Тишина

— Нам долго ещё? Ну, хотя бы примерно? В часах, сутках, неделях? Тащимся и тащимся, мать его! Эта деревня что, на краю мира? Как там вообще люди живут?.. Какузу не останавливается. Даже не сбавляет шаг. — Ноги уже болят. И руки болят. И вообще всё болит! Знаешь, как кости ломит после таких прогулочек? Раздражающее солнце — как назло, в самом зените. Раздражающие острые камни под ногами — горы никогда не были его любимым ландшафтом. Раздражающий… — Какузу, ты меня слушаешь вообще? … Хидан. У которого рот, как и всегда, не закрывается. — Да, — бросает Какузу через плечо. — Не ной. За спиной мгновенно раздаются злой рык и громкий треск. Какузу солидарен: ему тоже очень хочется зарычать и что-нибудь сломать. А ещё — ну, в идеале — убить этого идиота, распродать его органы и на вырученные деньги в качестве трофея приобрести… хм. Возможно, новую обувь. Эта совсем уже износилась. — Кто ноет? Я ною? Да я… я… в праведном гневе! Да, я праведно гневаюсь! Видит Джашин-сама, когда мы доберёмся, я прокляну их всех! Я их кишки на деревьях развешу, как омамори!.. Какузу давит вздох. Цедит: — Сделаешь что захочешь. А сейчас — заткнись. К его удивлению, Хидан действительно затыкается. И даже не на секунду, как обычно — нытьё вперемешку с ругательствами возобновляется только через пару минут блаженной тишины. Ах, тишина. Такое редкое — а потому ценное — удовольствие. Если бы можно было купить вечную тишину, он бы определённо… — … Какузу? Какузу, мне нужно… Ай! Что за… — Я прослушал, — лениво роняет Какузу, не оборачиваясь. — Не повторяй. Мне плевать. И снова тишина. Абсолютная. Ни ветра, ни птиц, ни звука шагов… Нет, шаги должны быть. Этот придурок ведь плетётся сзади. Какузу замирает. Обращается в слух. В ста метрах на северо-восток хрустнула ветка, но, судя по звуку, явно не под человеком. Опасности нет. На юге — ни малейших следов чужого присутствия. На западе… Вот оно. Какузу щурится. Цедит: — Хидан. Четыреста метров на запад. Готовься к бою. Но ответа не следует. Ни воодушевлённого, ни скучающего, ни жалобного… Никакого. Будто боги — неважно, существуют они или нет — наконец услышали его и этот придурок просто исчез. И во что он опять вляпался? Какузу сцепляет зубы. Резко оборачивается. И с трудом подавляет желание выругаться. Потому что там, откуда доносилось нытьё Хидана в последний раз, на земле сидит тощий растрёпанный мальчишка лет семнадцати. Сидит — и осматривает свои руки с грязными ногтями так, будто видит их впервые. А потом… — А-А-А, БЛЯДЬ! КАКУЗУ, ЧТО ЗА ХЕРНЯ?! Он орёт так надрывно, что на западе — четыреста метров, как Какузу и полагал — раздаётся громогласный кабаний рёв. Что ж, значит, он всё-таки ошибся. И хорошо: лучше кабаны, чем вражеские шиноби; Хидан сейчас явно не способен сражаться… Как, впрочем, и он сам. Смена тела? Гендзюцу?.. Какузу смотрит на мальчишку-Хидана, который панически ощупывает своё лицо — долго-долго. Сканирует взглядом худое нескладное тело — плащ Акацуки на нём висит мешком, — ищет возможные признаки подделки… И не находит. Идентичное кольцо. Идентичная чакра. Идентичные вопли. Что же произошло?.. Какузу задумчиво склоняет голову набок, касаясь костяшками подбородка. И, когда мальчишка-Хидан наконец заканчивает сыпать проклятиями и поднимает на него растерянные глаза, Какузу совершенно честно отвечает: — Я не знаю.

