Дом Виктора

Глава 1 Весна . Королевство Короля Виктора похожа на акварель королевы Анастарьи— нежная, светящаяся изнутри. Но вместе с майскими розами в столицу въехала иная красота — суровая, отточенная, как клинок. Принц Лоурен, наследник северных скал и ледяных фьордов, прибыл под предлогом обновления союзного договора. Его сопровождала свита в стальных доспехах. Лоурен сразу отметил для себя расстановку сил: воинственный Оазис, милая, но слишком отстранённая королева, и три сестры. Альпа затмила его ожидания. Её красота была не огненной, как у матери, и не дерзкой, как у Эммы, а подобной совершенной мраморной статуе, ожившей под мастером: тёмные волосы, жемчужная кожа, черты, от которых замирало сердце. Но более всего его зацепила её тишина. Она не бросалась вперёд, не искала его взгляда. Её грация была естественной, а речь, когда она всё же заговаривала, — удивительно взвешенной и лишённой пустой лести. Она была подобна чистому, глубокому озеру, в котором так хотелось увидеть своё отражение. И это взбесило Эмму. Она, привыкшая быть центром внимания, ощутила укол острейшей ревности. Простая мысль, что этот ценный приз может достаться «молчаливой мышке», была невыносима. Но она была слишком умна для открытой войны. Её оружием стали не стрелы, а соль, мелко подсыпанная в самые неожиданные раны. Козни начались с мелочей. На прогулке лента от великолепной шляпы Альпы «случайно» развязывалась, превращая изящный аксессуар в нелепый. На уроке танцев у Альпы «внезапно» лопнула подвязка чулка. В её любимую книгу вклеивались страницы с непристойными стишками, которые Альпа, раскрыв на середине, заливалась краской стыда перед случайным свидетелем. Ответ Альпы был безупречен. «Какая досадная небрежность со стороны моей горничной», — мягко говорила она о ленте. «Увы, даже лучшие портные не застрахованы от брака», — вздыхала она о чулке. Она никогда не обвиняла, лишь констатировала досадные факты, оставаясь воплощением достоинства. И это бесило Эмму ещё сильнее. Фариде. Младшая сестра, с её острым языком и врождённым отвращением к лицемерию Эммы, была идеальным орудием и одновременно козлом отпущения. Эмма мастерски провоцировала стычки. Она могла незаметно толкнуть Фариду, та наступала Альпе на платье; она шептала Фариде язвительный комментарий о новом платье Альпы, и та, вспыхнув, выпаливала его вслух. В глазах родителей и двора это выглядело как вечные, ничем не обоснованные приступы гнева и зависти младшей сестры к прекрасной и кроткой старшей. *** Лоурен наблюдал. Он видел, как Альпа краснеет от мелких неурядиц, как с достоинством парирует колкости. Эмма решила нанести удар на балу, посвящённом принцу. Она через верную служанку заказала для Альпы потрясающие духи с редким, пьянящим ароматом. Тайком она добавила в флакон несколько капель эфирного масла, на которое у неё самой была легкая аллергия. *** На балу Альпа была ослепительна. Лоурен пригласил её на танец. Всё было идеально, пока к середине вальса у Эммы, танцевавшей рядом с Оазисом, (сыном короля , наследный принц) не начался приступ «удушья». Она закашлялась, пошатнулась, указывая на Альпу. «Простите… этот аромат… он слишком тяжёл для меня!» — пролепетала она, бледнея. Всё внимание переключилось. «Альпа, разве ты не знала, что Эмма чувствительна к резким запахам?» — строго спросила королева. Альпа, смущённая, могла лишь отрицать: «Но мне сказали, это самый лёгкий цветочный аромат…» Видя, как невиновную сестру снова ставят в неловкое положение по навету Эммы, Фарида не выдержала. «Да она всё врет! Она всегда строит из себя жертву, а сама подстраивает всё это!» — крикнула она, не в силах привести доказательства. Король, раздражённый скандалом, отчитал Фариду за несдержанность и зависть. Альпу же попросили удалиться, чтобы «не тревожить сестру». План Эммы сработал блестяще: Альпа опозорена, Фарида дискредитирована, а она сама — объект всеобщего сочувствия. *** Свидания Эммы с Лоуреном стали частыми , на фоне произошедшего . Из встречи напоминали изящный поединок. Она демонстрировала остроумие, навыки верховой езды, знание политики - всё, что, по ее мнению, могло впечатлить принца. Но Лоурен оставался вежливо-холодным, его взгляд чаще искал в толпе задумчивый профиль Альпы, которая, оклеветанная и опечаленная, держалась ещё более отстранённо. Эмма злилась, но не сдавалась. Она ждала своего часа. И час настал. *** Вечер начался с леденящей вести. Гонец, покрытый дорожной пылью, доставил пергамент с печатью врача северного двора. Брат Лоурена, жизнерадостный принц Каэл, упал с лошади во время учений. Не просто упал – скакун, обезумев от шмеля, влетевшего в ноздрю, протащил его по каменистому склону. Теперь Каэл лежал без движения, и лекари разводили руками. Престол, который Лоурен считал прочным, внезапно зашатался. А вместе с ним шатнулась и его железная выдержка. Он отправил гонца обратно с десятком распоряжений, лицо его было подобно гранитной маске. Но когда дверь кабинета закрылась, маска дала трещину. Он сбросил расшитый камзол, остался в тонкой льняной рубахе, впервые за долгое время чувствуя, как дрожат его пальцы. Не от страха – от бешеного, беспомощного напряжения. Он был здесь, за три недели пути от дома, в то время как его кровь, его ответственность, его будущее угасало в полутьме покоев на севере. Графин с крепчайшим зерновым виски его родины, стоял на полке как старый друг. Он принёс его к камину. Первый бокал выпил залпом, чтобы сжечь ком в горле. Второй – медленнее, ощущая, как огонь растекается по жилам, притупляя остроту мыслей. К третьему комната приобрела лёгкую дымчатость контуров, а горечь отступила, сменившись глухим, тёплым онемением. Именно в этот момент дверь бесшумно открылась. Эмма вошла, как тень, обретшая форму пламени. Она сбросила придворное платье с кринолинами, надетое на ужин. Теперь на ней было платье из струящегося шелка. Покрой был прост, но вырезал лиф с точностью, а ткань облегала каждый изгиб, когда она двигалась. Её каштановые черно-каштановые волосы были распущены по плечам. От неё пахло амброй и сандалом – тёплым, животным, дорогим ароматом, который не заглушало виски. — Мне сказали, — её голос был низким, без единой нотки привычной насмешливости или напора. Он звучал как бархат, брошенный на каменный пол. — Прошу прощения за вторжение. Но в такую ночь формальности – это