Дымный можжевельник и тёплый ливень

Сколько себя помнит, Тобирама не выдерживал визуального контакта с Мадарой, и всегда отворачивался. Даже мимолётные, кинутые невзначай поглядывания, заставляли его дёргаться и поджимать губы. Для себя он определял это застенчивостью, окружающие трактовали как презрение. Он уворачивался от переглядок не из-за репутации шарингана, или предвзятых мнений про тяжёлый взгляд:Тобирама не хотел угодить в ловушку. Глаза Мадары обжигали теплотой и пугали глубиной, и он хотел в них забыться и поселиться навсегда. Но, сейчас… Мадара сидел на остывшем от ночной прохлады полу, и глаза припавшие к ладони, медленно потухали… — Твоё имя… Зрачки содрогнулись, ранее умиротворённое выражение и улыбка рассеялись, подобно утреннему туману, и взгляд окончательно потускнел. — Всё…это время? На протяжении десяти лет…это был я? — Он усилил хват на ладони, и буравил взглядом метку, не в силах посмотреть в глаза. Несвойственный для него шёпот, от которого в разы не по себе, чем от раскатистого баса. Его сердцебиение ускорилось, и теперь их пульс не совпадал. — Двенадцать лет. — Дурацкая привычка быть точным до мелочей. И дотошным до других. Назидательно поправил, словно учитель нерадивого ученика. Тобирама решил окончательно его добить? — Почему, Тобирама? — Он выпустил ладонь, и сгорбившись, опёрся кулаками в холодный пол. Ожидаемый вопрос, но он застал врасплох. Визит к Мадаре не подразумевал под собой признания. Тобирама пришёл к нему без сценария, и не продумывал ответа, когда откроется…Импровизировать не получается, и он даже не уверен, что собирался ему открываться. Вообще. — Я…помнишь тогда…я упомянул про метку и открыл свою сущность? — Тобирама не смел смотреть в глаза, и уставился на собственные руки. Густые волосы ширмой застлали лицо Мадары, тот сидел оцепенелый и опустив голову. Его мощное тело не резонировало с его состоянием — он не должен выглядеть столь разбитым. В полушаге потерять Изуну, его отчаянье пламенем сносило всё на своём пути, и смог усмирить его только Хаширама. Сейчас, от него осталась лишь оболочка. Он опустошён. — Я…боялся? Тогда я пытался, но не смог. — Слова шли с натугой, язык заплетался, а в груди стеснило. Мадара не двигался, и будто дышал через раз, не реагируя на слова и движения. Тобирама выхватил платок из-за ворота, на ней красным вышиты собственные инициалы. Измяв нервозно, потянулся к Мадаре, желая промокнуть застывшую кровь с примесью пота…но, рука замерла в сантиметрах от его лица, не осмелившись коснуться, и боясь, что тот и вовсе рассыпется и исчезнет. — Когда я заикнулся про истинного, — выдержав паузу, Тобирама подбирал слова и следил за тоном, — я посчитал, что ты разочаровался и отмахнулся от меня…ты отдалился потом. — Ты не договорил мне, что это я. — Подавленный голос с укоризной. — Разве, это не ты отшил меня? — Что? — Горло сжало спазмом. Слова завибрировали в груди и упали, даже не силясь взлететь снова. — Ты рассказал про метку истинного, и замолчал, — он сжал кулаки, чем вызвал хруст суставов, — я ждал продолжения, но ты всё мялся, будто пытаешься отвязаться от меня, но не знаешь как это сказать, и всё из-за… Тобирама зажмурился — это он виноват. Поступил так эгоистично…он изначально сбил с толку и запутал. Зашло всё так далеко, что он уже и не знал, как распутать узлы неразберихи… — …твоего истинного. — Я и правда замялся, не в силах сказать. — Тобирама прикусил губу. — Тогда, почему ты после перестал общаться со мной? — Подумал, что ты хотел признаться, что из-за твоего истинного мы не сможем больше общаться. Какой адекватный альфа будет лезть не к своей омеге, ещё и при наличии истинного? Потому, я отдалился. — Мадару забило мелкой дрожью. — Потом, ты и вовсе начал избегать меня… — Я боялся, Мадара… — Дар речи так и не вернулся. — Тобирама, зачем ты тогда пришёл ко мне сейчас? — Не стал дожидаться, не дав и шанса объясниться. Оправдаться? — Я… — Нет сил признаться в этом. Смелости? — Скажи, ты не открываться пришёл, да? Тобирама молчал. — Я понял. — Он усмехнулся разочарованно. — Я был не в себе и не вспомнил бы….