Дом там, где не больно.

***

В тот момент воздух в главном зале, казалось, превратился в густой, удушливый свинец. Музыка не смолкла, но стала звучать как-то издевательски приглушенно, подчеркивая каждый всхлип Дана и каждый шорох, раздающийся в гнетущей тишине. Скрипки продолжали выводить изящную мелодию вальса, но теперь она казалась острым лезвием, которое методично разрезало остатки достоинства Ким Дана.Дан стоял, вцепившись в дорогой пиджак Дже Гена так сильно, что костяшки его пальцев побелели, а на безупречной ткани остались глубокие складки. Он пытался найти спасение в тепле этого тела, буквально вжимаясь в альфу, стараясь спрятаться за его широкими плечами. Эти плечи всегда казались Дану нерушимой стеной, его личной крепостью, но сейчас даже эта стена не могла скрыть его от сотен колючих взглядов. Его собственный аромат, который обычно напоминал сладкий спелый персик с нежными нотами ванили, сейчас изменился до неузнаваемости. От ужаса и жгучего стыда запах стал едким, почти горьким, распространяясь вокруг него немой мольбой о помощи.Вокруг стояли статные люди — истинная элита, чьи лица в этот миг напоминали застывшие восковые маски. В их глазах не было ни капли сочувствия. Дан видел там лишь брезгливое любопытство, как будто они рассматривали грязное пятно на безупречно белой скатерти. Шепот змеиным шипением расползался по углам, смешиваясь с запахами дорогого парфюма и выдержанного вина.Совсем рядом разыгрывалась еще одна сцена, полная хаоса. Госпожа Джу, чья идеальная прическа слегка растрепалась от волнения, стояла, преграждая путь родителям Дана. Ее лицо, обычно сияющее вежливостью, сейчас исказилось от ярости. Она буквально дрожала, пытаясь перекричать вульгарные обвинения, которые сыпались из уст незваных гостей. Господин Джу стоял плечом к плечу с женой, его голос рокотал, пытаясь перекрыть шум.— Убирайтесь отсюда немедленно! — процедила госпожа Джу, и её голос, обычно мелодичный, сейчас вибрировал от сдерживаемой ярости. Она сделала шаг вперед, пытаясь закрыть Дана собой.— И не подумаем! — взвизгнула в ответ мать Дана, поправляя свою дешевую шаль. — Мы пришли за тем, что нам положено по праву! Этот щенок думает, что если он нагулял пузо от богатого альфы, то контракт аннулирован?Отец Дана, распространяя вокруг себя запах перегара и дешевого табака, шагнул к господину Джу, тыча в него кривым пальцем: — Послушай сюда, Джу! У нас на руках бумаги! Мы продали его вам не для того, чтобы он тут в шелках расхаживал и строил из себя невинность. Семья Джу должна нам выплатить остальную часть по контракту! Где наши деньги за этого омегу? Вы получили товар, так платите полную цену!—После этого в огромном зале повисла мертвая, звенящая тишина. Она была настолько плотной, что казалось, её можно коснуться рукой, словно само время застыло в этом душном пространстве, пропитанном запахами лилий и дорогого коньяка. Музыка, которая секунду назад лилась изящным потоком, оборвалась на высокой ноте, и даже шелест шелковых подолов прекратился. Сотни глаз — холодных, расчетливых, надменных — разом, словно по команде хищника, сфокусировались на одной-единственной фигуре. На Дане.Омега почувствовал, как по его коже пополз липкий, ледяной ужас, от которого волосы на затылке встали дыбом. Он медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела, поднял голову, и то, что он увидел, ранило его глубже и больнее, чем самые ядовитые крики родителей. На лицах «статных людей», элиты общества, больше не было даже маски вежливого безразличия. Там застыла мерзость.Это было не просто осуждение — это было брезгливое отвращение, которое обычно вызывают сточные канавы или разлагающаяся падаль. Дамы в бриллиантах инстинктивно подались назад, прикрывая носы надушенными кружевными платками, будто сам воздух вокруг Дана внезапно стал заразным. Мужчины, чьи лица напоминали гранитные изваяния, смотрели на него так, как смотрят на вещь, купленную на грязном рынке по дешевке — с холодной, оценивающей гадливостью. В их глазах четко читалось осознание: перед ними не партнер великого Джу Дже Гёна, а «товар», «купленная игрушка», чье присутствие здесь оскверняло блеск хрусталя и чистоту их высшего круга.Дан чувствовал этот взгляд каждой клеткой своего тела. Ему казалось, что его праздничный костюм испарился, оставив его голым и беззащитным под этим перекрестным огнем презрения. Его округлившийся живот, который он еще минуту назад так гордо и нежно оберегал, теперь казался ему клеймом позора. Ему чудилось, что все эти люди видят не его самого, а лишь грязные купюры, которыми за него расплатились. Его аромат — когда-то сладкий, солнечный персик — окончательно надломился, превратившись в горькую, удушливую полынь, от которой щипало в горле.Взгляд Дана метнулся к госпоже Джу — она стояла бледная, как полотно, и в её глазах, помимо гнева на родителей, он увидел ту же самую искру шока и разочарования, которая окончательно добила его. Мир вокруг него превратился в хаос из теней и шепотов, которые, казалось, кричали ему в уши: «Проданный! Грязный! Ничтожество!»Это коллективное давление стало физически невыносимым, оно давило на грудь, не давая сделать даже короткий вдох. Больше не в силах выносить эту пытку взглядами, Дан, словно раненый зверь, резко, с отчаянной силой вырвался из надежных, теплых объятий Дже Гёна. Руки альфы, которые секунду назад были его единственной защитой, теперь казались цепями, удерживающими его на эшафоте.