Долгие прощания — лишние слезы

Свет. Музыка. Люди. Одноразовые стаканчики на полу. Дым. Всё, это было вокруг Ноа. Шумный клуб, где, казалось, находилась только их огромная компания привязанных к созданию сериала. Красный цвет прожектора тут же сменялся на зелёный, жёлтый, синий, так, что происходящее не выглядело реальным, а скорее обрывками фотографий, кадров, моментов, которые Ноа пытался отпечатать на внутренней стенке мозга. На небольшой сцене было какое-то странное представление, но на него он смотрел лишь краем глаза. Важнее были его друзья. И он их видит скорее всего в последний раз всех вместе. Это прощальная вечеринка. Два слова, которые не могут стоять рядом, но они всё равно продолжают это называть так несуразно. Ноа тошно об этом даже думать, не то, что находиться прямо в гуще событий. И нет, он честно веселился. Танцевал, уделял всем внимание, чувствовал себя по-настоящему счастливым, много смеялся. В нем было пиво, которое они выпили с Финном на предшествующей вечеринке, виски с колой, водка со спрайтом (господи, что здесь наливали?), которую, между прочим, он отобрал у того же Финна под его внимательный и неодобрительный взгляд, и даже какой-то неизвестный коктейль, который ему принёс Гейтен. Как ни странно, чувствовал он себя нормально и глупостей не делал, хотя, безусловно, хотел. Вернее были вещи, которые он хотел сделать так неимоверно долго, но возможность их осуществить он увидел только сегодня. Вся это беспорядочная выпивка, которой он никогда не злоупотреблял, придавала ему смелости. Его всего крутило. Либо это так казалось. Он более открыто и эмоционально вёл себя со всеми, танцы его выходили смешнее и раскрепощеннее, а голос, знающий все песни наизусть, старался перекричать всех остальных. Но ещё сильнее действовало на него отчаяние. Как никогда сильно он осознавал, что это последний момент, его последний шанс. Это безумно несправедливо, что жизнь даёт так мало времени! Хотелось зареветь, но Ноа явно будет заниматься этим потом наедине с собой. А оттого данный миг он проживал или, по крайней мере, старался прожить на максимум. Он чувствовал, как у него из рук вырывают то единственное, чем он дорожил. У него забирают его счастье, его надежды на счастье. Он с горечью понимает, что такого больше не повторится в его жизни, и от этого было невыносимо больно. Вопреки всему, Шнапп постоянно танцевал вместе с Калебом и Гейтеном. Они прыгали и кричали тексты песен, как будто находились на концерте своего главного кумира. Вот он держится за руки с Милли, танцуя уже что-то в латиноамериканском духе, а вот Сэди закручивает его вокруг своей оси, а потом, конечно, и он ее. Все это было так хорошо и весело, так непринуждённо, что вся остальная жизнь меркла на этом плане. Единственное «но» заключалась в человеке, стоящем за его спиной, чуть покачивающемся в такт музыке, — Финне. Он был немного отрешен от остальных, хотя внимательно следил за всеми взглядом и улыбка на его лице была искренней и расслабленной. В начале он перекинулся парой слов с Наталией и Чарли, но потом и те ушли к Джо, который обосновался в центре танцпола. А затем Ноа просто находился с ним рядом, и этого было достаточно. Более чем. Шнапп не оставлял его одного, умудряясь в перерывах между песнями, а иногда даже в самый разгар танца с кем-нибудь, повернуться к Финну и вставить какую-нибудь остроумную или нелепую шутку — как и всегда. Тот же на это оставлял свой такой же смешной и колкий комментарий, и Ноа удовлетворенно продолжал отрываться. Финн в эти моменты становился ярче, буквально начинал сиять, и Ноа уже правда верил, что софиты освещают только его. Финну было приятно находиться здесь ровно столько же, сколько и грустно. На полу лежала пачка сигарет, и он шутит о ней Ноа, будто бы надеется, что там что-то ещё есть, но не может это проверить, так как за ним наблюдают. Ноа смеётся и его понимает, хотя в другой день бы осудил за такое. Сейчас он готов разделить с ним этот грех. Финн же готов сказать ему любой очевидный факт, просто чтобы Шнаппу из-за громкой музыки пришлось встать на цыпочки и взяться за его плечо, чуть надавливая его вниз, а свое ухо подставить к его губам, чтобы услышать его. Вулфард также открыто шутит о том, как Ноа тянет его вниз, потому что не может сдержать свое умиление тем, что все еще заметно выше него. — Давай повторять танцы смешных людей, — громко говорит ему на ухо Финн, до этого казавшийся безразличным к танцам. Ноа нравится эта