ты знал это. — Я хотел помочь тебе. — Помочь, да? — Его шёпот возрос до жёстких тональностей. — Зачем? — Я узнал от Хаширамы и Изуны, что тебе очень тяжело и… — Пожалел меня? Ответ вертелся в голове, но язык предательски порывался озвучить всё не то. Да и глотка…та ещё подпевала, стоило хоть что-то выдавить, она проглатывала слова. — Я мог совершить ужасное, после чего я бы не оправился. Причинить вред, а может, и вовсе тебя…— Он стиснул челюсти, будто даже мысль об этом ему противна. — Я поступил ужасно, Мадара… — Меня безумно тянет к тебе…Всегда! Теперь я понимаю причину…я мечтал, чёрт его, оказаться твоим истинным, и все эти годы оказывается так и было, а я не знал. — Голос набрал живые интонации, но упал в конце. «Меня тоже, Мадара! Безумно к тебе тянет. Я хочу тебя, и это не только про покои! » — Но это в мыслях. — Ненавижу! Когда другие альфы пожирают тебя глазами и нарезают круги, желая прибрать к своим рукам. Будь ты слабее, тебя давно взяли и пометили бы, да? — Губы изогнулись в отвращении, в глазах застыл гнев, а голос погрубел до жёсткого, — Одна мысль, что ты будешь с другим, бесит меня до одури, как представлю, что тебя…будут жадно брать каждую ночь…а ты упоенно принимать его, и делить с ним жизнь… — Я и представить не мог, Мадара, через что ты проходишь. — Тобирама сглотнул, но комок не протолкнулся дальше глотки. — Бесит, когда альфы из твоего окружения касаются тебя. Эти ублюдки нарочно оставляют на тебе свой запах, не знал? Или знал…а я как связанный идиот, лишь смотрел на это. — Он прикрыл лицо руками, и почти зарычал. — Даже не могу передать тебе из рук в руки чёртову дыню, книги или позаботиться, когда тебе плохо… Мадара сгорбился в три погибели, рискуя сложиться наполам и развалиться. — Пожалуйста, Мадара, давай… — Тобирама коснулся запутавшейся пряди, и расправил её, ласково пригладив. — Я хотел вынести их к чертям! Как только видел тебя с другим, я сходил с ума от злости, а стоило коснуться, или учуять чужой запах, то впадал в безумный гон! — Он резко поднял голову, и посмотрел с яростью в глазах. — Я сдерживал себя все эти годы, а ты вот так…просто явился! Что ты хотел сделать? Лечь под меня из жалости?! Ты рисковал своей жизнью! Я больше всего боюсь навредить тебе, и с ума сошёл бы от раскаяния и боли, возьми я тебя в гоне! Ладно я…о себе ты подумал?! Его эмоции достигли пика, выражаясь не только словами, но и несдержанными взмахами руками. На грани вцепиться в Тобираму, Мадара впился пальцами в ладони. Его прорвало. Он исповедовался душераздирающе-скорбным голосом, перебивал, и не давал и слова вставить. Имеет право. Выслушать его — меньшее , что может сделать Тобирама. Он эгоистично распорядился судьбами двух людей, и из-за недопонимания обрёк на страдания своего истинного альфу. Почти что — на пожизненные. Потому что зарёкся в гадком сортире и млея в его руках, что к нему он больше не подступится…и даже допускал мысль, что он мог бы сойтись с кем-то другим…Тобирама содрогался при каждом гневном выкрике. Мадара притих, когда он выпустил глухой скулёж, сдерживая рыдания в горле. Мадара молча притянул к себе и обнял, так по-свойски, и окутал своим запахом, даря эфемерное спокойствие. — Мне так жаль, Мадара, как ты это вынес? — Непослушные руки обхватили широкую спину, и пальцы принялись нежить раскалённую кожу. — Я вынужден использовать сдерживающие печати. Всю жизнь. Она запретная и родовая, только из-за неё ты цел. — Он сбавил тон, и