— Дан! Нет! — хриплый, властный голос Дже Гёна, в котором кедр смешался с неприкрытой паникой, прорезал тишину зала.Но омега уже не слышал. Он сорвался с места, не разбирая дороги. Он бежал, прижимая ладони к животу, словно пытаясь спрятать своего ребенка от этого ядовитого мира. Его шаги гулко, по-сиротски отдавались по безупречному паркету, пока он расталкивал застывших гостей. Он пролетел мимо своих родителей, чьи торжествующие лица слились в одно уродливое пятно, и, не оглядываясь, выскочил через распахнутые двери террасы.Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Задыхаясь от рыданий и чувствуя, как сердце бьется где-то в самом горле, Дан бросился вниз по мраморным ступеням, прямо в густую, непроглядную черноту леса, желая только одного — навсегда раствориться в этой тьме, где его никто и никогда не сможет найти. Дже Гён не колебался ни секунды. В то мгновение, когда тонкие, дрожащие пальцы Дана выскользнули из его ладони, весь мир вокруг — с его фальшивым блеском, золочеными рамами и сотнями застывших лиц — просто перестал существовать. Для альфы исчезли и статус, и гости, и даже эти омерзительные существа, называвшие себя родителями Дана. Реальность сузилась до одного-единственного следа в воздухе: резкого, пропитанного смертельным отчаянием запаха напуганного персика и звука удаляющихся, спотыкающихся шагов омеги.Бросив всё на произвол судьбы, наплевав на репутацию и на элиту, которая всё ещё ждала от него каких-то объяснений, он ринулся следом. Его движения были хищными и стремительными. Он вылетел на террасу, и его голос, обычно холодный и сдержанный, теперь разорвал ночную тишину отчаянным, властным криком:— Дан! Ким Дан, стой! — этот крик, полный неприкрытой боли и ярости, заставил многих гостей в зале вздрогнуть, а музыку — окончательно смолкнуть.Но омега не остановился. Дже Гён видел только мелькнувшую в темноте белую рубашку и то, как Дан, спотыкаясь и придерживая живот ладонями, скрывается в густой тени деревьев. Альфа сорвался с места, перемахивая через ступени террасы одним прыжком. Тем временем в зале вспыхнул настоящий эмоциональный пожар. Госпожа Джу, чье лицо всегда сияло безупречной аристократической вежливостью, окончательно сорвала маску сдержанности. Она видела, как Дан — напуганный, сломленный парень, измотанный этой грязной сценой — исчезает в ночной темноте, придерживая живот, и ее сердце просто разрывалось от жгучего сострадания и материнской боли.Она яростно обернулась к родителям Дана, которые, потеряв всякий стыд, все еще пытались трясти своими засаленными, помятыми бумагами, выкрикивая требования о немедленных выплатах и «справедливой цене». Ее глаза, обычно мягкие и приветливые, теперь метали настоящие молнии, а лицо побледнело от охватившего ее гнева. Она сделала решительный шаг вперед, и ее аура в этот момент была настолько подавляющей и величественной, что отец Дана невольно попятился, едва не споткнувшись о край ковра.— Замолчите! Немедленно замолчите! — ее голос больше не был мелодичным шепотом хозяйки бала. Он звенел, как стальной клинок, разрезая душный воздух замершего зала. — Вы не люди. Вы — стервятники, которые решили поживиться на собственном ребенке, превратив его жизнь в предмет торга!Она перевела дыхание, но ее взгляд оставался таким же карающим. Она ткнула пальцем в сторону двери, куда убежал Дан.— Вы смеете заикаться о контракте и деньгах в моем доме?! Вы продали его, как вещь, бросили его на произвол судьбы, даже не поинтересовавшись, выживет ли он! Моя семья... — она на секунду запнулась от захлестнувших ее эмоций, — моя семья не «купила» его. Мы вытащили его из той пропасти, в которую вы его столкнули своими долгами и жестокостью! Мы дали ему защиту, мы окружили его заботой, в которой он так отчаянно нуждался. Мы фактически спасли его от вас, от вашего гнета и вечного страха! А вы явились сюда, чтобы снова разрушить его мир и выставить цену за его страдания?Мать Дана попыталась что-то возразить, жадно поглядывая на золоченую лепнину потолка, но госпожа Джу пресекла это движением руки.— Вы не получите ни единой воны. С этого момента вы для нас — пустое место. Я лично прослежу, чтобы юридически вы больше никогда не смогли приблизиться к Дану или его ребенку. Моя семья сделала для этого мальчика больше за несколько месяцев, чем вы за всю его жизнь! Вы — пятно на репутации этого вечера, и я требую, чтобы вы немедленно убирались вон!Господин Джу в это время стоял рядом, его лицо было багровым от яростного согласия с каждым словом жены. Он не пытался ее успокоить, напротив — он сделал знак охране, и те, больше не церемонясь с «гостями», железной хваткой взяли родителей Дана под руки.— Вы слышали мою жену? — пророкотал господин Джу, и его голос был подобен раскату грома. — Вон! И если я еще раз услышу о ваших претензиях, я уничтожу вас так быстро, что вы не успеете вспомнить свои имена.Пока охрана под крики и ругань выставляла этих людей за дверь, госпожа Джу, тяжело дыша и едва сдерживая слезы, посмотрела в сторону террасы. Ее платье было измято, а аристократическая маска разбита вдребезги, но в этот момент она выглядела по-настоящему живой и сильной. Она не раздумывая бросилась вслед за Дже Гёном, выбегая в холодную ночь и выкрикивая имя Дана, надеясь, что еще не слишком поздно исправить то, что натворили эти бездушные люди.