~~~

— Перескажи ещё раз. Всё. С самого начала. Подробно и с деталями, которые невозможно заметить со стороны. Хидан, сидящий на камне напротив Какузу, бросает на него обиженный взгляд. — То есть, теперь тебе интересно? Всю дорогу меня игнорировал, а тут вдруг совесть проснулась? Он с силой бьёт по камню — и тут же охает: — Ай! Сраное тело!.. — Хидан, — Какузу понижает голос. Не угроза — просто предупреждение. — Начинай. — Не люблю, когда ты такой, — ворчит Хидан, дует на сбитые костяшки и отворачивается; солнечные лучи пляшут на мальчишеских острых скулах. — Чувствую, будто меня ни во что не ставят. Неприятно, знаешь ли. — Последнее предупреждение. Хидан издаёт не то стон, не то вздох. Рассеянно убирает длинную белую прядь со лба (Какузу отмечает, что грязи под ногтями больше нет). И, по-прежнему не глядя на него, задумчиво начинает: — Я шёл за тобой. Ругался. Солнце шпарило, как бешеное. Кости ныли… Какузу хмыкает; Хидан бросает на него быстрый взгляд и мгновенно ощеривается: — Ну что я опять не так сказал?! — Всё. — Какого… — Я ведь говорил, — прерывает его Какузу на полуслове, — рассказывать подробно и с деталями, незаметными со стороны. Твоё нытьё я слышал. Жару чувствовал. Мне нужно знать то, чего я ещё не знаю. Он ожидает новой вспышки гнева, но взгляд карих глаз становится на удивление сосредоточенным. — Ладно, — подозрительно легко соглашается Хидан. Какузу молча приподнимает брови, но уточнений не следует. — Я попробую. Он молчит пару мгновений, явно собираясь с мыслями. А затем улыбается — так широко, что Какузу видно скол на заострённом правом клыке. — На том склоне, где со мной случилось вот это, — он с явным неудовольствием разводит руками, — мне припёрло посрать. Припёрло внезапно и очень сильно. Это считается важной внутренней деталью? Какой же он… Нет. Матерные эпитеты — не его специализация. Нужно успокоиться. Какузу втягивает воздух сквозь сцеплённые зубы. Медленно его выпускает. И говорит — так ровно, как только может: — Ты ведёшь себя как идиот. Улыбка мгновенно пропадает с лица Хидана, и это приносит странное удовлетворение. Какузу с трудом сдерживается, чтобы не усмехнуться. — И если дальше ты будешь вести себя так же, — продолжает он спокойно, — я не стану разбираться, что с тобой случилось и как это исправить. Я просто свяжусь с лидером. У него свои методы решения проблем. И они вряд ли понравятся даже тебе. Хидан молчит. Секунды тянутся, одна за другой. И насладиться бы блаженной тишиной… Но не получается. — Ты прав, — наконец говорит Хидан, и Какузу удивлённо вскидывает брови: с чего вдруг такая покладистость?.. Нет. Праздновать победу рано. У него наверняка припасено какое-то «но». — Но если говорить серьёзно, — продолжает Хидан на редкость спокойно для себя, — то мне кажется, что это реально важная деталь. Ну, что припёрло. Потому что мне не только посрать припёрло. Хидан выдерживает паузу — не драматичную, как обычно, а просто задумчивую. Смотрит на Какузу — и одновременно куда-то сквозь него. — Мне припёрло… — он шумно вздыхает и вдруг понижает голос: — Ты только не смейся, ладно? У меня никогда раньше такого не было. Честно. Я же не совсем конченый. Какузу, стараясь ничем не выдать удивления, молча кивает. Чутьё подсказывает, что сейчас он услышит что-то действительно странное… И действительно откровенное. Хидан прикрывает глаза и резко отворачивается. Глухо роняет: — Мне припёрло реветь. Тишина воцаряется снова, и на этот раз она абсолютно не блаженная. Она… давящая. Тяжёлая. — Ты сейчас пошутил? — уточняет Какузу негромко. И вместо очередной вспышки неуместной детской злости получает такое же тихое: — Нет. Хидан поднимает на него глаза. Смотрит внимательно и очень серьёзно. — Я не шучу, — говорит он медленно. — И это полный пиздец. Клянусь, я забыл уже, что такое слёзы, сопли и вот это всё. Но это чувство, — он прерывисто вздыхает, — было безумно сильным. Будто я что-то потерял. Что-то настолько важное, без чего меня нет. Он выдерживает паузу — и повторяет: — Это полный пиздец, Какузу. Какузу никогда в этом не признается, но он впервые согласен с Хиданом. Других слов тут действительно не подобрать. Хидан натянуто улыбается ему — и рывком встаёт с камня. — И раз уж мы закончили с откровениями, то прошу меня простить, — он хмыкает. — Первое припёрло всё ещё в силе. Так что я это… отлучусь. Во-он та пещера, — он тычет пальцем Какузу за спину, — прекрасно подойдёт. Какузу давит вздох. Нехотя кивает. Ну что за идиот?.. Идиот-не идиот, а в его отлучусь есть свои плюсы: нужно многое обдумать. А думать лучше в тишине.

