений все чаще касался его головы - поначалу легко взъерошивая волосы, а после уже откровенно лаская пряди и кожу головы. Иногда его длинные, мозолистые пальцы с проступающими узлами вен мягко касались лба, ушей или скул, оглаживая, очерчивая изгибы. Иногда они с силой сжимали подбородок или плечо, выдавая злость и напряжение, а порой - и это заставляло трепетать внутри Антона что-то гораздо сильнее - касались едва-едва, кончиками пальцев, будто о нем и вправду заботились и боялись причинить боль.       На войне границы стерлись окончательно, и, соблюдая подобие этикета и субординации при посторонних, наедине они теснились друг к другу, разделяя волнение, ответственность и постель. Полностью доверившись, Антон сжимался клубком на груди у своего эра, придавливая своим огромным нескладным телом, и прятался в кольце сильных рук от пугающего, жестокого мира, каждый день будто пытающегося убить его пытливую любовь к жизни. Арсений не разделял всех его чаяний, но относился с пониманием и всегда был готов предоставить то, что ему так было нужно - покровительство и твердую опору.       Впервые страх, растерянность и неуверенность эра он распознал, когда они уже возвращались с победой. Окрыленный, воодушевленный полученной наградой и похвалой короля, Антон не заметил нападения, а Арсений действовал инстинктивно - бросаясь вперед, прикрывая его своим конем. Даже отвлекшись, Антон мог явственно это видеть, и чувства, вызванные этим действием, были слишком велики для его грудной клетки. Поэтому, когда в его руки упало кольцо с ядом, он все еще мог чувствовать, как изнутри бьется, ломая ребра, нечто, чему уже нельзя помешать. Что нельзя предотвратить и чему нельзя не подчиниться. Он привык подчиняться старшим, в тайне мечтая быть большим и грозным, потому как часто чувствовал себя слабым и маленьким, но поднять руку на красивого, старого и смешного эра он бы не смог. Ни после пропахших полынью ночей в обнимку, ни после увещеваний и теплого смеха, ни после очевидной симпатии и бескорыстной преданности от того, кому должен был быть предан сам.       Вернувшись домой, он молча отдал Арсению в руки перстень, опустился на пол у его ног и уперся лбом в его колени. Он отдал эру право решить, как действовать и что предпринять, отдал ему свою волю, доверившись. И не вздрогнул, когда затылка коснулась прохладная ласковая рука.