***

Прошел бесконечный, мучительный час, каждый миг которого выжигал в душе Дже Гена новую рану. Пышный бал с его фальшивым блеском, звоном хрусталя и ядовитыми речами остался где-то в другой, безвозвратно рухнувшей реальности. Здесь, в глубокой низине у самого подножия горы, царил первобытный, осязаемый мрак. Небо, словно не выдержав тяжести человеческой подлости, разверзлось ледяным, колючим дождем. Тяжелые капли сбивали листву и превращали лесную почву в скользкое, хлюпающее месиво, смывая остатки дорогих благовоний и оставляя лишь запах мокрой земли, озона и глухой безысходности.Дже Ген продирался сквозь густые колючие кусты, не замечая, как острые шипы впиваются в его лицо и рвут в клочья парадный костюм. Его дыхание вырывалось из груди хриплым, рваным свистом, а легкие обжигало ледяным воздухом. Он не чувствовал ни холода, ни боли — его вел только первобытный инстинкт и едва уловимый, почти угасший шлейф горького персика. Этот запах, обычно такой живой, манящий и сладкий, теперь едва теплился в сыром воздухе, становясь всё слабее, смешиваясь с металлическим, пугающим ароматом свежей крови.— Дан! Ким Дан! — его голос, сорванный до хрипоты, тонул в оглушительном шуме ливня и раскатах далекого грома.Он нашел его в самом низу глубокого оврага. Было очевидно, что Дан, ослепленный слезами и ужасом, оступился на краю и кубарем скатился по каменистому склону. Он лежал, свернувшись в крошечный, жалкий комочек, прижавшись спиной к скользкому, покрытому липкой глиной стволу поваленного дерева. Вид омеги заставил сердце Дже Гена на мгновение остановиться: белая шелковая рубашка была не только в грязи, но и местами пугающе пропитана алым.Острые камни и ветки при падении безжалостно изрезали нежную кожу. На бледном виске Дана виднелась глубокая ссадина, из которой по лицу, смешиваясь с дождевыми каплями, медленно стекала тонкая струйка крови. Его ладони были содраны почти в мясо — он отчаянно пытался зацепиться за склон, пока падал. Но страшнее всего были разодранные колени и лодыжки, где багровая кровь смешивалась с холодной лесной жижей, пачкая светлую ткань брюк.Дан дрожал так сильно, что его зубы выстукивали лихорадочную дробь. Он не плакал вслух — у него просто не осталось сил на крик. Он лишь тихо, прерывисто стонал, мертвой хваткой сжимая живот испачканными в крови и земле руками. В этом жесте было всё: последняя попытка защитить их ребенка от холода, от падения и от тех страшных слов о «товаре», которые всё ещё эхом отдавались в его затухающем сознании.Дже Гён рухнул на колени прямо в вязкое, холодное месиво перед ним, и его собственные руки задрожали так, как никогда в жизни — ни перед одним решающим боем, ни перед лицом самой опасной угрозы. Увидев кровь, которая яркими, пугающими пятнами расплывалась на промокшей одежде Дана, великий альфа ощутил парализующий, животный ужас, ледяной хваткой сдавивший его сердце. Этот металлический запах крови, смешанный с умирающим ароматом персика, выжигал его легкие сильнее, чем морозный воздух.— Дан... Ким Дан, очнись, — прохрипел он, и его голос сорвался, превратившись в надломленный шепот.Дже Гён потянулся к нему, боясь, что одно неловкое движение может окончательно разрушить это хрупкое, израненное тело. Он осторожно просунул одну руку под дрожащие лопатки омеги, а вторую — под его колени, чувствуя, насколько Дан ледяной и пугающе легкий. Когда он начал медленно поднимать его с грязной земли, голова Дана бессильно откинулась назад, обнажая бледную шею и глубокую ссадину на виске, из которой продолжала сочиться кровь, смешиваясь с каплями дождя.Дже Гён поднялся на ноги, пошатываясь на скользком склоне, и с неистовой, почти безумной нежностью прижал Дана к своей широкой груди. Он хотел буквально вплавить его в себя, защитить своим теплом от этого проклятого леса и ледяного ливня.В этот момент Дан, всё еще находясь в глубоком беспамятстве, инстинктивно, на грани выживания, шевельнулся. Его тело, измученное травматическим шоком и переохлаждением, искало единственный источник спасения. Его голова бессильно перекатилась и уткнулась в изгиб шеи Дже Гёна, в то самое место, где пульсировал запах кедра и мяты. Тонкие, испачканные в крови и глине пальцы омеги судорожно, почти незаметно вцепились в мокрую рубашку альфы, словно даже в бессознательном состоянии он понимал: это его единственный якорь в мире, который только что пытался его уничтожить.Дже Гён почувствовал это слабое движение, и в его глазах, обычно холодных и твердых, как сталь, блеснули слезы ярости и облегчения. Он уткнулся носом в спутанные, грязные волосы Дана, вдыхая остатки его аромата.— Я держу тебя... Слышишь? Я тебя держу, — рычал он сквозь зубы, прижимая его к себе еще крепче, не обращая внимания на то, как кровь Дана пачкает его кожу и одежду.