авантюра, — Вон тот мужчина в шляпе, посмотри, — Финн едва заметно указывает на человека рукой со стаканом и начинает копировать его движения. Он извивался, как надувная зазывала у заправок, и чуть подпрыгивал, смещаясь вправо и влево. Это было уморительно. Ноа разразился смехом, прикрыл глаза и на его лице появились очаровательные морщинки от улыбки. Финн определённо доволен этой реакцией. Ноа тоже захотел вступить в игру и подмечает пару подростков, которые вообще непонятно, что тут делали. Ему смешно с легкости их танца, потому что они всего-то выставляют руки вперёд, будто отбивают баскетбольный мяч, наклоняются, а потом приподнимаются. При всем этом, это выглядит необычно и точно имеет какую-то изюминку. Теперь он за ними повторяет, и это выглядит несуразно, нелепо и прелестно. — Чувак, ты это от себя? — шутит Финн, осматриваясь вокруг, — Тебе, если что, надо показать, кого ты пародируешь. Впрочем, Финн усмехнулся, потому что понял, кого взял в пример Ноа, и тут же влился в дело, начав повторять за ним. Им по-простому, по-житейски весело, даже с каких-то глупостей, почти что детских шалостей, которые можно творить только в компании друг друга. Ноа чувствовал себя в комфорте и безопасности, и заслуга это была определенно Финна. Он был чрезмерно счастлив от одного его присутствия здесь. Да, хорошо, когда они все вместе, но когда есть Финн — это по-особенному хорошо. С ним и в компании врагов было бы лучше. Финн следит за его состоянием и за незнакомцами вокруг, но даёт ему полную свободу в том, что он делает со своими друзьями. С ним Ноа всегда себя чувствовал как за каменной стеной, ведь даже когда они были совсем маленькими, Финн отчётливо ощущал свое покровительство над мальчишкой, младшего его на два года. Но счастье не вечно. Он понимает, что пришло время прощаться: ему завтра на самолёт в семь утра, а осталось всего несколько часов. И как бы ни хотелось сказать «ещё одну песню, и я пойду», хотя, впрочем, эта фраза однозначно прозвучала уже раз десять, а то и двадцать, приходится уходить, оставляя все веселье в этом месте, с этими людьми. Он знает, что Финн пойдёт с ним, и это единственное утешение. Их отношения очень странные и уже буквально сами кричат о том, как же надо все в них выяснить и распутать. Ноа даже задумывается, что думают о них другие, как они смотрятся со стороны, когда они по очереди с каждым прощаются. Нельзя отрицать, что что-то происходит, но и Ноа уже не в том возрасте и состоянии, чтобы упускать момент. Это страшно, действительно страшно. Хоть головой ты понимаешь, что вы ещё совершенно точно увидитесь, ты настраиваешь свой мозг на обратное и заранее вгоняешь себя в тоску. И на самом деле, это даже не лишняя предосторожность. Порой случается то, чего ты никогда представить себе не мог, — и в этом Ноа за свою жизнь уже неоднократно убедился, — а потому он уже видит, как попытки собраться всем вместе в будущем будут тщетны или будут срабатывать раз в год или два. — Я буду писать тебе каждый день! — в сердцах говорит ему на ухо Калеб, и Ноа в это хочет верить. Он отвечает ему такой же улыбкой до ушей с расплывчатым взглядом. Они обнимаются так долго и крепко, как будто не Ноа один имеет некоторые опасения. Так же и Гейтен стискивает его всеми своими силами, и Ноа мысленно шутит, что в этом ему помогает отсутствие ключиц. Отпускать друг друга никому не хотелось. Помимо всего прочего, они ещё выступали в роли физической опоры, потому что пошатывало обоих знатно. Подходя к Милли с распростертыми объятиями, он даже не понял, что произошло, когда не видел ничего, кроме её щеки, а на своей щеке же чувствовал какое-то касание. Наконец-то понимает — подруга уже целится по обычаям оставить поцелуй на второй щеке, и Ноа отвечает тем же. Да уж, мысли идут заторможенно, и неизвестно, где они остались на перевал, но явно доходить до мозгов в этот вечер они больше не планировали. — Долгие прощания — лишние слезы, Ноа. Пойдём, — мягко, утешительно произносит Финн, закидывая руку ему на плечи, чтобы увести уже из этого пропащего места. Ох, Ноа знает, что это правда, но уж лучше ему выплакать все, нежели оставить это позади. Все, что его волновало, это что он идёт с Финном домой, вернее до номера в гостинице, где все они остались. С ними ещё тенью выходит личный-помощник-водитель-охранник-кто-бы-он-ни-был, Эндрю Хатчбери, потому что Ноа он был нужен по каким-то своим делам и он делал вид, что является такой вся из себя звездой. Впрочем, Эндрю