~~~

Тишина не помогает. Какузу, напряжённый до предела — он чувствует, как быстро сокращаются все пять сердец, — то и дело поглядывает в сторону пещеры. Две минуты. Пять. Семь… Что если Хидан не вернётся? Что если он, мгновенно потерявший пять лет жизни, совсем скоро потеряет ещё пять? А если десять? Что если на камнях пещеры сейчас крепко спит младенец, а спустя ещё пару минут то, что было Хиданом, просто исчезнет? «Я что-то потерял, — эхом отдаётся в висках. — Что-то настолько важное, без чего меня нет». Что и сказать, доигрался. Проклятый фанатик. Встреть он его «бога»... Какузу с силой бьёт по соседнему камню — бьёт так, что каменная крошка летит во все стороны, но боли ожидаемо не следует. Неудивительно. Мертвецам не бывает больно. Он подносит ладонь к лицу. Медленно сжимает кулак, разглядывает костяшки — ни царапин, ни крови, ни-хе-ра. Грех жаловаться, верно? Верно. Тогда откуда эта странная тоска? Чтобы он — и вдруг стал сентиментальным? «... Мне припёрло реветь». Нет-нет, нужно мысленно вернуться назад, к тому самому моменту. У любого таинственного происшествия должно быть логичное объяснение; к любому замку можно подобрать ключ. Или, если вдруг не выйдет — отмычку… Не отвлекаться. Они поднимались по склону. Хидан ныл и ругался. А потом, судя по звукам, что-то сломал… — Ну что? — Хидан, расслабленный и довольный, плюхается на свой камень с широкой улыбкой. — Успел соскучиться? Я старался побыстрее! Какузу окидывает его внимательным взглядом: нет, этому телу по-прежнему не меньше семнадцати. Хорошо. — Что ты сломал? — спрашивает он глухо — и, видя удивление на лице Хидана, добавляет: — На склоне, где тебе припёрло. — Я что-то сломал? — Хидан вскидывает брови. — Серьёзно? Когда? — Хидан! — рявкает Какузу; сил сдерживаться не осталось. — Вспоминай! На лице Хидана медленно проступает понимание. — Ты думаешь, это связано с моим… — Вспоминай, — с нажимом повторяет Какузу; гнев, цветной и яркий, плещется внутри, того и гляди вырвется наружу. — И упаси тебя твой кровавый божок не ответить. Я тебя лично прикончу. Хидан хмурится. — Джашин-сама не божок. Не смей оскорблять мою веру. Вместо ответа Какузу рывком выпускает нити из запястья. Хватает Хидана за шею и тащит к себе. Хватит церемониться. — Мне насрать на твою веру, — глухо говорит он, глядя в упрямые карие глаза. — Мне нужно, чтобы ты не подох. Не до того, как наше задание будет выполнено. Ясно? — Ясно, — хрипит Хидан в ответ. И, стоит Какузу ослабить хватку, как он вдруг улыбается. Широко. Безумно. Выдавливает: — Ты прям… распереживался. Так боишься… меня… потерять? Вместо ответа Какузу швыряет его в груду камней. Пыль. Каменная крошка... Это всё было. Было. Было. Мир блёкнет и выцветает. Хидан переворачивается на спину и заливисто, счастливо хохочет. Кровь струится по его подбородку, капает на землю, алая и густая… И складывается в знак, знакомый до последнего штриха. Знак, выгравированный на его собственном кольце. Север.