жестокость. Лоурен поднял на неё мутный взгляд. Он попытался собрать в лицо привычную холодную маску, но мышцы не слушались. — Принцесса… вам… не следовало… — Следовало, — мягко, но непререкаемо перебила она. Она подошла к камину, и свет огня заиграл в её волосах, отблескивал в глазах, которые смотрели на него не с вызовом, а с глубоким, спокойным пониманием. — Вы не должны быть одни с этой ношей. Она взяла второй бокал, стоявший на полке. Не спрашивая, налила себе виски. Её движения были точными, без тени кокетства. Она поднесла бокал к губам, выпила небольшими глотками, не поморщившись. Этот простой, почти мужской жест тронул его больше, чем любая женская уловка. — Говорите, — сказала она, опускаясь на широкий дубовый подлокотник его кресла. Её бедро оказалось в дюйме от его плеча. Он чувствовал исходящее от неё тепло сквозь тонкий шелк. — Или молчите. Я останусь в любом случае. И он заговорил. Поначалу скупые, рубленые фразы, затем поток слов, который он не мог остановить. О Каэле, о его безрассудной храбрости, об их детских соперничествах, которые обернулись глубочайшей преданностью. О бремени короны, которое вдруг стало неподъёмным. О страхе.О леденящем одиночестве, которое всегда сквозило за его титулом и теперь вышло на первый план. Он говорил, а она слушала. Не перебивала, не бросала пустых утешений вроде «всё будет хорошо». Она лишь кивала, и её взгляд был похож на тихую гавань в бушующем море его отчаяния. Её рука, когда она поправляла соскользнувшую прядь его тёмных волос, касалась его виска. Прикосновение было лёгким, почти сестринским, но от него по всему его телу пробежал электрический разряд, всколыхнувший то, что тлело под слоем алкоголя и горя. Когда его голос окончательно сорвался на хрип, он замолчал, уставившись в огонь. Молчание повисло густое, плотное, наполненное трепетом того, что вот-вот должно было случиться. Её пальцы скользнули с его виска на щёку, заставили его повернуть голову. Их взгляды встретились. В её Зеленных глазах не было ни жалости, ни триумфа. Было признание. Признание его боли, его силы, его слабости. И желание. Он не помнил, кто начал движение. Кажется, они двинулись навстречу одновременно. Их губы встретились в поцелуе, который не был ни нежным, ни робким. В нём было отчаяние, жадность, потребность забыться в плоти, когда разум отказывался выносить боль. Именно эта животная жадность и отрезвила его на миг. Он рванулся назад, как от удара током. Глаза его расширились, в них читался чистый, панический ужас. — Нет… — его голос был хриплым шёпотом. — Нельзя… Вы… вы слишком юны. Это безумие. Его руки всё ещё сковывали её талию, но пальцы впились в ткань её платья, пытаясь оттолкнуть и удержать одновременно. Она не смутилась, не покраснела. Она поднесла указательный палец к его дрожащим губам, касание было твёрдым и властным. — Тс-с-с, Лоурен, — прошептала она, и в её голосе зазвучали новые, бархатисто-хриплые нотки. — Не бойся. Я не дитя. У меня… есть опыт. Я знаю, что делаю. И я — гроб. Никто и никогда не узнает. Ни один слух, ни один взгляд. Это останется между нами. Слова «у меня есть опыт» прозвучали как заклинание. Они сняли с него последние оковы условностей. Он не развращал невинность. Он вступал в союз с равной, с той, кто сама сделала выбор. А обещание молчания было тем якорем, за который ухватилось его пьяное, напуганное сознание. Тайна. Безопасность. Забвение. Его сопротивление рухнуло. Что последовало, не имело ничего общего с любовью. Они прошли в его в спальню, смежную с кабинетом. Её движения были уверенными, без тени стеснения. Она расстегнула застёжки его рубашки, её пальцы скользили по его коже не как робкие прикосновения невесты, а как уверенные касания знатока, изучающего знакомую территорию. Когда он попытался взять инициативу, она мягко, но неуклонно отвела его руки и уложила на постель. «Дай мне, — прошептала она ему в губы. — Дай мне позаботиться о тебе. Забудь всё». И он позволил. Он отдался ей, как отдаются течению бурной реки. Она была не партнёршей, а проводником в мир чистой физиологии, где не было места мыслям . Её ласки были точными, выверенными, лишёнными неловкости. Она знала, где прикоснуться, чтобы вызвать стон, где замедлиться, чтобы довести до грани. Её страсть была огненной, но в её глазах, даже в самый пик, горел холодный, аналитический огонь наблюдения. Она изучала его, запоминала каждую его реакцию, каждую уязвимость, каждое место, где его тело предавало его душу. Он же был пассивен, плыл по волне, которую она поднимала. Временами, в редкие моменты ясности, сквозь алкогольный туман и наслаждение пробивалось осознание чудовищности происходящего. Он видел её лицо над собой, прекрасное и безжалостное, как лицо богини, принимающей жертву. Но каждый раз, когда эта мысль пыталась оформиться, она новым витком страсти, умелым движением бедра или прикусыванием губы возвращала его в пучину ощущений. Это не было соитием. Это был ритуал посвящения и порабощения. Каждым движением, каждым подавленным стоном, который она вырывала из его груди, она вплетала невидимую нить, связывающую его с собой. Она не просто брала его тело. Она метила его душу клеймом этой ночи – клеймом стыда, слабости и невыполнимого обещания. Когда всё кончилось, он лежал на спине, глядя в балдахин, чувствуя, как отлив похмелья и стыда уже подступает к вискам. Она поднялась с кровати, её силуэт вырисовывался на фоне тлеющих углей камина. Она не выглядела растерянной или смущённой. Она медленно, с невозмутимым достоинством, надела свое простое платье. Подошла к туалетному столику, взяла одну из своих серег – простой золотой шип с крошечным рубином на кончике. Вернулась к кровати, взяла его руку, разжала ослабевшие пальцы и положила серьгу ему на ладонь. — Сувенир, — её голос снова был тихим, но теперь в нём вибрировала непоколебимая уверенность. — Чтобы помнил об этой ночи . Затем она наклонилась, поцеловала его в лоб – жест, одновременно нежный и обладающий и бесшумно выскользнула из комнаты. Он лежал, сжимая в потной ладони холодный металл. Серьга впивалась в кожу. Он понимал, что это не любовный трофей. Это была печать. Напоминание. Доказательство. Он чувствовал тошнотворный привкус виски, позора и её духов – амбры и сандала. Этот запах, смешанный с её теплом, казалось, навсегда въелся в его кожу. *** На следующее утро