Каждый вдох омеги был рваным и слабым, но он был. Дже Гён развернулся и, утопая в грязи, начал восхождение вверх по склону оврага. Он нес его так, словно в его руках была самая хрупкая драгоценность во вселенной, закрывая своим телом от колючего ветра. Он знал, что сейчас каждая секунда оказания помощи на счету, и клялся себе, что те, кто заставил его омегу бежать в эту темноту, ответят за каждую каплю этой крови. Дже Гён с трудом выпрямил затекшую спину, чувствуя, как мышцы протестуют от дикого напряжения. Грязь хлюпала под его коленями, когда он поднимался из оврага, но он не чувствовал собственного веса — только пугающую, безжизненную легкость Дана на своих руках. Альфа прижал его к себе с такой неистовой силой, будто пытался физически вплавить омегу в свое тело, передать ему ритм своего бешено колотящегося сердца и согреть его ледяную, промокшую кожу своим жаром.В этот момент тишину леса, нарушаемую лишь гулом ливня, прорезал звук ломающихся веток и прерывистый, полный ужаса женский голос.— Дан! Дже Гён! О боже, вы здесь!—По скользкому склону, буквально скатываясь вниз и не обращая внимания на то, что её роскошное платье из французского кружева превратилось в грязные лохмотья, к ним подлетела госпожа Джу. Её вид был воплощением чистого, нефильтрованного человеческого горя и ярости. Она потеряла туфли где-то в зарослях, её безупречная прическа распалась, а по лицу вместе с ледяным дождем текли черные дорожки туши и искренние, горькие слезы.Она замерла в шаге от них, и её руки в ужасе взлетели к губам, когда она увидела кровавые пятна, расплывающиеся по белой рубашке Дана, и его мертвенно-бледное лицо с разбитым виском.— Он... он жив?! — её голос сорвался на надрывный хрип. Она тут же потянулась к Дану, её пальцы дрожали, когда она попыталась коснуться его ледяной щеки, чтобы убедиться, что жизнь ещё теплится в этом израненном теле. — Дже Гён, умоляю, скажи мне, что он дышит! Скажи, что мы не опоздали!—Дже Гён даже не повернул головы в её сторону. Его челюсти были сжаты так плотно, что желваки на лице казались каменными, пульсируя под кожей от нечеловеческого напряжения, а в глазах застыла такая пугающая, мертвая тьма, от которой веяло самой смертью. Он не просто держал омегу — он укрывал его, словно раненого зверя, коротким, почти звериным, собственническим движением ещё плотнее вжав голову Дана в изгиб своей шеи. Альфа инстинктивно закрывал лицо парня от колючих, ледяных капель дождя своим широким плечом, создавая вокруг него кокон из жара своего тела и густого запаха кедра.В этот момент сверху, со стороны лесной просеки, послышался тяжелый топот множества ног, хруст ломаемых кустов и прерывистые выкрики. Тяжелые, ослепительно-белые лучи мощных тактических фонарей вспороли ночную тьму оврага, хаотично метаясь по деревьям, пока наконец не замерли, выхватив из хаоса дождя страшную картину: промокшую насквозь, местами пугающе алую от крови рубашку Дана и неподвижную, монументальную фигуру альфы, стоящего на коленях в грязи.К ним, задыхаясь и едва не скатываясь по обрыву, подоспела группа охраны в черных дождевиках во главе с самим господином Джу. Хозяин поместья выглядел пугающе, почти неузнаваемо: его дорогой смокинг, стоивший целое состояние, был расстегнут и перепачкан в лесной тине, галстук-бабочка сорван и болтался на шее, а на обычно непроницаемом лице читалась дикая, гремучая смесь ярости на произошедшее и глубокого, грызущего раскаяния.— Дже Гён! — выкрикнул господин Джу, перекрывая гул ливня и раскаты грома. Господин Джу стоял на самом краю скользкого обрыва, тяжело дыша и до боли вглядываясь в густую лесную тьму внизу. Его некогда безупречный смокинг промок насквозь и потяжелел от воды, облепив тело тяжелым панцирем, а лицо, освещаемое лишь резкими, мертвенно-бледными вспышками молний, казалось восковой маской от осознания масштаба катастрофы.— Неси его сюда! Живее! — его голос, сорванный до хрипа, буквально прорезал стену ливня, перекрывая гул стихии и раскаты грома. — В машину его, быстро! Охрана, подсветите склон! Если он оступится — я вас из-под земли достану!Дже Гён даже не поднял головы на этот крик. Он не слышал команд, он чувствовал только ледяное, обмякшее тело Дана в своих руках и ту пугающую тишину, которая исходила от омеги. Альфа сделал первый шаг вверх, с силой вбивая ботинок в размокшую, чавкающую глину. Грязь пыталась утянуть его назад, но Дже Гён шел напролом, как раненый танк. Его мощные мышцы на бедрах и спине бугрились под насквозь мокрой тканью, а челюсти были сжаты так сильно, что зубы скрипели от напряжения. Он прижимал Дана к своей груди с такой неистовой силой, будто пытался физически вплавить его в себя, заставить его сердце биться в такт своему вопреки всему.Госпожа Джу, невзирая на ледяные струи, затекающие за шиворот, и то, что её туфли давно остались где-то в вязком месиве оврага, бросилась наперерез. Она продиралась сквозь колючие ветки шиповника, которые в кровь раздирали её ладони, стремясь только к одному — помочь, защитить, укрыть.