~~~

— Какузу? Эй, ты чего? Прикосновение к плечу ощущается невесомым, но Какузу мгновенно стряхивает с себя остатки кошмара. Резко садится, сбрасывая руку Хидана. Тот обиженно фыркает: — И так всегда. Хотел помочь — получи по щам. Хидан выплёвывает длинную соломинку и остервенело швыряет её в костёр; пламя жадно вспыхивает, всего на миг — и тут же успокаивается снова. — Мне не нужна помощь, — говорит Какузу медленно; горло саднит, а голос звучит слишком хрипло даже для него. — Не лезь. — Не буду, — заверяет его Хидан. — Мне плевать, что там у тебя в башке творится. Пауза — всего на миг. И жизнерадостное: — Кошмар приснился, да? А что там было? Какузу смотрит в блестящие алые — не карие, мать его — глаза. Долго-долго. Впитывает взглядом каждую черту скуластого лица. И, когда Хидан фыркает и отворачивается к костру, явно потеряв терпение, Какузу признаётся: — Ты. Хидан мгновенно поворачивается обратно. Всплёскивает руками — на его лице написана явная досада. — Ну спасибо! — восклицает он. — Приятно-то как! Ты можешь хоть иногда побыть вежливым? Ну так, для разнообразия? — Не ори, — осекает его Какузу. — Ты не дослушал. Хидан мгновенно затыкается. Подтягивает ноги под себя, укладывает сцепленные пальцы на колени. — Я весь внимание. Какузу прикрывает глаза. Нити нужных слов плетутся в голове медленно, неохотно. — Это случилось в горах, — начинает он отстранённо. — Ты сломал какую-то реликвию… предположительно. Мы так и не успели выяснить, что произошло. — Мы? Голос Хидана сочится удивлением. — Мы, — нехотя подтверждает Какузу и так же нехотя открывает глаза. — Я тоже там был. Не перебивай. Хидан, явно заинтересованный, молча кивает — и Какузу, собравшись с мыслями, продолжает: — В этом сне было много глупостей. Ты шёл на задание безоружным, а я не смог опознать по звукам стадо кабанов. Подумал, что на нас сейчас нападут вражеские шиноби. Нет, это не смешно. Хидан фыркает — в алых глазах плещется отъявленное веселье, — но всё же степенно кивает. — А ещё… — Какузу выдерживает паузу. Окидывает Хидана задумчивым взглядом. — Ты исчезал. По крайней мере, в этом нелепом сне я думал, что ты исчезнешь. Потому что ты резко стал семнадцатилетним мальчишкой. Во взгляде Хидана мелькает живой интерес. — Ого! — восклицает он. — И как я выглядел? Красавчиком был, да? Какузу морщится. — Заткнись. Ведёшь себя как… «… как идиот», — царапает виски эхо его собственного голоса, и Какузу осекается. Хидан явно трактует эту заминку по-своему: он смеётся и, явно забывшись, хлопает его по плечу. Вот же… — Не знал, что ты любишь помоложе, — выдавливает Хидан сквозь смех. — Ну, буду знать. Какую там реликвию я сломал, говоришь? Не отведёшь меня к ней? Вместо ответа Какузу выпускает из запястья нити; Хидан, продолжая смеяться, ловко уворачивается. Вскидывает ладони: — Ну всё-всё. Не буду. — Не будешь, — соглашается Какузу ровно. — Ты ведь не хочешь остаться без головы. Хидан весело фыркает и снова опускается на землю рядом с ним. Легко толкает его плечом. — Так а что кошмарного в этом сне? — миролюбиво спрашивает он. — Я же, вроде как, должен был исчезнуть. А ты — стать свободным от «фанатика», — он с явным сарказмом выделяет последнее слово голосом. — Всё ведь хорошо сложилось, разве нет? Какузу не отвечает — молча ложится на землю и закрывает глаза. Роняет: — Спи. Выдвигаемся на рассвете. Над головой раздаётся тяжёлый вздох. — Какузу… — Что ещё? И ещё один вздох. — Я, конечно, тот ещё фрукт. Знаю. И я тебя бешу. Тоже знаю. Но… Я рад. — Рад? — эхом отзывается Какузу, не открывая глаз. Пауза. Лёгкая-лёгкая, легче пёрышка. Раздосадованное: — Ай, да ну его на хер. Спи. Я посижу ещё. Какузу молча кивает. Позволяет взбудораженному сознанию раствориться в мягкой, уютной тьме. Тишины больше нет: даже сквозь сон Какузу прекрасно слышно треск горящих деревяшек, шорох листвы и сдавленную ругань Хидана. Но это и к лучшему. Какузу-из-сна ошибался. Если бы можно было купить вечную тишину, Какузу не потратил бы ни рьё. Потому что тогда ему пришлось бы продать Хидана, а попробуй найди покупателя на такого идиота… Нет, покупатель-то, может, и найдётся. Вот только Хидан — его идиот. И, каким бы фанатиком он ни был и как бы ни мешал в бою, все эти недостатки окупятся сполна... Уже окупаются. Хидан прав: этот абсурдный, напрочь дурацкий сон — не кошмар. Это — голос подсознания. И, по всей видимости, его подсознание не хочет вечной тишины. Оно хочет, чтобы несносный мальчишка был в порядке. И просто — был. Что ж, об этом можно не беспокоиться: не зря ведь под грубо сшитой кожей его тела бьются пять сердец. На двоих этого хватит с запасом.