он стоял у окна, наблюдая, как Эмма в строгом платье для верховой езды смеётся в саду с одной из фрейлин. Она бросила взгляд на его окно, встретила его глаза. И едва заметно, почти неуловимо, улыбнулась. Не кокетливо, а как соучастник. Как владелец общего, грязного секрета. Она повернулась и ушла, не дожидаясь ответа. Лоурен отпрянул от окна. Серьга жгла карман его камзола. Теперь он смотрел на Альпу, тихо читавшую в беседке, не с надеждой, а с новым, острым чувством – с ощущением собственной нечистоты. Он чувствовал, что приблизиться к этой хрустальной чистоте, этой тихой грации после той ночи – значит осквернить её. *** Альпа нашла мать в утреннем саду, где королева Анастарья, подобная златокудрому ангелу в лучах восходящего солнца, срезала розы для ваз в личных покоях. В руках у неё были острые ножницы и плетёная корзина, но лицо её, обычно столь безмятежное, было слегка омрачено тенью. Она видела, как дочь бледнела день ото дня, как её большие, тёмные глаза теряли блеск, устремляясь куда-то вдаль, в сторону покоев северного принца. — Мама, — голос Альпы прозвучал тихо, едва преодолевая шепот листвы. — Можно поговорить? Анастрая отложила ножницы и, не говоря ни слова, обняла дочь, усадив на каменную скамью, увитую жимолостью. Она не спрашивала. Она ждала. — Я не понимаю, — начала Альпа, глядя на свои тонкие, изящные пальцы, будто впервые видя их. — Сначала… между нами было понимание. Молчаливое. Он смотрел на меня так… как будто видел что-то настоящее. А теперь… — её голос дрогнул. — Теперь он отворачивается. Дистанцируется. Будто я сделала что-то ужасное. Будто я — это… пятно. Я даже… — она смущённо опустила глаза, и на её жемчужных щеках выступил нежный румянец. — Я даже начала мечтать. О семье. О тихой свадьбе в летней капелле. О том, как он слушает мою игру по вечерам. Это было так глупо, правда? Слёзы, горячие и горькие от унижения, навернулись на её ресницы. Она чувствовала себя не просто отвергнутой, а обманутой — обманутой в самой своей способности судить о людях. Королева Анастрая вздохнула. Вздох этот был не просто материнским сочувствием; в нём звучала тяжесть знания, груз государственных тайн и женской солидарности. Она обняла дочь крепче. — Моя жемчужина, — начала она мягко, но в её голосе зазвучала сталь, которую редко слышали даже при дворе. — Твои мечты были не глупы. Они были прекрасны. Но они были обращены к миражу. Лоурен… он не тот, кем кажется. Вернее, он именно таков, каким кажется: принц, заложник долга, мастер маски. И его самая главная маска — это маска свободного мужчины. Альпа подняла на мать заплаканные глаза, не понимая. — У него есть жена, Альпа. Принцесса Элинор. Девушка ахнула, отпрянув, будто от удара. — Жена?! Весь её внутренний, тихий мир рухнул в одно мгновение. —Он… он был женат? И всё это время… её мечты, её невинные надежды… они были не просто наивны. Они были оскорбительны. К ней самой, к этой неизвестной женщине, к самой идее чести. Гнев, чистый и острый, впервые в жизни вспыхнул в её груди, сменив печаль. Гнев на него, на себя, на всю эту ложь. — Как он смел?! — вырвалось у неё, и её тихий голос окреп от негодования. — Как он смел смотреть на меня так… обещать молчанием то, чего не мог дать?! Я… я чувствую себя такой грязной, такой обманутой… — Тише, дитя моё, тише, — Анастрая крепко сжала её руки, не давая погрузиться в пучину самоуничижения. — Брак их… он фиктивный. С самого начала. Это династический союз, скрепляющий мир между их королевством и горными кланами Элинор. Не более того. Они живут в разных крыльях дворца. Он исполняет супружеский долг раз в полгода, как ритуал, и оба с облегчением расходятся. Это — не брак. Это контракт. Альпа замерла, переваривая информацию. Фиктивный брак. Контракт. Но это ничего не меняло в сути его обмана! Он был несвободен. Он позволял ей надеяться. — Почему ты молчала? — прошептала она, и в её глазах читался упрёк. — Потому что это государственная тайна их дома, — твёрдо ответила Анастрая. — И потому что я видела, как ты смотришь на него. Я надеялась… что он окажется достаточно благороден, чтобы не играть с твоим сердцем. Что его интерес — лишь дань твоей красоте и уму, не более. Я ошиблась. И прошу у тебя прощения за это молчание. Она подняла подбородок дочери, заглядывая ей в глаза. — Но теперь слушай меня, Альпа. Этот человек — не твоя судьба. Он — хаос в красивой обёртке. Его мир — это интриги, долг и холодный расчёт. Твой мир — это гармония, искренность и тихая сила. Он отвернулся? Слава Богам. Он избавил тебя от участи, которая стала бы для тебя тюрьмой. Ты не пятно. Ты — чистое полотно, на которое он не посмел нанести свою мутную краску. Он отступил, потому что понял, что не достоин даже смешивать свои цвета с твоими. Слова матери, тёплые и твёрдые, как горная порода, начали доходить до её сознания. Гнев потихоньку отступал, сменяясь глубочайшей, изнуряющей печалью, но уже не о нём, а о собственных разбитых иллюзиях. — Значит… все мои чувства были напрасны? — тихо спросила Альпа. — Ни одно истинное чувство не бывает напрасным, — возразила Анастрая, гладя её по волосам. — Оно учит. Теперь ты знаешь цену внешнему лоску. Знаешь, что за маской принца может скрываться пленник обстоятельств. И теперь, когда придёт настоящий человек — не принц в титуле, а принц в душе — ты отличишь его с первого взгляда. А Лоурен… пусть он останется лишь грустной мелодией в твоём прошлом. Недоигранным этюдом. Не более того. Альпа закрыла глаза, прислонившись лбом к плечу матери. От неё пахло розами и безопасностью. *** Лоурен нашёл Эмму в оранжерее, где она, словно ничего не произошло, вдыхала аромат цветущих жасминов. Солнечный луч играл в её черно-каштановых волосах, и на миг он снова увидел ту же чаровницу, что утешала его в ночи. Теперь этот образ вызывал лишь ледяной ужас. — Принцесса Эмма. Нам нужно поговорить. Она обернулась. На лице её играла лёгкая, почти невинная улыбка, но глаза были холодными и настороженными, как у хищника, учуявшего капкан. — Ваше Высочество. Вы хорошо отдохнули? Он проигнорировал её тон, подойдя так близко, что между ними остался лишь вздох. — То, что произошло… это неправильно. Это ошибка, за которую я несу ответственность. — Он сделал глубокий вдох, слова давили горло, как пепел. — Я возьму тебя в жены. На её лице вспыхнула мгновенная, ослепительная победа. Искра