— Осторожно, Дже Гён, тут обрыв осыпается! — задыхаясь от быстрого бега и рыданий, кричала она, пытаясь расчистить путь перед ним. — Дай я придержу его голову... Боже, он же совсем холодный! Дан-и, малыш, только дыши!—Она голыми руками отводила в стороны хлесткие ветки, не замечая боли. Её рука почти постоянно касалась плеча Дже Гёна, создавая своего рода живую опору в этом хаосе. Она видела алую кровь, которая смешивалась с дождевой водой на разорванной рубашке Дана, и её сердце обливалось кровью от материнского сострадания.В этот момент Дан, всё ещё находясь в глубоком беспамятстве, издал едва слышный, надломленный стон — тонкий звук, полный бесконечной боли. Его тело пробила крупная, конвульсивная дрожь — реакция организма на критическое переохлаждение. Инстинктивно, на грани жизни и смерти, он ещё сильнее вжался в грудь альфы, ища тот самый родной запах кедра и мяты, который был для него единственным синонимом безопасности. Его тонкие, разодранные в кровь пальцы судорожно, мертвой хваткой вцепились в мокрую рубашку Дже Гёна, оставляя на ней багровые отпечатки.Господин Джу в это время собственноручно рванул на себя заднюю дверь бронированного внедорожника, едва не вырвав ручку.— Внутрь! На заднее сиденье! — рявкнул он охране, которая пыталась подступиться с носилками. — Уберите их, он его не отдаст! Одеяла, быстро! Печки на максимум!Дже Гён буквально запрыгнул в салон, где воздух уже был раскален от работы обогревателей. Он сел, не выпуская Дана из рук ни на секунду, закрывая его собой от ворвавшегося холодного ветра. Госпожа Джу влетела следом, мгновенно захлопнув дверь и отсекая рев бури. В тусклом желтом свете лампы она увидела, как кровь из раны на виске Дана продолжает медленно сочиться, пачкая его бледное, испачканное в глине лицо.— Гони! — прорычал господин Джу водителю, с силой ударив ладонью по крыше машины. — И если ты хоть раз нажмешь на тормоз без нужды — ты покойник! Чтобы через восемь минут вы были в медблоке!Машина сорвалась с места, взметая фонтаны грязной воды и гравия. В салоне воцарилась тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая только рваным дыханием Дже Гёна. Альфа сидел неподвижно, застыв как каменное изваяние. Его огромная, горячая ладонь плотно накрыла живот омеги, согревая его через слои мокрой одежды. Он чувствовал каждое слабое, неритмичное сердцебиение Дана и молился, чтобы беременность не прервалась после этого кошмарного падения.

***

Сознание возвращалось медленно, словно Дан выплывал из вязкого, темного омута на залитую светом поверхность. Первым, что он ощутил, было непередаваемое, почти забытое чувство абсолютного, обволакивающего тепла. Это не был тот обжигающий, сухой жар от автомобильных печек в лесу — это было мягкое, живое тепло чистой постели и тяжелого пухового одеяла, которое бережно укрывало его тело.Дан приоткрыл веки и тут же зажмурился от непривычно яркого света. Когда он решился посмотреть снова, его взору предстала просторная, безупречно светлая палата, залитая потоками мягкого утреннего солнца. Золотистые лучи свободно проникали сквозь огромное панорамное окно, расчерчивая кремовые стены светлыми полосами и заставляя пылинки танцевать в воздухе. Все вокруг было пропитано таким глубоким спокойствием, что ночной кошмар — визгливые крики родителей о контрактах, ледяная яма оврага и колючий дождь — казался лишь дурным, далеким сном, не имеющим отношения к этой реальности.Он попробовал пошевелить пальцами и почувствовал приятную текстуру ткани. На нем была чистая пижама из нежнейшего хлопка, которая не колола и не стягивала кожу. Его руки, которые он помнил разодранными в кровь и забитыми грязью, теперь были аккуратно обработаны и закрыты белоснежными бинтами. Ссадина на виске больше не пульсировала болью — она была скрыта под тонким охлаждающим пластырем.Первым инстинктивным движением Дана было положить ладонь на живот. Он замер, затаив дыхание, и через секунду почувствовал знакомое, едва заметное тепло внутри. Малыш был на месте. Живой. В безопасности. Из глаз Дана невольно покатилась одинокая слеза — первая слеза облегчения за долгое время.Повернув голову на подушке, он замер от увиденного. Прямо рядом с кроватью, в глубоком мягком кресле, спала госпожа Джу. Ее изысканная прическа растрепалась, а на лице, лишенном привычного макияжа, застыли следы пережитого волнения. Она выглядела такой домашней и уязвимой в этом утреннем свете. Рядом с ней, почти полностью занимая второе кресло, сидел господин Джу. Даже во сне он крепко обнимал жену за плечи, словно защищая ее от остатков ночных тревог. На нем не было смокинга — только простая белая рубашка с расстегнутым воротником, измятая и пропахшая дождем. Они выглядели как настоящая семья, которая не оставила его в беде.