был профессионалом и в личную жизнь не вмешивался, хотя, безусловно, сейчас был лишним. Да, господи, неважно! Он идет с Финном домой — вот что важно, вот единственное, о чем он может думать! Это точно что-то значит, это не может быть просто так! Именно Финн безмолвно вызвался его провожать до самого номера, никто иной, именно он… Только он сделал шаг из помещения, стало наконец-то возможно дышать свежего воздуха. Голова кружится и от подачи кислорода, и от всего прочего, что уже произошло и только могло случиться. На небе, чёрном как нефть, звезды горят ярче фонарей. Он хочет просто остановиться и смотреть на них, и так и делает, залипая в бесконечный космос. Финн молча за ним повторяет. Искорки расплываются в какую-то кашу. — У тебя тоже перед глазами как в той сцене из 3 сезона, где Робин и Стив… — начал одухотворенно говорить Финн, но Ноа не дал ему договорить. — Финн, пожалуйста, хотя бы не сейчас об этом гребанном сериале. Я тоже его люблю, но… — жалобно молит Ноа, останавливаясь на дороге, чтобы точно заглянуть тому в глаза и словить понимание, усмехается сам с себя и, уже возобновив ход, добавляет, оставив предыдущую фразу открытой, — А так да, у меня просто фейерверки там. Это какой-то ужас! Финн по-доброму улыбается на его честность, прямоту и лёгкость, с этой же умиротворённой улыбкой он опускает голову и смотрит себе под ноги. На асфальте конфетти, с которым их встречали у клуба, а на его кроссовках пятно от чьего-то алкогольного напитка. Но в голове не было никаких раздумий на этот счет, только Ноа с его отчаянной просьбой. — Вау! Ты посмотри на эту тачку, — находит новую тему для разговора Финн. Ноа хочет поблагодарить его за это, и, впрочем: — Спасибо. — Пожалуйста, — саркастично вставляет кудрявый. Он все понимает. — Она правда очень крутая, черт, всегда хотел себе красный кабриолет, — Ноа позволяет себе окунуться в детские мечты. — Ты! Ого! Я не сомневался, что ты любишь роскошь. Громкую, — голос Финна неожиданно соскакивает в игривые нотки, брови дугой поднимаются вверх. — О, да. Я люблю то, что не могу себе позволить. Это бы стало главной новостью всех заголовков, — в той же манере отвечает ему Ноа, обжигая своим проницательным взглядом, — Хотел бы я научиться водить. — Знаешь, никогда не поздно, — утешающе улыбается Финн, и Ноа ясно, что тот ответил так же двусмысленно, как и он. Игра в кошки-мышки. На самом деле, спокойствие было лишь эфемерным. Оно было ложно напущено самим Ноа на себя, потому что он просто искренне желал этого умиротворения в компании Вулфарда. Ради красивой обертки воспоминания. Но в душе у него все переворачивалось, замирало, падало вниз. Он отчаянно пытался найти тему для разговора, чтобы не потратить последние минуты вместе впустую, но голова не работала. К тому же, фигура Эндрю, просто слоняющаяся рядом и абсолютно безразличная к ним, все равно не давала говорить все, что угодно. Хоть и смелости сказать Финну все, что он хотел, у Шнаппа все равно не было. И вот так, между двумя ипостасями — одной, желающей пустить все на самотёк и расслабиться, и другой, гоняющейся за обрывками фраз, — он заметил, как оказался уже у нужного здания, только тогда, когда Финн рядом остановился и замолк. Он не пытался прощаться. — Эндрю, спасибо, можешь идти, — нетерпеливо просит Ноа своего помощника. Финн мог бы спросить, кто это вообще, но не будет. — Не забывайте, что у вас выезд через пару часов, — учтиво произносит он, и хочется, чтобы он заткнулся. — Да, — в голосе Ноа определённо есть раздражение, с той же эмоцией он провожает взглядом размеренно поднимающегося по лестнице Эндрю, с тем лишь, чтобы в шаг сократить дистанцию между ним и Финном и обнять его. Он вскидывает руки тому на плечи, и из-за того, что Вулфард выше, ему приходится вытянуться в струну. И это даже приятно, на нем, оказалось, можно чуть повиснуть и точно быть уверенным, что никуда не упадёшь. Как никогда раньше он понимает, что действовать надо именно сейчас. Ему захотелось кокетства, захотелось повести эту игру. — Ты когда-нибудь целовался с парнем? — вылетает из его рта раньше, чем он успел обработать. Финн вздыхает так, как будто не хотел этого слышать. Он все прекрасно понял. Понял ещё давно, и знал, что это скорее всего произойдёт, но сейчас встретился лицом к лицу. И ему очень жаль, что это на самом деле. — Да. Ноа удивлён, но не полностью, конечно, он предполагал, что у такого человека как Финн могло быть в жизни и это. — А я ни разу, — игриво