триумфа, ради которого, казалось, и затевалась вся эта игра. Уголки губ дрогнули в торжествующей улыбке. Она сделала шаг навстречу, её рука потянулась коснуться его руки. Но он не закончил. — Моя первая жена, Элинор… — он вынужден был отвести взгляд, глядя куда-то поверх её головы, в чащу тропических лиан. — Она… не может иметь детей. Шесть лет брака. Ни одного наследника. Это кошмар для династии. Ты… ты станешь второй женой. Матерью моих наследников. Трон должен быть обеспечен. Воздух в оранжерее застыл. Торжествующая улыбка на лице Эммы умерла, не успев расцвести. Она застыла, будто её ударили обухом между глаз. Глаза, секунду назад сиявшие победой, расширились от непонимания, а затем в них вспыхнул настоящий, первобытный ужас. — Вторая… жена? — её голос был тихим, хриплым от нахлынувших эмоций. Она отступила на шаг, будто отшатнулась от ядовитой змеи. — ВТОРАЯ ЖЕНА?! Последние слова сорвались с её губ на высокой, пронзительной ноте, эхом ударившей о стеклянные стены оранжереи. Её прекрасное лицо исказила гримаса отвращения и ярости. — Ты… ты смеешь?! — она уже не церемонилась с «Вашим Высочеством». — Я не буду ВТОРОЙ! Я не вещь на полке! Я не инкубатор для твоих драгоценных наследников! Я первая. Единственная. Или никакая! Он смотрел на неё, ошеломлённый. Он ожидал слёз, гнева, манипуляций — но не этого ледяного, презрительного бешенства. Он предложил ей больше, чем она могла мечтать — положение, титул, будущее для её детей! А она… — Забудь эту ночь, — прошипела она, её слова были остры, как осколки стекла. — Забудь, как страшный сон. Между нами ничего не было. Ничего. И если хоть один слух, одна тень позора падёт на меня… клянусь всем, что есть у меня и чего нет у тебя, — она подошла так близко, что он почувствовал её горячее дыхание на своём лице, — я оскверню тебя так, что твой собственный отец отречётся от тебя. Ты станешь посмешищем для всех королевств. Трон? Ты будешь счастлив, если останешься просто бароном в глухой провинции. Лоурен смотрел на неё, и чувство вины внутри него начало кристаллизоваться во что-то иное. В ярость. В отвращение. В шок от её наглости. — Это… это мне говорите вы?! — его голос впервые зазвучал не как раскаявшегося грешника, а как оскорблённого монарха. Он выпрямился во весь рост, нависая над ней. — Девушка с «опытом» в шестнадцать лет? Это позор. У тебя уже кто-то был. Ты вела себя в постели не как невеста, а как… как опытная шлюха, знающая все трюки. Тобой не восхищаться — тебе позориться! Щёлкающий звук хлёсткой пощёчины прозвучал в тишине оранжереи оглушительно громко. Его голова дёрнулась вбок от силы удара. На скуле запылало огнём. Он замер, не веря произошедшему. Никто, никто в его жизни не поднимал на него руку. Эмма стояла, дыша часто и прерывисто, её рука всё ещё была занесена. В её глазах не было страха, лишь ледяное, бездонное презрение. Она не сказала больше ни слова. Развернулась на каблуках, и шёлк её платья взметнулся, как знамя перед атакой. И ушла. Не побежала, не удалилась — именно ушла, с высоко поднятой головой, оставив его одного среди ароматных цветов, с пылающей щекой и разбитым в прах представлением о чести, долге и самой природе женщины, стоявшей перед ним. Он остался стоять, прикасаясь пальцами к горящей коже. В ушах звенело. Он смотрел на её удаляющуюся спину. И впервые за всю свою жизнь принц Лоурен, наследник северного престола, мастер дипломатии и холодного расчёта, почувствовал себя абсолютно, беспомощно глупым. И абсолютно, бесповоротно свободным от любого долга перед этой девушкой. *** Библиотека замка была их общим убежищем с детства. Высокие дубовые стеллажи, пропахшие старой бумагой, воском и тайнами, создавали свой мир, где споры казались менее жаркими, а слова — более весомыми. Альпа устроилась в глубоком кресле у высокого окна, в руках у неё была книга стихов, но глаза невидяще скользили по строчкам. Фарида, свернувшись калачиком на толстом ковре, с упоением разбирала гравюры в трактате о хищных птицах. Эмма, стоя у глобуса, с нарочитой небрежностью вращала его, но её взгляд был прикован к пыльной тропинке в саду, где час назад промелькнула фигура Лоурена. Тишину нарушила Альпа. Она не поднимала глаз от книги, её голос был ровным, но в нём дрожала едва уловимая, хрустальная боль от только что пережитого потрясения. — Оказывается, Лоурен женат. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Глобус под пальцами Эммы резко остановился. Её спина напряглась, но она не обернулась. — Что? — это было не вопросительное, а скорее угрожающее восклицание. — Мама сказала. Женат. С самого начала его визита. — Альпа наконец подняла глаза. В них не было слёз, лишь ледяное, горькое понимание. — Брак фиктивный, династический, но… он женат. Эмма медленно повернулась. На её лице играла неподдельная ярость, но не из-за сестриной боли, а из-за собственного унижения. Он был женат. И он осмелился… с ней… а потом предложил стать второй? Яд её собственного поражения смешался с возмущением за сестру (или, скорее, с возмущением от того, что её, Эмму, поставили в один ряд с обманутой простушкой). — Несносный придурок, — вырвалось у неё, слова были отточены, как лезвия. — А че он бегал за тобой, делая вид? Корчил из себя одинокого страдальца, пленника долга? Какая низость. Какая дешёвая, пошлая игра. В её голосе звучала странная смесь искреннего презрения к Лоурену и горького торжества: вот видишь, твой «возвышенный» принц оказался жалким обманщиком, ничуть не лучше, а может, и хуже других. Фарида оторвалась от гравюры с ястребом. Её проницательный взгляд скользнул с искажённого гневом лица Эммы на скорбное лицо Альпы. И её мозг, всегда искавший причинно-следственные связи там, где другие видели лишь эмоции, щёлкнул, как замок. — А он тебе ведь тоже нравился, — прозвучало тихо, но с убийственной точностью снайпера. Фарида смотрела прямо на Эмму. — Это было видно. Всем. Ты тоже на него смотрела. Только твой взгляд был… иным. Не как у Альпы. А как у охотницы на смотринках. Наступила мёртвая тишина. Воздух в библиотеке стал густым и колючим. Эмма побледнела, затем густо покраснела. Это было не просто разоблачение. Это было публичное вскрытие её тайны, её поражения, её уязвимости. И сказала это та, кого она всегда считала пустым, крикливым ребёнком. Ярость, которую она сдерживала с утра, вырвалась наружу с такой