ухмыльнулся горько в шею, — стоило тебе прильнуть ко мне и поспать под боком, и ты меня успокоил…всего лишь твоё присутствие способно умерить гон, и усмирить ауру, ты и правда помог мне. Спасибо. — Тебе правда лучше? Я беспокоился, слава богу, тебе легче… — Почему ты не сказал мне, Тобирама? Я ждал тебя все эти годы… — Мадара выпустил из объятий, и отстранился, отведя взгляд. — Ты решил отречься от меня, даже не дав и шанса? Резкая смена поведения и напряжённый тон встревожили, и Тобирама предчувствовал неладное. По языку тела и голосу читаемо — Мадара страховал себя, и готовился услышать худшее. — Не совсем, но да…давай я тебе всё объясню… Тобираму подводила прямота и честность. Не с того он начал, можно было обыграть иначе, даже если это было правдой. — Должно быть, у тебя на то были веские причины. — Давай поговор… — Уходи. — Что? Разочарованный тон поймал в нокдаун. Мадара поднялся с колен, и возвратив величавую выправку, отряхнулся от пыли. А может, это ритуал — смахнул навязчивый аромат омеги. Тобирама жаждал его взгляда. Фантомно ощутив, как тот смотрит на него, Тобирама припал к его лицу. На сей раз он осилил его взгляд:подавленный и разбитый, он не был согревающим и ободряющим. Благородные черты не затерялись даже среди воспалённых глаз и впалых скул. Его болезненный вид выражал масштабы страданий, и желание отоспаться по-человечески. Мадара сморгнул остекленевшие глаза, и у Тобирамы промелькнула искра надежды — объясниться, сейчас, или никогда. Но…выдержав телепатическую связь, Мадара смерил непроницаемым взглядом, не располагающим к беседе. В ответ на выпад Тобирамы схватить его за руку, он развернулся, и зашагал в мрачный коридор, оставляя за собой шлейф сбитого пожара, и ноты тлеющего можжевельника. Рука Тобирамы не успела на миллиметры, чтобы ухватиться за ладонь, и поймала пустоту…

***

По пути в резиденцию, ведомый паршивым настроением и жутким пульсом в венах, ноги сами привели к реке. Не успел он осознать, как рука сама подобрала самый плоский камешек, и с ходу метнула в воду. Тот с плеском потонул, напоминая, что Тобирама сам почти на дне. Подурачившись вдоволь, за одно и пар выпустив, он определил по высоте солнца, что пора закругляться. Даже тень деревьев не помогала расслабить саднившие от недосыпа глаза. Он горько усмехнулся, что больше выспался с Мадарой на полу, чем на своём футоне с мягкой периной. С того раза прошла пара дней, и мысли о нём вводили в меланхолию, вынуждая прибавить шагу, чтоб с налёту дорваться до работы. Груда бумаг точно поможет позабыться. Хотя бы до заката. — Так и так, Тобирама, ну ты понял, — Хаширама натяжно улыбнулся, посчитав, что разъяснил достаточно грамотно, — ты и Изуна за главных теперь, мы сейчас же выступаем с Мадарой к Даймё Огня. Там срочное… — Мадара только пришёл в себя, Хаширама. — Почти отчитал. — К чему такая спешка? Тобирама хотел поговорить с Мадарой, а тут разлука на не пойми какой срок. Навязанная должность Хокаге, хоть и на время, уже не казалась столь удручающей. — Он крепкий, всё с ним в порядке. — Махнул рукой, мол, ерунда же, — в целом, что-то в нём изменилось? Стал спокойнее. Может, наконец-то расслабился с омегой…И сейчас мы отлучаемся по распоряжению лорда, требующего безотлагательных действий. Тобираме неприятно даже гипотетически представлять, что Мадара мог потешаться с другой омегой. Но он знал, после чего нагрянули перемены…Спокойнее? Это радует. Вместе с этим, уколола мысль, насколько же Мадаре было больно, когда он видел Тобираму с другим альфой. Всё в рабочих рамках, разумеется, но тот же Иномару, как пример. Он беззаботно мог похлопать по спине по-дружески, или даже припасть плечом и опереться. Но то, из-за тесной посадки во время собраний. Думается, сидя напротив, Мадара замечал это.