Но ближе всех был Дже Гён. Альфа сидел на неудобном стуле у самого края кровати. Он не пошел в кресло, не лег в соседней комнате — он просто положил голову на матрас рядом с рукой Дана и провалился в тяжелый, изнурительный сон. Его мощные плечи, которые вчера пробивали путь сквозь лесную чащу, сейчас мерно вздрагивали при каждом вдохе. Его волосы были спутаны, а на скуле виднелась глубокая царапина от ветки. Но даже во сне его пальцы касались края одеяла Дана, охраняя его покой.За окном, умытым ночной грозой, тихо шелестела ярко-зеленая листва, и слышалось беззаботное щебетание птиц. Солнечный луч медленно полз по одеялу, согревая забинтованную руку Дана. Глядя на этих троих людей, которые провели ночь здесь, в палате, охраняя его сон, Дан впервые по-настоящему осознал, что он больше не одинок. У него теперь была защита, которую не купишь ни за какие деньги по контракту.Дан затаил дыхание, боясь нарушить эту хрупкую, почти священную тишину палаты. Солнце продолжало согревать комнату, высвечивая каждую пылинку, кружащую над кроватью, и в этом золотистом мареве ночной кошмар окончательно растворялся, превращаясь в нечеткое воспоминание.Он медленно, стараясь не задеть бинтами край простыни, высвободил правую руку из-под одеяла. Пальцы всё еще немного дрожали — то ли от слабости после пережитого травматического шока, то ли от захлестнувшего его волнения. Дан замер на мгновение, глядя на спящего Дже Гёна. Могучий альфа выглядел непривычно мирным и уязвимым, положив тяжелую голову на край матраса. Его мерное, глубокое дыхание едва заметно колыхало край одеяла, а знакомый запах кедра, теперь смешанный с ароматом стерильной чистоты и легкой ноткой дождя, действовал на Дана лучше любого успокоительного.Дрожащими пальцами Дан наконец коснулся темных волос Дже Гёна. Они были жесткими, спутанными и всё еще хранили в себе едва уловимый дух ночного леса. Это было так странно — видеть этого непобедимого человека, который вчера буквально вырывал его из лап смерти, пробиваясь сквозь шторм, таким беззащитным в своем изнеможении.Дан осторожно провел кончиками пальцев по прядям, затылком ощущая, как его собственное сердце забилось чаще. Он задержал руку у самой скулы Дже Гёна, где темнела длинная царапина от ветки. Сердце омеги сжалось от нежности и щемящей боли. Альфа не ушел отдыхать в комфортную спальню, не оставил его ни на минуту, охраняя их покой на этом жестком стуле, пока силы окончательно не покинули его.Совсем рядом, в глубоком кресле, госпожа Джу тихо вздохнула во сне, удобнее устраиваясь на плече мужа. Господин Джу, даже не открывая глаз, лишь крепче прижал её к себе, словно на инстинктивном уровне чувствуя любое движение в комнате. Эта картина абсолютной семейной поддержки и защиты заставила Дана прикрыть глаза, чтобы сдержать подступившие слезы.Он снова посмотрел на свой живот, чувствуя внутри едва заметную, успокаивающую пульсацию. Всё было хорошо. Они были в безопасности. Под теплыми лучами солнца, в окружении людей, которые за одну ночь стали ему дороже любой кровной родни, Дан наконец отпустил остатки страха.Дан прикрыл глаза, и на его бледных, обветренных губах впервые за это бесконечное, полное боли время появилась едва заметная, слабая улыбка. Ощущение жестких волос Дже Гёна под пальцами было до странности реальным — оно заземляло его, даря ту самую крупицу уверенности, в которой он нуждался больше всего на свете.Он снова начал проваливаться в глубокую дрему, убаюканный золотистым солнечным теплом и мерным, тяжелым дыханием трех людей, ставших его живым щитом. Но где-то глубоко внутри всё еще ворочался липкий, ледяной страх, не желающий отпускать свою добычу. Стоило Дану на мгновение сильнее сомкнуть веки, как перед глазами вспыхивали призрачные молнии, а в ушах начинал шуметь тот самый беспощадный ливень.Ему было до смерти страшно, что стоит ему уснуть по-настоящему — и всё это исчезнет. Он боялся, что проснется не в этой светлой палате, а там, на дне грязного, холодного оврага, замерзший, одинокий и раздавленный словами родителей о «товаре» и «контракте». Или, что еще хуже, в его измученном сознании пульсировала мысль: а вдруг этот покой — лишь предсмертная галлюцинация, и он не проснется вовсе, растворившись в этой золотистой тишине навсегда?Его пальцы непроизвольно сильнее сжали прядь волос Дже Гёна, словно он пытался удержаться за эту реальность, как утопающий за соломинку. Почувствовав этот слабый, судорожный жест, Дже Гён, даже не размыкая век и не поднимая головы с матраса, накрыл свободную ладонь Дана своей огромной, горячей рукой. Он крепко сжал ее, беззвучно транслируя через это касание клятву: «Я здесь. Я не отпущу. Больше никогда».Этот ответный жест окончательно развеял остатки сомнений. Дан почувствовал, как последняя капля напряжения покидает его тело, позволяя мышцам обмякнуть на мягких простынях. Под защитой своего альфы, под негласным надзором супругов Джу, которые пожертвовали своим комфортом и репутацией ради него, он наконец позволил себе провалиться в глубокий, по-настоящему целебный сон.