силой, что её сознание на миг помутнело. — МОЛЧАТЬ! — её крик, громовый и резкий, заставил вздрогнуть обеих сестёр. Она схватила первую попавшуюся под руку книгу — толстый том по геральдике в потёртом кожаном переплёте — и швырнула её в Фариду со всей силы. — Ты! Ты ничего не понимаешь! Никогда не понимала! — она почти задыхалась от бешенства. — Я не буду смотреть на выбор старшей сестры, как голодная собака! Не смей нести этот бред! За такие слова… за такие слова в иных дворах отрезают язык! Книга пролетела мимо головы Фариды, громко шлёпнувшись о стеллаж и подняв облачко пыли. Фарида даже не пошевелилась, лишь смерила сестру холодным, оценивающим взглядом, в котором не было страха, лишь глубокое, окончательное понимание. Попадание книги было бы менее точным, чем попадание её слов. И тут, сквозь напряжённую тишину, нарушенную только тяжёлым дыханием Эммы, прозвучал неожиданный звук. Тихий, а затем всё нарастающий смех Альпы. Она не просто улыбалась. Она смеялась. Смеялась тихо, но от всей души, закрыв глаза и откинув голову на спинку кресла. Это был смех не веселья, а горького, очищающего прозрения и странной, сестринской солидарности. — Боги, — выдохнула она, смахивая появившуюся на ресницах от смеха слезинку. — Лучше вас у меня никого нет. Никогда и не будет. Она посмотрела на Фариду, которая, стиснув зубы, но с горящими глазами, уже поднималась с ковра. Потом на Эмму, всё ещё стоявшую, как разъярённая фурия, с вздёрнутым подбородком и сжатыми кулаками. — Ты права, Фарида. Это было видно, — сказала Альпа с лёгкой улыбкой. — И ты права, Эмма. Он — несносный придурок. И мы здесь втроём, в самой лучшей библиотеке на свете, а он там, где-то, со своим долгом, своей фиктивной женой и своими, наверное, не менее фиктивными угрызениями совести. Её слова не были примирением. Это была констатация факта. Они были разными — ранимая мечтательница, яростная охотница и проницательная правдолюбка. Их сводили вместе не только кровные узы, но и общее пространство, общие враги (пусть даже в лице одного принца) и общее понимание абсурдности ситуации. Эмма не ответила. Она резко развернулась и вышла из библиотеки, громко хлопнув дверью. Но ярость в её походке уже смешивалась с неловкостью. Её секрет был раскрыт. Её позор был увиден. И хуже всего — это увидела та, на кого она всегда смотрела свысока. Фарида подошла к окну, рядом с Альпой. — Прости. Я не хотела… — Знаю, — перебила её Альпа, снова взяв книгу. — Но иногда правда — это единственное оружие, которое у нас есть против всего этого… придворного маскарада. Даже если этим оружием бросают, как книгой. Они сидели в тишине, слушая, как вдали затихают шаги Эммы. *** Банкетный зал сиял в свете сотен свечей. Вино лилось рекой, блюда сменяли друг друга, но под маской светской беседы бились тревожные пульсы. Оазис, сидевший справа от Лоурена, оживлённо обсуждал с ним тонкости пограничных фортификаций, делясь планами совместных манёвров. Их беседа — единственное, что звучало в зале по-настоящему тепло и непринуждённо. Когда настала пауза между переменами блюд, Лоурен, отпив вина, поставил бокал с лёгким, но чётким стуком. — Друзья мои, — его голос, обычно столь уверенный, прозвучал слегка приглушённо, но был слышен всем. — Я должен внести ясность в планы. Мой отъезд… он состоится послезавтра. Утром. Тишина, воцарившаяся за столом, была оглушительной. Даже слуги на мгновение замерли. Оазис оторвался от блюда, его брови поползли вверх. — Послезавтра? Но мы договаривались на две недели! Охота на оленей в заповеднике, тренировочные поединки… Король Виктор откашлялся, его добродушное лицо стало серьёзным. — Сын мой, мы не держим тебя в неволе, но такой скорый отъезд… не кроется ли за ним беда? Может, мы можем помочь? Лоурен покачал головой, избегая прямого взгляда короля. — Вести с родины требуют моего более скорого присутствия, чем я предполагал. Дела, не терпящие отлагательств. Я уже отправил гонцов с известием о своём прибытии. Оазис и Виктор переглянулись. Шок сменился тревогой и догадками. Они поняли — речь идёт не просто о делах, а о кризисе. — В таком случае, ты поедешь не один, — твёрдо заявил Виктор. — С тобой отправится мой личный эскорт, лучшие воины из гвардии Оазиса. Они обеспечат тебе безопасность на наших землях и проводят до границы. Лоурен кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула искренняя, невысказанная благодарность. — Я глубоко тронут вашей заботой, ваше величество, принц Оазис. Приму эту честь с величайшей признательностью. Королева Анастрая, наблюдающая за всей сценой с безмятежным, но всё понимающим лицом, мягко вступила в разговор, обращаясь к Лоурену: — А ваша супруга, принц? Принцесса Элинор? Она, конечно, с нетерпением ждёт вашего возвращения? Надеюсь, она в добром здравии? Вопрос, заданный с лёгкой, светской улыбкой, упал как камень в воду. Лоурен заметно покраснел. Его взгляд, будто против воли, метнулся через стол к Альпе. Девушка сидела, опустив глаза в свою тарелку, её профиль был непроницаем, как изваяние из белого мрамора. Она не смотрела на него. Казалось, не слышала даже. Он замялся, сглотнув. — Она… Она не участвует в государственных делах. Здоровье её… удовлетворительное. Благодарю за заботу, ваше величество. Его ответ был уклончивым и прозвучал неуверенно. После этого он почти не говорил, лишь отстранённо отвечал на прямые вопросы. Весь его вид говорил о глубоком внутреннем смятении. *** После ужина, когда гости начали расходиться, а в саду сгущались лиловые сумерки, Лоурен нагнал Альпу на одной из аллей, ведущей к фонтану. — Принцесса Альпа. Одну минуту. Она остановилась, обернувшись. В её глазах, отражавших последние лучи заката, не было ни гнева, ни боли, лишь тихая, усталая отстранённость. — Ваше высочество. Он сделал шаг вперёд, но не приближался, держа почтительную дистанцию. — Я… я не могу уехать, не сказав этого. Я принёс вам боль. Я позволил… возникнуть между нами тому, чего не должно было быть. Зная всё, что знал о себе. Это было непростительно с моей стороны. Глупо, подло и трусливо. Я прошу у вас прощения. Не за то, что почувствовал… а за то, что ввёл вас в заблуждение. За то, что не был честен с первого дня. Альпа слушала молча. Ветер шевелил пряди её тёмных волос. Она смотрела на него, и в её взгляде не было уже прежней мягкой надежды. Была ясность. — Я принимаю ваши