произносит он, и, конечно, алкоголь никуда не выветрился из него. Он хочет подготовиться к поцелую, но к своей досаде чувствует ужасную сухость на губах, которую сразу пытается облизать. — Нет… Ноа, пожалуйста, не надо, — неожиданно жалобно начинает шептать Финн, сводит брови к переносице. — Финн, — умоляюще тянет Ноа, он виснит на нем, нагло касается кудрявых волос Вулфарда, потому что давно хотел попробовать какого это, сделать что-то настолько интимное, недружеское. — Как это вышло вообще? — теперь в голосе Финна наигранно спокойная, будто безразличная, интонация. Веселью Ноа больше нет места. — Мальчики не хотят быть со мной, — просто отвечает Ноа, потому что уже смирился с этим, Ему 21 и его первый поцелуй был с милой девочкой, когда они были подростками, и потом ещё пару раз, когда девочки сами его целовали, и это все было жутко неловко и неправильно. Сейчас бы все было правильно. Он уверен, что они вдвоем именно к этому и шли. Ладно, он специально чистил зубы перед этим и не оставляет надежды, — Финн. Ноа протягивает имя, чтобы обратить на себя внимание, и сам тянется к Финну. Он не будет целовать его сам, потому что он не хочет быть первым, не хочет напирать, но он привстает на цыпочках, что уже является достаточно однозначным намеком, он опять так яростно увлажняет губы. Лицо его выражает полное отчаяние. И хоть Финну катастрофически грустно так поступать, он все равно запрокидывает голову вверх, демонстрируя, что он не хочет этого всего. — Финн, пожалуйста, — единственное, что может говорить Ноа сейчас. Ему не нужно уточнять, что конкретно «пожалуйста». Он снова облизывает вмиг пересохшие губы, уже раздражаясь с этого факта. Финн смотрит ровно на них. — Я понимаю, я понимаю, Ноа, но нет. Нельзя, — Вулфард тоже будто бы хнычет. — Вы встречались с тем парнем? — Ноа решил хотя бы узнать у Финна всё, попутно отстраняясь от его плеча. Все вопросы, которые было бы стыдно задать в другой момент, вырываются именно сейчас. — Да. — Когда? — Год назад. — Почему вы расстались? — Просто поссорились, — Ноа не было жаль абсолютно. Ему было жаль только себя за годы одинокого ожидания. — Ты его любил? — Нет, — хоть очевидно, что Финну неприятна тема разговора, ведь он закатывает глаза и раздражённо выдыхает это «Нет» так, будто оскорблен, что Ноа мог подумать, что он любил кого-то другого. Его рука все ещё покоится или скорее прижимается к талии Шнаппа. — А я тебе нравлюсь? Я же тебе нравлюсь. Ты мне нравишься, — отчаянию не было предела. Его стальной голос меняется на смешливый. — Ноа, я понимаю, я все понимаю, но не стоит, Ноа, — У Ноа слезы начинают застилать глаза, он тоже все понимает. Им, как звездам, нельзя вступать в отношения. Это все так усложняет. Финн не отвечает ему на вопрос, специально оставляя его в неведении. И действительно ведь он ему может не нравиться. Действительно ведь, почему Ноа посчитал, что он прав? Кто сказал, что он нравится Финну?! Может быть он и не нравится Вулфарду, и потому тот отказывается от всего и не отвечает напрямую. Не хочет ранить. Но Ноа не страшно порезаться. — Пожалуйста, Финн, — он хочет посмотреть в его глаза, но тот накрыл их своими чёрными очками. Он не хочет, чтобы его прочитали как открытую книжку. Каким себя выставляет Ноа. Он чувствует себя посмешищем. И ему так обидно из-за того, какую сцену сейчас разыгрывает Финн. — Ноа, не грусти… — Финн нежно вытирает слезинку, спустившеюся из его глаз, поглаживает его спину своей широкой и теплой ладонью, — Не грусти, Ноа, пожалуйста. Слезы бесконтрольно катятся вниз по щекам, но при этом его лицо не выражает уже никаких эмоций, и только мокрые следы выдают его грусть. Тоску, отчаяние. Называйте как хотите. Он, правда, растерян от нежности Финна. Никто ему никогда не вытирал так слезы, не шептал так же горячо, не касался так отчаянно. Ноа смутно предполагает, что они с Финном в одной лодке, но с разными планами. Шнапп также понимает, что спасется один Финн. Он хватается за его волосы как за спасательный круг. — Долгие прощания — лишние слезы, — вновь вторит Финн. У них есть полчаса на то, чтобы быть вдвоём, чтобы позабыть, что такое сон. Да, он не хочет все усложнять. Но он и так всю свою жизнь провел именно в этой парадигме. Уступая своим желаниям в пользу удобства других. Он может теперь показаться легкомысленным, но никто не знает, что творится у него в голове. Сколько там сценариев, мыслей, опасений. Он продумал все возможные ходы как профессиональный шахматист. Нет, даже