***

— Брат, выпей хоть чаю, я заварил мятный. Заботливые руки подсунули дымящийся напиток под самый нос, и Мадара с отвращением покривился. — Ненавижу мяту, вылей к чертям. От злости аж давление подскочило, и он впился в хрупкую пиалу мёртвой хваткой. Состояние хоть и стабильное после гона, но мятный аромат провоцирует и ассоциируется с одним наглым альфой, что вечно трётся возле его, как оказалось, истинной омеги…В воображении сразу всплыл чёртов Яманака, испускающий аромат горькой мяты, и так развязно липнувший к Тобираме. О, Мадара уверен, он окучивал Сенджу-младшего, и дожидался удобного момента, дабы вонзиться ему в шею и поставить метку… Голова загудела от пульса в висках, и обуяла такая ярость… Треск. Пиала надломилась. Кипяток ошпарил руку, и крупный осколок вонзился глубоко в ладонь. Кровь смешалась с жидкостью, и рану защипало. — О боги, ну не любишь ты мятный чай, ну не пей ты его, — Изуна отбросил свою чашу, и подскочил к брату, — зачем переводить фарфоровую пиалу? Это наша родовая утварь! — Я сам, — остановил, приподняв руку, и не дал брату оказать помощь. — Тц, мятный чай точно тебе не помешает, он вообще-то, успокаивает. — Изуна откинулся обратно на стул, и с глумливой усмешкой пригубился к чаю. — Успокаивает? — Рука Мадары промахнулась, и он выхватил осколок не с первого раза. — Ну да, ментол умиротворяет и улучшает сон, — Он пожал плечами, и принял такой гордый вид, мол, чему-то научил старшего брата. Вот оно что…улучшает сон и успокаивает. Мадара знал, что Тобирама страдает от дурных снов, и мается от бессонницы. Может…он обрёл тот самый покой и отдушину в этом чопорном Иномару? Ведь, кому вообще окажется по душе — запах гари и едкого пожара, хоть и с хвойными нотами можжевельника? От него задыхаются и спасаются бегством. — Изуна, я пахну неприятно? — Он выловил осколок, но не спешил выкидывать. — Брат, ты только с купален, если не уверен, то сходи ещё раз, — Изуна явно не понял вопроса, и натянул язвительную насмешку. — Я не про то…забудь, не важно, — Мадара с места небрежно швырнул осколком в урну. И попал. Меткий, но не настолько, чтобы попасть в сердце своей истинной омеги. Но, сердце Тобирамы не тир, и располагая попытками, он обязательно ими воспользуется. Мадара очень хочет даровать ему то самое умиротворение и безмятежность…и обойтись без мятного чая. По возвращении, он уж точно с Тобирамой поговорит…но в душе затаилась тоска по упущенному времени. Почему Тобирама провёл черту единолично? Ведь, они давно могли быть вместе… — Как мы и обсудили, теперь ты и…Тобирама распоряжаетесь на посту Хокаге. — Мадара вытащил из нагрудного кармана платок, и надёжно перемотал рану, — работай исправно, и не смей спихивать всё на…Тобираму. Затянув потуже, он осмотрел руку:рана глубокая и пульсировала, но светлая ткань едва обагрилась. Он преподнёс кулак к носу и втянулся…о, мята — брехня, если что и способно успокоить Мадару…то чарующий аромат Тобирамы… Утешительный подарок с того рокового визита. Наверное, выронил случайно, и так удачно, теперь Мадара хранит