***

Палата была пропитана запахом свежескошенной травы, доносившимся из открытой форточки, и едва уловимым ароматом стерильной чистоты. Солнце, уже успевшее подняться высоко, заливало всё пространство палаты таким ярким, плотным золотом, что пылинки в воздухе казались крошечными драгоценными искрами. Дан лежал неподвижно, боясь спугнуть это ощущение невесомости. Одеяло было мягким, как облако, а забинтованные руки больше не ныли от холода — их согревали прямые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь панорамное стекло.В паре метров от кровати шел приглушенный, но очень эмоциональный диалог. Госпожа Джу, сменившая вечерний шелк на строгий, но уютный кашемировый кардиган цвета слоновой кости, стояла перед Дже Геном, сложив руки на груди. — Дже Ген, это абсурд! — настойчиво шептала она. — Ты не можешь превратить жилое помещение в военный объект. Я понимаю твою тревогу, но выставить по два бойца на каждый метр периметра поместья — это уже слишком! Дан должен чувствовать себя дома, а не в тюрьме строгого режима. Ты хочешь, чтобы он по саду гулял под прицелом камер и в окружении целого штата охраны?— Мне плевать на «чувства», когда речь идет о его безопасности, — глухо отрезал Дже Ген. Его голос, сиплый от недосыпа, звучал как рокот надвигающейся бури. — Вчерашнего дня мне хватило. Теперь каждый сантиметр территории будет просматриваться. Я лично утвержу штат и расставлю людей по периметру так, чтобы даже мышь не проскочила незамеченной. Если нужно, я перекрою все подъезды к горе.Госпожа Джу возмущенно выдохнула и резко обернулась к своему мужу, который стоял чуть в стороне, изучая что-то в планшете.— Дорогой, ну скажи ему хоть ты! Это же безумие — превращать наш тихий район в крепость! — воззвала она к рассудительности господина Джу.Господин Джу, не отрываясь от экрана, меланхолично кивнул. — Вообще-то, я полностью согласен с Дже Геном. Безопасность превыше всего. Я уже распорядился выделить дополнительный штат из нашей личной гвардии для усиления внешней охраны...— Что ты сказал?! — голос госпожи Джу стал опасно тихим. Она прищурилась, глядя на мужа так, словно он только что предал её лично. Господин Джу мгновенно запнулся. Он поднял глаза, встретился с ледяным взглядом жены и понял, что совершил фатальную тактическую ошибку. Его уверенность в «усилении охраны» моментально испарилась под этим взглядом, который был острее любого скальпеля. Он нервно кашлянул, чувствуя, как по спине пробежал холодок, и поспешно поднял руки в примирительном жесте.— Так, всё, всё... Я молчу, — он медленно попятился к двери, стараясь сохранять невозмутимый вид, хотя его голос слегка дрогнул от напряжения. — Давайте признаем: мы все сейчас на пределе. Мы не спали больше суток, мы измотаны, и наши головы работают не так, как должны. Мы еще толком не проснулись, а уже готовы развязать третью мировую в этой палате.Он бросил быстрый взгляд на Дже Гёна, который всё еще сидел неподвижно, сжимая край одеяла Дана, и на госпожу Джу, чьи плечи всё еще были напряжены от гнева.— Нам всем нужно успокоиться. Прямо сейчас. Эмоции — плохой советчик, особенно когда речь идет о поместье и безопасности, — господин Джу мягко коснулся ручки двери. — Предлагаю сделать паузу. Я сейчас спущусь вниз и принесу нам кофе. Мы выпьем его, придем в себя, и только после этого, с холодной головой, обсудим дальнейшие действия. Согласны? Дже Гён, тебе двойной эспрессо, самый крепкий. Дорогая, тебе латте с двойной порцией сахара — тебе нужно подпитать нервы.Дже Гён лишь глухо хмыкнул, не отрывая взгляда от Дана, а госпожа Джу тяжело вздохнула, постепенно остывая. В палате на мгновение воцарилась уютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным писком мониторов. И в этот момент Дан, почувствовав, что гроза между его защитниками миновала, едва слышно прошелестел пересохшими губами:— А можно... мне тоже... сок? Апельсиновый... холодный...Этот тихий, надломленный шепот подействовал как удар молнии. Всё движение в комнате мгновенно замерло. Все трое одновременно, словно по команде, повернули головы к кровати. Дже Гён и госпожа Джу буквально подлетели к Дану с двух сторон, едва не столкнувшись плечами.— Дан-и! Боже, ты проснулся! — госпожа Джу первой присела на край матраса, её прохладная ладонь легла на его лоб. — Как ты, маленький? Голова не кружится? Ты нас так напугал! —Дже Гён ничего не говорил. Он просто накрыл свободную руку Дана своей огромной ладонью, и омега почувствовал, как рука альфы мелко, едва ощутимо дрожит от эмоционального облегчения. В его глазах, красных от бессонницы, плескалось такое концентрированное сострадание, что Дану стало трудно дышать от нежности.