гроссмейстер. И как раз из-за этого, из-за понимания неизбежной неудачи, он никогда не позволял себе сделать так, как хотел. Сегодня первый такой вечер. Вернее ночь. Конечно, именно чёрная пелена над головой, усеянная плеядой звезд, именно коктейль всевозможных напитков в желудке развязывают любому человеку язык. Это прискорбно и очень даже магически. — Слушай, я не тупой, я тоже все понимаю. Да, мы прощаемся, разъежаемся по разным концам страны, да, мы увидимся явно не в ближайшее время, да, скорее всего мы перестанем писать друг другу, и да, у нас у каждого своя жизнь. И поэтому глупо сейчас что-либо менять, потому что это не приведёт ни к чему хорошему. Я понимаю. Но ещё я понимаю, что я просто хочу, чтобы ты меня поцеловал, — на одном дыхании говорит Ноа. — Нет, нет… Ноа, ну, пожалуйста, все будет хорошо, — умоляюще тихим голос произносит Финн, подняв свои очки и проводя руками вновь по спине. Ноа так же жадно обнимает того за плечи, стискивает их, объединяя в одно целое. Он никогда не стоял так близко и долго с кем-то, при этом ещё и ощущая себя так далеко от этого человека. — Я просто хочу провести это время с тобой. Хочу запечатлеть этот момент. Чтобы у меня в воспоминаниях был ты. Такой, — он вглядывается своими круглыми глазами именно в такого Финна как сейчас. Он никогда не видел таких эмоций. Финн переступает себя, хотя понимает, что это опрометчиво, чтобы погладить Ноа по волосам. Ноа только больше плачет. Вся его жизнь так несправедлива! Эти вечные бессмысленные прощания, обещания, которые ясно, что не будут исполнены, и желания, которые так и останутся несбыточной мечтой. Как бы он ни хотел, здесь не появляется ни божественный луч света-провидения, ни дьявол со своими семью желаниями за проданную душу. Только он и Финн, одни во всей вселенной, только они могут что-то исправить — и не делают этого. — Так будет правильно, Ноа, не грусти, — он смахивает еще слезы с его лица, — Ты должен разделить первый поцелуй с кем-то, кого ты по-настоящему любишь, с кем ты будешь встречаться, с кем у вас все будет серьёзно. С кем ты сможешь не прятаться, — мягко говорит Финн, пытаясь его утешить. Поступает слишком взвешенно и обдуманно, делает себя благородным и выделяет свою зрелость на фоне Ноа. Но все это такой бред! Ноа так не согласен с этим! Так устал! С чего он решил, что лучше знает, каким Ноа хочет свой поцелуй? Почему Ноа нужно опять ждать?! Особенно сейчас, когда они оба этого хотят! Оба ведь? Шнапп утыкается ему в шею своим мокрым от слез носом, целует целомудренно, лишь прижимаясь губами. Он не знает, что творит, но делает уверенную дорожку из поцелуев по его шее и линии челюсти, метит ровно справа и слева от губ, которые сознательно игнорирует. Ноа не будет уж настолько низко падать и целоваться прямо в губы без чужого согласия. Впрочем, все остальное тоже не так уж и невинно. Ему стыдно и хорошо от этого, горячо за грудью, схватывает весь воздух в лёгких, и губы снова пересыхают так некстати. Они стоят так близко друг к другу, полностью соприкасаясь и грудью, и бедрами, как две слипшиеся статуи. Но жизнь кипит в их беспорядочных движениях рук, которые перекладываются то выше к плечам, то ниже к талии. Жизнь их бурлит, потому что вот-вот её отберут. Вот-вот типичные реалии пропадут, их декорации будут сняты. Ноа не отказывает себе в желании провести одними губами ещё и ещё по его шее, услышать рваный вздох сверху и не насытиться им. Он снова запускает свои пальцы сквозь темные волосы, чувствует их мягкость и вместе с тем гель для укладки, массирует кожу головы. Это так странно ощущается: он никогда не делал прям так другому человеку. Ноа где-то на подкорке осознает что-то твёрдое, упирающееся себе в живот, и там же делает вывод, что это вполне может быть как и бляшка ремня, так и стояк Финна. И он его понимает, но во всей этой ситуации не обращает никакого внимания даже на то, чего так хочет. Это пьяный бред, в который трудно верить, но он правда происходит в его жизни, где, казалось бы, не было и не должно было быть никакого движа. Ноа отстраняется, чуть прогибаясь в спине. — Прости, ты, наверное, думаешь, что я веду себя как шлюха, — грустно говорит Ноа все, что приходит ему на ум. — Нет, ты чего? — теперь даже Финн в недоумении. Он не хочет, чтобы Ноа так чувствовал себя из-за него. — И друзья твои так тоже думают. Они нормально ко мне относятся? — Да, конечно! Никто о тебе так не думает. — Я правда влюблён в тебя. Я