его под сердцем. Это его якорь — холодный шёлк остудил ожог, а запах тёплого дождя, потушил пламя отчаяния… — Я не бестолочь, бумажки полистать, да печати проставить — я смогу. И, за Тобирамой тоже прогляжу. — Изуна многозначительно улыбнулся, и вальяжно развалился. Мадара усмехнулся, и взгляд упал на скулу брата. Старый синяк почти сошёл, но он поднял руку на младшего брата, и даже не помнил этого…столь гнусный поступок, аж зубы заскрипели от досады. — Изуна, прости. Мадара обхватил рукой со спины сидящего брата, и по-скупому приобняв, похлопал по груди. Очень щедрый акт близости от Мадары, он мало когда вообще проявлял заботу и привязанность телесно. Напоследок, огладил щеку, едва коснувшись. Изуна уловил от платка на руке…знакомый аромат. — С тебя хватит телячьих нежностей, побереги для своей истинной омеги, — лукаво подмигнул, и беззаботно засмеялся. Нахмуренный Мадара озадаченно хмыкнул, но на губы упала робкая улыбка, тому причина смех Изуны. Ему приятно покидать дом под озорной и звонкий смех младшего брата.

***

— Опаздываешь, уже вечер. — Тобирама, я тоже рад тебя видеть. — Изуна блаженно втянулся запахом, и сощурив глаза, изогнул бровь, — надеюсь, я доживу до времён, когда ты начнёшь здороваться со мной. — Ох, да, привет, — Тобирама пожал плечами, — из-за ряда вон выходящего приветствия, ты же не умрёшь? — У тебя уже был шанс, ты его утратил, — он склонил голову в бок, изучающе всматриваясь, — тебе к лицу пост Хокаге, отлично смотришься. Уверен, ты спустил бы три шкуры со всех и… — Изуна, переделаешь отчёты? Ты отлично справился, но скорость — не первичное, важно качество работы, не спеши. — Тобирама сосредоточенно пролистал стопки, и отложил в сторону. — Умеешь ты в печёнку залезть, Сенджу, дважды, — он тепло улыбнулся, — мы с тобой сотрудничаем всего третий день, ты ещё не Хокаге, а уже такой придирчивый. — Спасибо, что помогаешь мне, Изуна. — Без иронии, с долей искренней благодарности. Изуне не по сердцу бумажная волокита, но он порывался взять больше обязанностей на себя. Успел за пару дней разгрести всю документацию. Хоть, потом Тобирама и сверял неточности, но не суть. Главное, его жест, желающий помочь. Наверняка, решил отстреляться разом, а потом гулять не спешно, вот, вечером и явился. Изуна нарушил неловкую тишину и прочистил горло. Оказался рядом, и вытянул из-за спины хрупкую вещицу. — Я тут задержался в мастерской…вот. — Не успел он протянуть, как в дверь постучали. — Иномару? — Тобирама оторвался от Изуны. — Тобирама — сан, — протянутая папка, и лёгкая улыбка Тобираме. Не задерживая взгляда, сдержанный кивок Изуне, — Пришёл сдать отчёты за этот квартал. — Ты первый, Иномару, — Тобирама отложил папку в отдельный лоток. — Вы разбили чернильницу ранее, взамен ей, — он поставил на стол изящный, керамический сосуд, — от мастеров нашего клана. — Весьма кстати, Иномару, спа… Уголки пухлых губ задорно приподнялись. Изуна ответил на ход Иномару не менее утончённой чернильницей. Выполненная из костяного фарфора, сосуд украшен, очевидно, ручной