извинения, принц Лоурен, — сказала она наконец, и её голос был спокоен, как вода в фонтане позади неё. — И я не держу на вас зла. Зло — это слишком тяжёлое чувство. Она сделала паузу, собрав мысли. — Я желаю вам удачи. В вашем пути, в ваших делах… и в том, что ждёт вас дома. Искренне желаю. Она не пожелала ему счастья. Она пожелала удачи. И в этой разнице заключалась вся пропасть между тем, что могло бы быть, и тем, что есть. — Благодарю вас, принцесса. За ваше великодушие. Оно… оно делает мой проступок ещё более тяжким в моих глазах. Прощайте. Он низко, по-придворному поклонился и, не дожидаясь ответа, быстро зашагал прочь, растворившись в сгущающихся сумерках. Альпа осталась стоять у фонтана, слушая, как плещется вода. Прощение, которое она даровала, не было легким. Оно было осознанным выбором. Выбором не носить в себе яд его обмана. Она отпустила его. И вместе с ним — призрака той девушки, что могла мечтать о нём. *** Тяжёлые думы гнали Лоурена по каменным коридорам. Прощальные слова Альпы жгли его изнутри чистым пламенем стыда, а предстоящий отъезд давил грузом нерешённых дел. Он почти не смотрел по сторонам, пока резкий, целенаправленный шаг впереди не заставил его поднять голову. Это была Эмма. Она шла не своей обычной горделивой походкой, а быстро, почти крадучись, оглядываясь через плечо, но не заметив его в тени колонны. Любопытство, острый и грязный, укололо его сквозь пелену собственных мыслей. Куда она так спешит в столь поздний час, и без свиты? Что-то в её виде — в плотно сжатых губах, в блеске глаз — говорило не о придворной интриге, а о чём-то более личном, более рискованном. Он, мастер незаметного наблюдения, позволил инстинкту взять верх над этикетом. Он стал тенью, скользящей за ней на почтительной дистанции. Она миновала парадные дворы, свернула в служебный проход и вышла к старому, полузаброшенному амбару на краю конюшенного двора, куда свозили сено прошлогоднего урожая. Оглянувшись ещё раз, она быстро юркнула внутрь. Лоурен замедлил шаг, прижавшись к грубой каменной стене конюшни. Через несколько мгновений он увидел, как к амбару, озираясь, подошёл высокий, широкоплечий стражник в поношенной кожаной кирасе — не дворцовая гвардия, а кто-то из конюшенной стражи или внешнего периметра. Мужчина без лишних колебаний последовал за Эммой внутрь. В горле у Лоурена встал ком. Предположение, мерзкое и отчётливое, оформилось в уверенность. Через пять минут, когда снаружи не осталось ни души, он, движимый уже не любопытством, а каким-то тёмным, мстительным желанием увидеть, подошёл к тяжёлой деревянной двери. Она была приотворена. Внутри пахло пылью, сухой травой и конским потом. Лестница на второй этаж, к сеновалу, скрипела под его весом, но звук тонул в густом, тёплом воздухе. Он поднялся, замирая на каждой ступени, и замер у края груды старых, покрытых пылью балок. Оттуда, из-за огромной кучи сена, доносились голоса. Низкий, сиплый мужской и знакомый, но сейчас удивительно мягкий и томный — Эммы. — …скучал по вашим объятиям, принцесса. По вашему голосу. — голос стражника звучал подобно воркующим голубям, неуклюже и жадно. — А я скучала по твоим, Карлос, — ответила Эмма, и в её тоне была сладость, которую Лоурен никогда от неё не слышал. Но не любовная нежность, а скорее… удовлетворённая собственница. — По твоему дружку в особенности. Никто тебя не переплюнет, поверь. Лоурен почувствовал, как кровь ударила ему в виски. Он приник ближе, затаив дыхание. — У вас… был кто-то? — в голосе Карлоса прозвучала ревнивая нотка. — Ах, был, — фыркнула Эмма, и вся прежняя сладость исчезла, сменившись ледяным, презрительным цинизмом. — Неудачный опыт. Меня не смогли оттрахать как следует. И к тому же член маленький. Смешно и жалко. В груди у Лоурена что-то оборвалось. Он узнал себя в этом «неудачном опыте». Узнал в этих грубых, намеренно оскорбительных словах — месть за его предложение стать второй женой. Его лицо пылало в темноте. — А у тебя-то… — голос Эммы снова стал томным, ласкающим, — …то, что нужно. Самый что ни на есть подходящий… инструмент. Раздался звук расстёгиваемого ремня, шуршание падающей на солому грубой ткани. Лоурен, движимый невыносимым импульсом, рискнул заглянуть из-за балки. В полосе лунного света, пробивавшегося через щель в крыше, он увидел их. Карлос стоял, стягивая штаны ниже бедер. Эмма же, повернувшись к нему спиной, уже подняла подол своего простого платья выше талии, обнажив бледные, упругие ягодицы. Она наклонилась, опершись руками о край огромного ящика, её поза была откровенной, вызывающей и лишённой всякой романтики. Это был жест чистой, животной нужды и пренебрежительного использования. — Ну же, Карлос, не томи..У меня не весь вечер. Лоурен отпрянул назад, как от удара. В ушах у него зазвенело. Он видел слишком много. Слишком ясно. Это была не связь, не страсть, не любовная интрига. Это было… физиологическое обслуживание. И Эмма, принцесса крови, говорила об этом с таким же простым, деловым цинизмом, с каким обсуждали бы замену подковы у лошади. Лоурен, окаменевший в тени, не мог оторвать взгляда. Карлос, казалось, колебался, его возбуждение, столь явное мгновение назад, пошло на спад под грузом напряжения или неловкости. — Ну же, Карлос, — нетерпение в голосе Эммы стало острым, как лезвие. — Что так долго? Я не из воска, чтобы ждать. — Извините, принцесса… он… не встаёт как следует, — пробормотал стражник, голос его дрогнул от стыда и растерянности. Эмма выпрямилась, платье её всё ещё было задрано. Она обернулась, и в лунном свете Лоурен увидел не злость, а холодное, аналитическое презрение на её лице. — Ах так? — её губы искривила усмешка. — Значит, сегодня до потери сознания драчил в караульке с братишками? Ладно. Мой вечер ты не испортишь. И тогда она сделала нечто, от чего у Лоурена кровь застыла в жилах. С ловкостью и деловитостью, не оставлявшей места ни нежности, ни страсти, она опустилась перед Карлосом на колени прямо на пыльное сено. Её руки уверенно взяли его полуэрегированный член. Она не смотрела ему в лицо. Её взгляд был сосредоточен на задаче. И затем она наклонилась, приняв его в рот. Через несколько минут, сопровождаемых тихими, влажными звуками и тяжёлым дыханием Карлоса, цель была достигнута. Эмма поднялась, вытирая тыльной стороной ладони уголок рта. — Ну вот, — сказала она плоским тоном, снова поворачиваясь