серьёзен, честно, — непредсказуемость Ноа сбивает с толку и так обескураженного Финна. Его предложения никак не связаны с ответами Вулфарда, — Ты в это веришь? — «Да» вырывается у Финна быстрее, чем Ноа закончил свой вопрос, — В то, что так будет лучше? Что я найду кого-то лучше тебя? Я даже не хочу пытаться искать. — Я не знаю, — выдох. — Ну тогда поцелуй меня сейчас! Это не так критично для тебя, но мне это просто необходимо, пойми же. Ты думаешь, что я пьян и ничего не соображаю? Так это не так: сколько бы я ни выпил, в голове у меня все так же прозрачно. Я буду помнить все завтра, и послезавтра, и всегда. И я не буду жалеть ни о чём. А иначе я напишу тебе, что ты мудак, — он уже не знает, что сказать. — Почему я мудак? — Финн позволил себе чуть наигранно возмутиться и хихикнуть, оставляя первую часть фразы без внимания. — Потому что! И так ясно! Даже Милли меня в щеки целовала, — Ноа картинно дуется и закатывает глаза. И прямо в этот момент Финн решается его чмокнуть в щеку. Всего лишь в щеку! Но хотя бы так! Ноа уже это мгновение проживает как самое радостное событие. Он пытается запомнить неуловимое, призрачное ощущение чужих губ на своей коже, пытается проанализировать это новое ощущение. Сопоставить его с тем, что это именно Финн Вулфард решился сделать, и именно с ним. Он испытывал такой невыносимый голод, такую неутолимую жажду поцелуя, что почти не осознавал себя. Незачем держаться за дружбу, которая при любом исходе событий уже никогда не была бы прежней, ведь сериал закончен. Всё потеряно. Финн находит слезинку на самом кончике носа напротив очаровательной. Глаза у Ноа блестят, и это выглядит обескураживающе — что кто-то может с такими неземными глазами смотреть прямо на тебя, дарить этот взгляд, полный обожания, желания и печали только тебе. Они так крепко обнимаются, как будто это единственный шанс на спасение друг друга. И этого все равно не достаточно. А тем временем самолёт уже совсем скоро. Остаются считанные секунды как можно ещё чувствовать чужое тепло, перед тем как навсегда его лишиться. — Давай сделаем фото на прощание. Как эти парочки, — Ноа искренне хочет сделать какую-то глупость. Его голос звучит смешливо, и ему правда стыдно за эту просьбу, но лучше сделать, чем потом жалеть, что не сделал. — Давай, — Финн по-доброму смеётся, и в этом смешке слышно, что он действительно не против. Он одним движением достает телефон из переднего кармана джинс и поднимает его над их головами. Ноа стоит, уткнувшись ему в шею, довольно растекшись с прикрытыми глазами, губы остаются на расстоянии миллиметра от кожи, на той самой таинственной грани, от которой все тайное намеками становится явным. Его рука уверенно лежит на плече Финна, но в тот же момент слишком высоко, чтобы это выглядело по-дружески — почти на шее, на пульсирующей артертии. Финн же снова с опущенными очками на глазах, почти кладет голову на чужую, прижимается, и рука его так же покоится на плече, что слегка попадает в кадр, но оставляет дымку загадочности за собой. Они с нетерпением смотрят вместе, что получилось. И каждый замирает от увиденного. Сердце делает кульбит — это физически ощутимо. Эта фотография выглядит чувственно. Слишком. Она такая непохожая на все их предыдущие, она так кричит о том, что между ними, и от этого становится одновременно страшно и приятно. Это ощущение запретности. Снимок странный, но он в полной мере передаёт все то, что происходит. — Ох, — подаёт голос Финн, — Это идеально, — он звучит восхищенно, но при этом слегка посмеивается со всей нелепости. — Да… — Ноа интересно, удалит ли Финн его потом из галереи… Про себя он точно знает, что будет пересматривать это постоянно. Ноа набрасывается на него с ещё более крепкими объятиями, ещё сильнее вжимается. Голова Финна виснет над его, и он утыкается носом за ухом, вдыхает запах волос, губы сами по себе проходят по маленькому участку кожи — это даже не поцелуи, это просто случайное касание, которое не пытается быть поцелуем. Но все это кричащая, щемящая грудь, ломающая нежность. — Тебе надо идти. Долгие прощания — лишние слезы, — у Ноа уже набатом эта фраза Финна в голове, она точно станет для него травмой. Ну нельзя уже столько раз это повторять, будто Ноа не знает этого без него! Будто по лицу Ноа не катятся эти самые жалкие слезы. Будто Финн сам не скрывает свои за темными очками. Только они не лишние, они какие угодно: стыдные, горячие, красивые, солёные, чувственные, отчаянные, тихие, — но не лишние. — Нет, я