росписью, и на ней красовался веер — герб клана Учиха. Изуна тонкими пальцами огладил золотистую каёмку, и чернильница мелодично зазвенела. Он всухую отбил ход Инормару — карта бита. — Клан Учиха об этом позаботился, но ваш труд оценён по достоинству, — Изуна улыбнулся, говоря обволакивающе-мягким тоном, и придвинул фарфоровый сосуд ближе к Тобираме. — Что же, покидаю кабинет только с первенством в отчётности, — Иномару искренне засмеявшись, откланялся, и опустив тяжёлую ладонь на плечо Изуны — сжал. Не положено альфе, так дерзко касаться другого альфу. Изуна не оценил фамильярность, и напрягся. Он вспыхнул моментально, и обнажив острые клыки, дёрнулся всем корпусом вперёд, но порыв тут же пресекли мягким хватом за предплечье. Тобирама поймал его сверкнувшие пламенем глаза, и отрицательно покачал головой, невербально призывая о сдержанности. Дождю положено укротить ярость чадного костра. Изуна отступил на шаг назад. — Иномару, чернильница славная, я найду ей место в лаборатории, — он покрутил керамический сосуд в руках. — Я рад, что вам она по вкусу. — Учтиво кивнул Изуне, и пропал за дверью. — Такой он… — Изуна скрестил руки на груди, и присел на край стола. — Скользкий тип. — Изуна…— Тобирама хотел что-то сказать, но осёкся, и взялся рассматривать фарфоровый сосуд, — она восхитительна, и роспись делали явно искусные мастера. Тобирама не очень разбирается в искусстве. Он человек науки, но достаточно быть зрячим, чтобы оценить очевидно красивые вещи и восхититься ими. Тем более, в попытках развеять обстановку после столь раскалённой ситуации. Повезло, что Изуна отходчивый. — Они, — продемонстрировал длинные, изящные пальцы, — не только чтобы складывать печати. — Ты расписал? — Тобирама ошарашенно распахнул глаза, осмотрел узоры, и вернул взор на выставленные пальцы, — ты невероятно талантливый… — А то, — Изуна победно оскалился, и низким бархатистым тоном добавил, — я много в чём хорош. — Спасибо, она замечательная, по просьбе Мадары? — Вырвалось. Настолько очаровался тонкой работой. Тобирама даже прикусил язык в наказание за свою опрометчивость. Слава богу, промах развеял Изуна. — От меня. — Сказал категорично. — Спасибо, Изуна. — Тобирама сразу пустил в ход чернильницу, готовый её эксплуатировать сейчас же. — Поужинаешь со мной? — Я буду ночевать в доме брата, и обещал отужинать с Мито, — Глаза Тобирамы загорелись идеей, — о, присоединишься? Там всегда тебе рады. — С вами гонять чаи не прельщает, я лучше выпью с приятелями, — он играючи закинул в себя невидимую чарку. — Что за предрассудки? — Тобирама нахмурился в своей манере, и сложил руки на груди. — А вдруг, мы собирались не чаями одними упиваться? — Да-да, до завтра, Тобирама. Не засиживайся тут. — Он махнул рукой, и вышел из кабинета. Изуна ушёл под красивый заливистый смех, Тобираме он приятен. Интересно, а как смеётся Мадара? В груди потеплело, и губы сами растеклись в улыбке, однако, это сменилось тревогой. Тобирама недоумевал, почему же лорд огня таким неотложным образом, призвал сильнейший дуэт к себе на приём…