спиной и принимая прежнюю, нагнутую позу. — Теперь работай. И не разочаровывай. Карлос, теперь полностью возбуждённый и, похоже, оглушённый происходящим, придвинулся. Грубый звук тела о тело, шуршание ткани о кожу. Эмма издала первый громкий, театральный стон, но Карлос, видимо опасаясь быть услышанным, тут же грубо прикрыл ей рот своей широкой, мозолистой ладонью. И началось. Ритмичные, сильные толчки, приглушённые всхлипы и хрипы Эммы сквозь пальцы, тяжёлое сопение мужчины. Лоурен стоял, вжавшись в тень, его тело было сковано ледяным оцепенением. Он не хотел этого видеть, но не мог заставить себя уйти. Это было как наблюдать за падением в пропасть — ужасно, но завораживающе. Процесс длился с грубой, неторопливой эффективностью. Десять бесконечных минут. Затем тело Карлоса напряглось, он издал глухой рык и, прижав Эмму к ящику, замер в нескольких последних, судорожных толчках. Тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Он отстранился. И тут тишину разорвал сдавленный, яростный шёпот Эммы. Она вырвалась из-под его ослабевшей руки и, обернувшись, с бешенством ткнула пальцем ему в грудь. — Ты что, совсем одурел?! Внутрь?! Я же говорила — НИКОГДА внутрь! Карлос, сразу съёжившийся, залепетал: — Простите , принцесса, не сдержался… Вы такая… такая… — Заткнись! — она уже поправляла платье, её движения были резкими, полными брезгливости. — Убирайся. И чтобы никто тебя не видел. И если от этого будет хоть какая-то пакость — я с тебя кожу сниму живьём. Стражник, поспешно натягивая штаны, пробормотал ещё несколько униженных извинений и почти бегом скрылся вниз по лестнице. Эмма осталась одна. Она стояла в луче лунного света, поправляя волосы. На её лице не было ни удовольствия, ни раскаяния. Была лишь усталая, холодная досада и сосредоточенность на возможных последствиях. Она потрогала низ живота, её губы сжались в тонкую, недовольную линию. Затем она глубоко вздохнула, стряхнула сено с платья и, снова приняв вид уверенной в себе принцессы, направилась к выходу. Лоурен не шевелился. Он слышал, как её шаги смолкли внизу, как скрипнула наружная дверь. Он остался стоять в темноте сеновала, в воздухе которого витали запахи секса, пыли и прелой травы. Он наблюдал всё это — от начала до конца. От циничного торга до грубой финальной ошибки. В нём не было теперь ни гнева, ни желания мести. Было лишь глубокое, всепоглощающее омерзение и ледяная ясность. Эмма была не просто порочна. Она была пустотой, обёрнутой в плоть и амбиции. Она использовала мужчин как инструменты для получения физического удовлетворения и, возможно, иллюзии власти, но в этом использовании не было ни капли человеческого тепла. Она была опасна, непредсказуема и абсолютно чужда всему, что он когда-либо считал ценным. И самое ужасное — он был частью этой грязной картины. Его «неудачный опыт» теперь виделся ему не как трагедия, а как жалкий, смешной эпизод в её бесконечном, пошлом спектакле. Он наконец сдвинулся с места, спускаясь по скрипучей лестнице. Выйдя на ночной воздух, он сделал глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие от амбарной вони и тяжёлого осадка на душе. Его решение уехать теперь казалось не просто правильным, а единственно возможным актом самоочищения. Он должен был стереть это место из памяти. И особенно — стереть из памяти образ принцессы, чья сущность оказалась столь же тёмной и неприглядной, как пыльные углы этого старого амбара. *** Солнечный свет, беззаботно льющийся в роскошные покои Эммы, был обманчив. Сама принцесса металась по комнате, как раненая пантера, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Лоурен. Его лицо было бледным от недосыпа, но черты заострились, а в глазах горел холодный, неумолимый огонь, сменивший вчерашнее смятение. — Как вы смеете?! — её крик был резким, птичьим, полным искреннего негодования. — Выйдите немедленно! Мужчине не место в личных покоях незамужней принцессы! Или северные обычия отменили все понятия о приличиях?! Он вошёл, тихо закрыв дверь за спиной. Звук щеколды прозвучал зловеще тихо. — Приличия, — повторил он её слово, и в его голосе зазвучала едкая, ядовитая усмешка. — Да, поговорим о приличиях, принцесса. Или, скажем, об их полном отсутствии. В старом амбаре. На втором этаже. Вчера вечером. Эмма замерла. На мгновение в её зелёных глазах промелькнул чистый, животный страх, но он был мгновенно затоплен волной ярости. — Я не знаю, о чём вы… — начала она, но он перебил её, не повышая голоса. Его тихий шёпот был страшнее любого крика. — Не надо. Карлос. Стражник третьего периметра. Рыжеватая борода, шрам над бровью. Тот самый, кого я лично, по просьбе вашего отца, отбирал для стражи для своего отъезда. Весьма… колоритная личность. И, как выясняется, весьма услужливый. Он сделал шаг вперёд, заставляя её инстинктивно отступить к резному столу. — Мне пришлось просмотреть списки, выбирая самых надёжных для сопровождения в опасный путь. Представляете мое удивление, когда я узнал в одном из кандидатов того самого человека, чью… преданность… вы проверяли на себе буквально несколько часов назад. Эмма побледнела, затем густо покраснела. Её грудь вздымалась от гнева и паники. Её тайна, её грязное маленькое развлечение, было не просто раскрыто — оно было вычислено, разложено по полочкам этим ненавистным, холодным умом. — Вы… вы следили за мной?! — выкрикнула она, хватая со стола первый попавшийся под руку тяжелый флакон с духами. — А вы? — парировал он, его взгляд скользнул по флакону, и он усмехнулся ещё безжалостнее. — Вы вели себя так, что за вами не нужно было следить. Вы вели себя как… как уличная потаскуха, которая за пару серебряных монет готова на всё. Только вам платят не монетами, а дешёвыми комплиментами и иллюзией власти над тем, кто тупее. — МОЛЧАТЬ! — она швырнула флакон. Он ловко уклонился, и стекло разбилось о стену, наполнив комнату удушливым запахом лилий и амбры. Лоурен не дрогнул. Он стоял, как каменная глыба, в центре бури её ярости. — Ты достаточно меня унизила, — сказал он, намеренно перейдя на «ты», стирая последние следы формальностей. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как капля ледяной воды на раскалённый металл. — Своими намёками, своим цинизмом, своим… «неудачным опытом». Но это… это уже не унижение. Это клоака. И я не позволю тебе вывалять в этой клоаке ни меня, ни моё имя, ни что-либо, что имеет ко мне отношение. Он подошёл ещё ближе, и теперь она, отступая, уперлась спиной в стену. — Карлос не поедет со мной. Он сегодня же будет отправлен на самую дальнюю, самую гнилую заставу на болотах, где единственные существа женского пола — это комары. И если хоть один слушок, один шёпот о нашей с тобой… несчастной ночи… дойдёт до чьего-либо уха, я сделаю следующее: я не стану оправдываться. Я пришлю твоему отцу официальное письмо. Не с обвинениями. С предложением. Предложением руки и сердца… для Карлоса. С описанием его «неоспоримых достоинств», которые так оценила его дочь. С рекомендацией, как лучшего из возможных женихов для принцессы, познавшей его… преданность. Он видел, как ужас в её глазах сменился ледяным, немым бешенством. Она не кричала больше. Она смотрела на него, как змея, готовая к удару. — Ты не посмеешь… — Посмею, — отрезал он. — Для меня это будет лишь дурным анекдотом. Для тебя — концом всего. Теперь слушай внимательно. Ты забываешь обо мне. Я забываю об амбаре, о Карлосе, о всём этом дерьме. Мы никогда не виделись наедине. Мы едва знакомы. Ты будешь мила и холодна со мной на прощание, как и подобает. И тогда ты можешь продолжать свои игры с кем угодно ещё. Но не со мной. И не с теми, кто имеет ко мне отношение. Понятно? Он не ждал ответа. Он уже сделал своё дело. Он увидел в её глазах не покорность, а признание силы. Силы не физической, а силы знания, силы бесстрастной, безжалостной логики, против которой её эмоциональные взрывы были бессильны. Он развернулся и вышел, оставив её одну в опьяняющем запахе разлитых духов и собственного страха. Эмма медленно сползла по стене на пол, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Она не плакала. Она кипела. Её впервые в жизни так обуздали, так поставили на место. И сделал это тот самый человек, которого она считала слабаком. Это было горше любого поражения. Но в её сердце, рядом с ненавистью, зародилось и нечто иное — ледяное, уважительное понимание: Лоурен не был дураком. Он был опасен. И с ним войну нужно было вести иначе. *** Утро отъезда было хрустально-холодным и ясным, будто сама природа вымыла небо, чтобы ярче высветить прощальную картину. На главном дворе замка выстроился конный эскорт — два десятка лучших гвардейцев короля Виктора в полированных доспехах, со штандартами обеих королевств. В центре, уже в седле своего массивного северного жеребца, был Лоурен. Он выглядел как иная гравюра: спокойный, собранный, в дорожном плаще поверх практичного камзола. Ни тени вчерашних бурь. Король Виктор и Принц Оазис подошли первыми. Виктор обнял Лоурена за плечи, мужским, сильным движением. — Сын мой, пусть дорога будет сглажена перед тобой, а враги ослепнут при виде наших знамён. Пиши. И помни — наш дом всегда открыт для тебя. Оазис, сжав его руку в своей могучей ладони, улыбнулся своей прямой, открытой улыбкой: — Не расслабляйся на севере без меня. Отрастим бороды — встретимся на нейтральной полосе и устроим соревнование, чья страшнее. Береги себя, брат. Их прощание было тёплым, мужским, лишённым подтекстов. Они прощались с союзником и другом. Королева Анастрая подошла изящно, положив на его протянутую руку обе свои. Её взгляд был мягким, но проницательным. — Пусть звёзды ваших предков освещают ваш путь, принц Лоурен. И пусть мудрость находит вас в час принятия решений. — Её слова были безупречным придворным пожеланием, но в тишине между фразами висело неназванное: «И оставь в покое сердце моей дочери». Затем шагнула вперёд Альпа. Она была бледна, но невероятно красива в этой бледности, как лилия на утреннем морозе. На ней было простое синее платье, и она держала в руках небольшую, аккуратно завёрнутую связку. — Ваше высочество, — её голос был чист и звонок, как тот самый хрустальный воздух. — В дорогу. Сухофрукты из наших оранжерей и немного целебных трав — от усталости. — Она передала свёрток, их пальцы не соприкоснулись. Она подняла на него глаза, и в них не было ни упрёка, ни тоски. Была лишь ясная, окончательная тишина. — Счастливого пути. Пусть ваша дорога будет мирной. Он склонил голову, и в его «благодарю» прозвучала та же тишина — признание конца той несложившейся истории. Их прощание было похоже на тихое закрытие очень красивой, но пустой шкатулки. Эмма вышла вперёд последней из семьи. Она была одета в тёмно-бордовое, цвет застывшей крови, и улыбалась. Улыбка была ослепительной, безупречной и абсолютно пустой, как ледяная гладь. — До свидания, ваше высочество, — произнесла она сладким, звенящим голоском, делая безукоризненный реверанс. — Как жаль, что ваш визит оказался столь коротким. Мы все будем хранить о нём самые тёплые воспоминания. — Её взгляд скользнул по его лицу, и на долю секунды в её зрачках вспыхнула стальная искра — не ненависти, а холодного предупреждения и уважения к достойному противнику. Он ответил ей таким же безупречным, холодным кивком. — Прощайте, принцесса Эмма. Ваша… жизнестойкость… произвела неизгладимое впечатление. Их прощание было фехтовальным уколом через щели забрал. Оба знали тайну друг друга, и оба знали, что война отложена, но не окончена. Фарида стояла чуть в стороне, на ступенях крыльца. Она не подошла, но когда его взгляд упал на неё, она не опустила глаза. Она смотрела на него с тем же прямым, оценивающим взглядом, с которым разглядывала хищных птиц в своей книге. Он слегка наклонил голову в её сторону — не как принц к принцессе, а как один наблюдатель к другому. Она в ответ едва заметно поджала губы, что могло сойти за подобие улыбки. Они не сказали ни слова. Им и не нужно было. Их молчаливое прощание было признанием: «Ты — не дурак. И я — не просто злая младшая сестра. Мы друг друга раскусили». Лоурен дал шпоры коню, и отряд тронулся, грохот копыт отдался эхом по камням двора. Он не обернулся. Слишком много взглядов тянулось к его спине — тёплый (Оазиса), печальный (Виктора), скорбно-освобождающий (Альпы), ледяной (Эммы) и пристальный (Фариды). Каждый простился со своим Лоуреном: друг, обманутый поклонник, опасный свидетель, достойный враг и хитрый союзник. А сам он увозил с собой не дипломатические дары, а груз стыда, отрезвления и нескольких опасных секретов, которые навсегда связали его судьбу с этим солнечным, ядовитым замком. Ворота захлопнулись. Спектакль окончился. Но пьеса, как все чувствовали, была далека от завершения.