Господин Джу на мгновение застыл в дверном проеме, сложив руки на груди. На его лице, обычно напоминавшем непроницаемую гранитную маску, проступила мягкая, почти отеческая улыбка. Он молча наблюдал за этой невероятной сценой: как Дже Гён, этот «ледяной император» ринга, судорожно сжимает край одеяла, и как его собственная жена, всегда безупречно холодная и сдержанная светская дама, воркует над измученным омегой.Джу в который раз за это утро поразился тому, как появление этого хрупкого мальчика с запахом персика перевернуло их миры. Дан, сам того не зная, вытащил на свет их тщательно спрятанную человечность, заставив забыть о статусах и приличиях.Но идиллия длилась недолго. Госпожа Джу, почувствовав затылком его пристальный взгляд, резко обернулась. Её аристократическая выправка никуда не делась, но манеры сейчас были далеки от протокольных. Она выразительно шикнула на мужа, и её глаза сверкнули нетерпением.— Ну чего ты стоишь, как истукан, Джу?! — прошипела она, активно жестикулируя. — Живее! Мальчику нужен сок! Прямо сейчас! И не забудь лед, он просил холодный! Чего ты замер, у нас каждая минута на счету, а ты любуешься интерьером!Господин Джу вздрогнул от такой непривычной экспрессии своей обычно тихой супруги. Он поднял брови, изображая шутливую покорность, и коротко кивнул.— Понял, ухожу, — пробормотал он, быстро разворачиваясь на каблуках. — Уже лечу. Апельсиновый, свежевыжатый, много льда. И ваш кофе, разумеется.Он почти выбежал из палаты, на ходу доставая телефон, чтобы поторопить персонал кофейни. Проходя по стерильному коридору, Джу невольно усмехнулся: этот мальчик умудрился построить даже его жену. Однако за этой иронией скрывалось глубокое облегчение. Согласно медицинским протоколам психологической реабилитации, именно такая суетливая, но искренняя забота близких была сейчас необходима Дану, чтобы стабилизировать его состояние и сохранить беременность после пережитого травматического шока.Дже Гён в это время даже не шелохнулся, полностью сосредоточенный на Дане. Он осторожно, боясь причинить боль, поглаживал забинтованную ладонь омеги своим большим пальцем.— Сейчас принесут, — негромко произнес он, и в его голосе, лишенном привычной жесткости, Дан услышал самое главное — обещание защиты. — Просто дыши, Ким Дан. Мы здесь. Мы все здесь.Дан слабо улыбнулся, глядя на то, как госпожа Джу поправляет его подушку, бормоча что-то о «бестолковых мужчинах». Кошмар окончательно отступил, растворившись в этом солнечном утре.

***

Дан чуть заметно качнул головой на подушке, мягко отстраняясь от града встревоженных вопросов госпожи Джу. Он чувствовал себя слишком слабым, чтобы отвечать на каждое «как ты?» и «где болит?». Омега осторожно высвободил забинтованную руку из-под горячей ладони Дже Гена и слабым, едва уловимым жестом показал, что ему просто нужно немного пространства, чтобы вдохнуть этот солнечный воздух.— Всё хорошо... правда... — прошелестел он, и его голос был похож на шуршание сухой листвы. — Пожалуйста, не ссорьтесь... я просто очень хочу пить.Госпожа Джу мгновенно осеклась, её лицо разгладилось, наполнившись материнским раскаянием. Она виновато прикусила губу и отступила на полшага, давая Дану больше простора.— Прости, милый. Мы просто... мы так перепугались, — она судорожно поправила край своего кашемирового кардигана. — Больше никаких допросов. Сейчас Джу принесет сок, и ты сможешь спокойно отдохнуть.Дже Ген не сводил глаз с лица омеги. Его взгляд был тяжелым, наполненным такой пугающей концентрацией вины и облегчения, что воздух вокруг, казалось, становился плотнее. Он молчал, но его пальцы, которые теперь лишь слегка касались края одеяла Дана, заметно дрожали.Дан прикрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. В груди всё еще жило эхо того ночного ужаса, но была одна мысль, которая пульсировала сильнее страха и физической боли. Он медленно опустил взгляд на свой живот, скрытый под белоснежным пуховым одеялом, и снова поднял глаза на Дже Гена. В этом взгляде было столько надежды и невысказанной мольбы, что у альфы перехватило дыхание.— Дже Ген... — голос Дана дрогнул, — малыш... с ним... всё в порядке? Он живой?—В палате воцарилась такая тишина, что было слышно, как солнечные блики танцуют на стеклянном графине. Госпожа Джу затаила дыхание, а Дже Ген на миг застыл, словно каменное изваяние. Альфа медленно, с невероятным благоговением накрыл ладонью живот Дана — осторожно, почти не касаясь, словно боялся разбить бесценную хрустальную вазу.— Всё хорошо, Дан — голос Дже Гена был низким, хриплым, но в нем звучала непоколебимая, стальная уверенность. — Врачи уже всё проверили. Он сильный. Он боролся за жизнь так же отчаянно, как и ты. С ним всё в порядке.Дан почувствовал, как огромная, тяжелая глыба, сжимавшая его сердце всё это время, наконец рассыпалась в прах. Его плечи расслабились, он глубоко вдохнул прогретый солнцем воздух и снова слабо улыбнулся. Теперь он точно знал: они выжили. Оба.