не хочу, — упрямится Ноа. — Никто не хочет. — Почему ты тогда хочешь? — Я притворяюсь. — Зачем? — Ноа задаёт вопросы точно пули прямо в лоб. На самом же деле он целует его между бровями и в лоб в том числе. — Ноа, я не знаю. Я и не хочу… Нет, ну, по правде и ты это знаешь, и я. И… я боюсь, — его тихий голос действительно едва уловимо дрожит, но так получается, что он говорит прямо на ухо, так что это не остаётся незамеченным, вот он этот оголенный провод, — Я не хочу все усложнять, портить. Делать все странным, невозможным и, эм… ужасным. — Ты не сделаешь! — Это неважно, Ноа… Мы прощаемся. Это все не нужно. — И что что прощаемся! Кому не нужно? Мне что-ли?! Я хочу этого. Тебе? Вопросы повисли в воздухе, и прошло уже слишком много времени, чтобы Финн на них ответил. Конечно, ему не хочется расстраивать Ноа, но тот и так чувствует, что Финну это действительно не нужно. Что Финн здесь просто пытаеся его утешить, но ничего более. И Ноа готов с этим смириться, пока может в последний раз, и вместе с тем в первый, так его касаться. — Ты будешь меня помнить? — Ноа понимает всю тупость этого вопроса, но он просто нервничает, просто хочет убедиться. — Конечно, блять, — Финн даже матерится и смеётся, что заставляет Ноа тоже подрасслабиться, — Как такое забудешь? — он обрамляет своими руками лицо Шнаппа, и глаза напротив просто прикованы к нему и выглядят абсурдно большими и чёрными, — Что за тупой вопрос, — выдыхает он без капли негатива. — Не знаю… Я хочу задать все вопросы, и, наверное, все они тупые. — Это не так, — Финн добродушно хихикает. Ноа ценит то, что он открылся, ведь главное, что он снял очки и показал свои красные мокрые глаза. Иногда жесты говорят больше слов. — О боже, я так жалок, — на выдохе смеётся Ноа, утыкаясь ему в плечо уже в попытке спрятаться. — Это не вопрос, — в голосе Финна появилась шальная ехидность. — Ты не охринел? — Вот это уже вопрос. Они оба смеются, и на каменную плитку скатывается ещё одна слезинка. Ей свидетели только звезды. Ноа понимает, что если бы они встречались, то все равно неизбежно расстались, и это могло бы быть гораздо хуже. Вместо своей прекрасной дружбы в итоге в воспоминаниях осталось бы только ужасное предательское ощущение после расставания на явно гадской ноте. А вот друзьями они бы щас остались прекрасными. И поцелуй бы ничего не изменил. Или изменил — никогда не знаешь заранее. Одно важно точно — не стоит портить воспоминания о дружбе. — Знаешь, а что если я просто не полечу никуда. Мы останемся здесь вместе… — Финн чувствует горячий выдох своей кожей, — Честно, я так много выпил, что не помню, что у меня завтра. Вернее через пару часов, н-да, — На плече Финна Ноа развернулся, положил на него свою голову и уже что-то лепечет больше себе под нос. Это все выглядит как утешение. — Я бы тоже хотел с тобой остаться, но ты не можешь. И я. — Нет, прекрати… — надломленно говорит Ноа. — Что? — глаза Финна выглядят как два чёрных драгоценных камня, его брови встревоженно искажены. — Прекращай эту болтовню. Мне столько тебе надо рассказать, но зачем оно? Ты разве не знаешь, что я хочу тебе сказать? — Знаю, — Финн отвечает как будто подготовленно к этому вопросу, но взгляд его метается между глазами Ноа. Серый город будет помнить их, но только их уже нет. Шум скоростных дорог переплетается с шумом волн. Все идёт своим чередом, который так хочется изменить. Порвать эту нить. — Пока… — говорит Ноа, отстраняясь, опустив глаза на пол. Он не может долго стоять тут так же, как и не может уйти. Ещё секунда, и он готов снова вцепиться в Финна. Внезапно Финн, неловкий, долговязый, приближается к нему и наклоняется, целуя в губы так невесомо и коротко, будто этого и не случилось. Но это случилось. И для Ноа это значит все. Поцелуй не имел ни вкуса, ни какого-то приятного обвораживающего эффекта, как об этом принято говорить. Это было просто по-особенному, по-настоящему. Это было что-то совершенно новое и совершенно прекрасное по одной своей сути. Что-то, что в мгновение заставило Ноа приподняться на цыпочках и запрокинуть голову, отдаваясь всецело. Поцелуй такой приземленный, трепетный, живой. Финн лишь коснулся своими губами его, только прижался и сразу же отстранился. Не потому, что не понравилось, не потому, что не хотел, а потому, что так было нужно. Но Ноа это понимает и так, и просто наслаждается моментом. Поцелуй — это настолько по-другому, в отличие от любой ласки, неважно насколько откровенной. Ничего не может превзойти это целомудренное касание губ, где важны не ощущения, а смысл. Это не удовольствие, это физическое закрепление, что Финн ему нравится. Он хочет делать это только с Финном. Но они оба отстраняются друг от друга. — Пока… — говорит Финн, хлопая ресницами и смаргивая бусинки слез. Они не прощаются, они ещё обязательно встретятся. Ноа отворачивается и начинает подниматься по лестнице, но его будто шатает, будто ноги подкашиваются. Живот скрутило, воздух сперло. Это ощущалось, как отключение функций у организма. Что-то определённо было не так. Он пытается прийти в себя и собраться с мыслями, но все еще хотелось просто творить глупости и наслаждаться жизнью. Коридор второго этажа открытый, и с него видно улицу. Ноа подходит посмотреть, и, ровно под ним, потупившись в телефоне, стоял Финн. Почему он ещё не ушёл? Он видит его угловатые плечи, локти, ссутулившуюся спину, слегка кудрявую макушку головы. Все детали, которые кричат о том, что это Финн, по крайней мере для Ноа. Он будет искать это в каждом встречном. — Скинешь фотографии?! — нелепо говорит Ноа, стараясь звучать непринуждённо, но в его голосе слышится комок слез и дрожь. Он даже случайно срывается на высокие ноты и потому сразу жалеет о том, что что-то говорит. В ответ еле заметный кивок и, может даже, какое-то бормотание. Почему он стоит? Чего он ждёт? Почему он не уходит? Было бы гораздо проще, если бы он сразу ушёл — это бы и Ноа позволило без зазрений совести уйти. А тут он чего-то ждет, и Ноа чувствует нужду в том, чтобы спуститься вниз. В то же мгновение он чувствует себя скорее жалким и напоминает себе фразу «Уходя — уходи». В последний раз он окидывает Финна взглядом. Немеющими руками он открывает дверь в номер, резко начиная шататься от, вероятно, алкоголя. Он не включает свет и очень грубо, небрежно стягивает с себя одежду. На его шее была подвеска, но от его рук она порвалась теперь. Он злится сам на себя, а более на ситуацию, и все равно, не имея возможности ничего сделать, просто ложится спать — и это так странно и неуместно. Как он может спать после всего, что случилось? Состояние было подвешенным. Ноа заснул в горячем бреду. Следующий день был просто пыткой. Проснувшись тут же после засыпания, он наскоро собирал вещи, каждая из которых напоминала ему о вчерашнем. Он запихнул в себя какую-ту булку и просто ждал самолёта. В полной тишине. То, что творилось в его голове было не описать. Дикая смесь грусти и страха, страха увидеть Финна где-то здесь неподалёку. Потому что он уже попрощался. Они уже поставили точку. Ноа боится, что если они теперь увидятся ещё, то неизбежно он сделает что-то неправильное. Вся ситуация будет выглядеть неправильно, им будет жутко неловко друг с другом. Ноа даже абсурдно думает, что они попрощались так, что по этому можно хоть роман писать и экранизировать, а если они увидятся ещё и сейчас, то это будет не так трагично. О, какой же он романтик. В самолёте он планировал читать книгу, но строки расплывались перед глазами, страницы ходили ходуном. Его глаза все время слезились. Все время он подавлял в себе желание разреветься. Его штормило и вырубало. Он действительно ощущал себя больным человеком. Он засыпал, но часто и судорожно просыпался. Снова и снова он мыслями возвращался к вчерашнему дню. Вернее было бы даже сказать, что его мысли и так полностью находились там, в прошлом. Он жалел не только прощания с Финном, отнюдь. Он жалел всю свою прошедшую жизнь, закончившуюся в один день. Всех людей. Но Финна в особенности. Слезы застилали глаза, но не смели вырываться. Его укачивало и было нечем дышать. Самым больным было то, что он так и не понял, что к нему чувствовал Финн. И вряд ли он когда-нибудь узнает. Он готовит себя к худшему, пытаясь смириться с тем, что Финн так долго с ним стоял ночью и в целом так к нему относился чисто из дружеских мотивов. Или даже из жалости. Что он действительно не хотел целоваться. Но также Ноа оставляет место глупым мечтам о том, что Финну было так же невыносимо трудно и он лишь более рационально справился со всем этим кошмаром. Эти метания Ноа могут окончательно добить. Ноа не знает, что будет завтра, через полгода, год. Он не знает, что с Финном они ещё, конечно, будут переписываться и видиться. Он не знает, что ему делать. Но единственное, что он знает точно, это то, что он хочет прожить свою жизнь заново, лишь бы не оставаться в той реальности, где то, что он подразумевает под своей жизнью, осталось лежать в прошлом.