Нити света и верности

Огонь почти догорел, отбрасывая длинные тени, танцующие по стенам их покоев. Снаружи небо потемнело до глубокого серо-синего цвета, последние лучи заходящего солнца медленно переходили в сумерки. Внутри царила густая тишина между ними; напряжение стихло, но в то же время ощущалась тяжесть всего невысказанного. Леви сидел, сгорбившись, опираясь предплечьями на колени, и рассеянно поглаживал шрам на ладони большим пальцем. Слова Ханджи всё ещё эхом звучали в его голове. Конечно следаволо. Как я могла не сделать этого? Он не знал, что делать с тем, как эти слова засели у него в голове. Пока нет. Напротив него, у окна, сидела Ханджи, её силуэт был очерчен последними лучами заходящего солнца. Она не смотрела на него. Просто смотрела в сторону угасающего горизонта, слегка сгорбившись; возможно, устала или просто погружена в свои мысли. Первой тишину нарушила она, её голос стал тише, в нём слышалась нотка меланхолии. — Знаешь, — сказала она, всё ещё глядя в окно, — до того, как я сюда приехала, я хотела посвятить свою жизнь расширению возможностей магии в сочетании с углублением нашего понимания научного мира. Леви слегка повернул голову, взгляд переместился на неё. Её выражение лица было отстранённым, словно она была в другом месте. — Раньше я придумывала идеи, — продолжила Ханджи, на её губах появилась лёгкая улыбка. — Теории, которые я могла проверить, эксперименты, которые я могла провести. Именно так я придумала заклинание защитного щита большой дальности. — Она неопределённо махнула рукой, словно обводя воспоминания. — Сначала всё это было у меня в голове, просто безумная идея, которую я хотела воплотить в жизнь. И мне удалось. Её улыбка померкла, и она тихо вздохнула.  — Но дело было не только в этом. У меня был целый арсенал идей, которые я хотела воплотить в жизнь. Новые заклинания, новые способы использования магии для улучшения жизни людей. Я работала долгие часы со своим лучшим другом, Моблитом. Он хороший парень, терпеливый. Он позволял мне бесконечно болтать о теориях и уравнениях. Мы обсуждали потенциал того, чего мы могли бы достичь, — она тихо рассмеялась. — Ну, большую часть времени говорила я, но он позволял мне. Леви слушал, его серые глаза были прикованы к волшебнице. Она говорила с такой тоской, которая задевала что-то глубоко внутри него. — У меня никогда не было желания выходить замуж, — призналась Ханджи, ещё тише. — Я была замужем за изучением магических наук. Это была моя страсть, моё предназначение. Наконец она повернулась к нему, и их взгляды встретились.  — Когда они вызвали меня, рассыпаясь в комплиментах по поводу моих достижений, я подумала… — она выдохнула какой-то безрадостный смех. — Это так глупо. Я думала, что они предложат мне что-то вроде должности в королевстве. Шанс расширить границы магии, работать над проектами, которые могли бы изменить мир. Выражение её лица помрачнело, плечи слегка опустились.  — Но когда мне сказали, что я проведу остаток своих дней… здесь… — Она замялась, слова застряли у неё в горле. — Это было похоже на смертный приговор. Леви сжал челюсти, глядя на неё. Он не знал, что сказать, и можно ли вообще что-то говорить в этой ситуации. При первой встрече он испытывал к Ханджи неприязнь, полагая, что она испытывает к нему такое же презрение, какое большинство её соплеменников питали к его народу. Но теперь, когда он стал свидетелем состраданий и убеждений волшебницы, он увидел её в другом свете. Она не просто злилась. Она переживала горе. Ханджи отвела взгляд, её голос стал тише, почти извиняющимся.  — Я не хочу показаться грубой, — сказала она. — Я действительно многое стала здесь ценить: людей, их стойкость, силу. Но… я не могу не тосковать по жизни, ради которой когда-то так упорно трудилась. Долгое время Леви молчал, не отрывая от неё взгляда. Затем он выдохнул, голос стал тихим и ровным. — В этом есть смысл, — наконец сказал он. Ханджи моргнула, удивлённая ответом.  — В чём? — Чтобы ты так себя чувствовала, — сказал Леви, откинувшись на спинку стула. — Ты этого не выбирала. Тебя к этому принудили. У тебя была жизнь, планы, и они отняли их у тебя. Ты имеешь право расстраиваться по этому поводу. Ханджи уставилась на него широко раскрытыми глазами. Она ожидала от Леви многого: сарказма, возможно, даже безразличия… но не этого. — Это не значит, что ты застряла, — добавил Леви, слегка смягчив тон. — Твоя жизнь может выглядеть не так, как ты планировала, но это не значит, что она закончилась. Ханджи наклонила голову, внимательно разглядывая его.  — Ты действительно так думаешь?  Леви пожал плечами, на его губах появилась лёгкая усмешка.  — Я всё ещё здесь, не так ли? В комнате снова воцарилась тишина, тусклый свет из окна отбрасывал длинные тени на стены. Ханджи откинулась на спинку кресла, рассеянно проводя пальцами по краю стола. Её недавняя вспышка гнева истощила её, но что-то в спокойном присутствии Леви успокаивало. — Можно я тебя кое о чём спрошу? — тихо спросила Ханджи, нарушая молчание. Леви поднял взгляд со своего места, его глаза подозрительно сузились.  — Что? — Какой была твоя жизнь до этого? — неуверенно спросила Ханджи. — Чем ты занимался? Каким ты был? Леви нахмурился, ёрзая на стуле.  — Почему спрашиваешь? Ханджи пожала плечами, её взгляд был прикован к его лицу.  — Я просто… я поняла, что мало что о тебе знаю. Ну, кроме того, что ты грозный командующий Обсидианового Королевства, — последнюю часть она произнесла с преувеличенной гордостью. Губы Леви дрогнули в лёгкой усмешке, но она так же быстро исчезла.  — Знать особо нечего. Ханджи наклонила голову, внимательно разглядывая его.  — Ну же, должно же что-то быть. Кем ты был до всего этого? До клятвы на крови и моего очаровательного присутствия в твоей жизни? Леви откинулся на спинку кресла, опустив взгляд в пол. Долгое время он молчал, и Ханджи начала сомневаться, ответит ли он вообще. Наконец, он вздохнул, его голос был тихим, но твёрдым.  — Мой отец был воином. Одним из лучших. По крайней мере, так мне говорили. Он умер, прежде чем я его увидел.  Выражение лица Ханджи смягчилось, но она не стала перебивать. — Моя мама… — Леви замялся, сжав челюсти. — Она была сильной по-своему, просто не физически. Когда нашу деревню уничтожили эти чудовища, она не выжила. У Ханджи перехватило дыхание, сердце сжалось от резкости его голоса. — Я был ребёнком, — продолжил Леви. — Я не понимал и половины происходящего. Всё, что я знал — это то, что однажды всё, что у меня было, исчезло. Леви сжал кулаки на столе, его костяшки пальцев побелели, а взгляд впился в поверхность, словно это был сам совет Королевства Люминары.  — Я стоял в этом зале много лет назад. Наблюдал, как мой предшественник, командующий Эрвин, обращался с той же просьбой, что и ты сегодня. Он умолял Высший Совет Королевства Люминара о помощи после того, как монстры уничтожили нашу деревню. Они отказали ему. Точно так же, как отказали тебе. От его слов у Ханджи скрутило живот. Она представила себе это: маленький Леви, стоящий в тени величественного зала, беспомощный и скорбящий. Она вообразила гнев и боль, горящие в его глазах, когда он наблюдал, как Королевство Люминара отворачивается от его народа. — Тогда я поклялся, — продолжил Леви тихим, но стальным голосом, — что никогда не поставлю себя в положение, когда мне придётся умолять их о чём-либо. Именно поэтому я тренировался. Именно поэтому я сражался и стал командиром. Потому что я знал, что никто другой нас не защитит. Слова повисли в воздухе, но Ханджи чувствовала более глубокий груз под ними: годы горечи, принесённые им жертвы, жизни, за которые он боролся. Когда голос Леви стих, его мысли невольно обратились к другому воспоминанию того дня в зале совета. Нивара. Он вспомнил, как она стояла рядом с ним после этого, с дрожащими кулаками и так сильно сжатой челюстью, что казалось, она вот-вот сломается. Леви отбросил это воспоминание и снова посмотрел на Ханджи, которая смотрела на него с выражением, которое он не мог точно определить. Жалость? Сочувствие? Что бы это ни было, что-то сжалось у него в груди. Ему не нужно было, чтобы она его жалела. Он этого не хотел. — Я не говорю, что твоя просьба была бесполезна, — наконец произнёс он, голос стал спокойнее. — Но не жди, что они изменятся. Люминара всегда в первую очередь заботилась о себе. Если бы они действительно заботились о нас, они бы показали это гораздо раньше. Ханджи молчала, мысли метались. Она чувствовала тяжесть пережитого им, шрамы, оставленные безразличием Люминары, и впервые по-настоящему поняла, почему он так упорно боролся, неся бремя своего государства. В комнате стало тише, напряжение, царившее ранее, стихло, но всё ещё ощущалось. Ханджи снова откинулась на спинку кресла, слегка постукивая пальцами по колену. Её взгляд был прикован к Леви, который наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — А что на счет твоей мечты? — спросила Ханджи, в глазах мелькнуло любопытство. Леви поднял бровь, его серые глаза слегка прищурились.  — Что? — Твои мечты, — повторила она. — Знаешь… на что ты надеешься? У тебя когда-нибудь было что-то, чего ты хотел для себя? Леви напрягся, его взгляд опустился вниз. Вопрос показался ему навязчивым, затрагивающим те стороны его личности, к которым он редко позволял себе обращаться. Его челюсть сжалась, когда он обдумывал её вопрос, не зная, хочет ли вообще отвечать. На мгновение воспоминания смягчили его выражение лица, едва заметный проблеск чего-то более нежного. Время притупило остроту этих воспоминаний, сгладив боль, превратив её в горько-сладкую тоску. Это были уже не раны, а остатки жизни, которую он когда-то осмеливался себе представить. Леви наконец заговорил тихим, спокойным голосом. — Ничего. Трудно питать надежды и мечтать, когда ты клянёшься кровью в верностью сражаться за своё королевство. Ханджи не ответила сразу. Вместо этого она наклонила голову, её проницательные глаза сузились, когда она изучала его. Казалось, она читала его как открытую книгу. Леви неловко заёрзал под её взглядом.  — Что? Она замялась, проведя большим пальцем по краю стола.  — Я имею в виду… я никогда раньше не думала о том, чтобы быть с кем-то. В интимных отношениях. Это просто было не в моём характере. — Пауза. Затем добавила тише. — Но это заставило меня задуматься. Был ли кто-то до меня? Леви замер. Хмурый взгляд появился слишком быстро, словно щит. Но пульс выдал его, затихая в груди. Она спрашивала о теме, которую он никогда не хотел обсуждать. Этот вопрос задел его затаённые чувства, места, где до сих пор терзают воспоминания. Его выражение лица стало ещё более хмурым, голос стал тихим, будто защищаясь.  — Зачем ты меня допрашиваешь? Ханджи слегка наклонилась вперёд, подперев подбородок рукой.  — Почему ты не отвечаешь? Леви сердито посмотрел на неё, его серые глаза сузились. Он ничего не сказал, и молчание между ними с каждой секундой становилось все тяжелее. Она не хотела, чтобы вопрос остался без ответа. Это было любопытство. Возможно, поддразнивание. Так почему же молчание так ранило? После недолгой паузы Ханджи наклонила голову, её голос стал мягче, почти сочувственным.  — Ах. Понятно. Взгляд Леви стал ещё серьёзнее, и он выпрямился в кресле.  — Что это значит? Ханджи скрестила руки на груди, её взгляд был твёрд.  — Очевидно, ты заботился о ком-то. О ком-то важном для тебя. Насколько всё было серьёзно? Леви замер под её пристальным взглядом, сжав кулаки. Он смотрел на неё мгновение, выражение лица было нечитаемым, прежде чем что-то внутри него сломалось. — Неважно, — ответил Леви отрывистым голосом. — Это было в прошлом. Нет смысла зацикливаться на этом. Ханджи подняла бровь и откинулась назад.  — Я не понимаю, почему ты просто не хочешь поговорить со мной об этом. Ты ведёшь себя так, будто признание в том, что ты заботишься о ком-то, какое-то преступление. Леви сжал челюсти и резко встал, кресло заскрежетало по полу. Его серые глаза горели  огнём так, что у Ханджи перехватило дыхание. — Не о чем говорить, — резко сказал он, прежде чем она успела сказать что-либо ещё.  С этими словами он резко развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь захлопнуться за собой. Ханджи уставилась на закрытую дверь, её грудь сжалась от разочарования и чего-то ещё.  Она не хотела давить, на самом деле. Она просто думала… надеялась… что если он заговорит об этом, если он проявит хоть каплю честности, она, наконец, поймёт, что происходит между ним и той девушкой, той, с блестящими тёмными волосами и безупречной осанкой.  Она хотела верить, что неправильно поняла увиденное.  Но его отрывистый, сдержанный ответ лишь подтвердил её опасения: что он всё ещё замешан в этом деле. Что он её скрывает. Его вспышка гнева, должно быть, была вызвана чувством вины. Вины за то, что он продолжал отношения с этой девушкой. У Ханджи сжималось сердце при мысли о том, что Леви тайком сбегает к ней, при мысли о том, что его гнев был вызван не самим её вопросом, а желанием скрыть то, в чём он не хотел признаваться. Ей было больно на душе больше, чем она хотела признать. Она выдохнула, проведя рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок. Просто всё, что она знала о Леви, подсказывало ей, что он не из тех, кто поступает без принципов. Он был человеком слова, тем, кто делал то, что считал правильным, даже когда это было трудно. И в последнее время он был добр. Честен. Постоянен, чего она не ожидала. Он защищал её перед Теневым Советом, оставался рядом, когда она была без сознания, отвёз её на хребет, словно это что-то значило. А когда она выступила против своего собственного королевства, он посмотрел на неё так… Она прижала ладонь к груди, пытаясь успокоить трепетание за рёбрами. — Боже мой, — пробормотала она, откидываясь на спинку кресла. — Почему это так сильно на меня влияет? Она так долго злилась на него, будучи убеждённой, что он видит в ней обузу, пешку, помеху. Так почему же мысль о том, что он держится за другую, выбирает другую, вызывала ощущение, будто у неё сжались легкие? Это не имело смысла. Она не знала, чего именно хочет от него. Не совсем. Но она точно знала, чего не хочет: быть отвергнутой. Быть брошенной. Чтобы на неё смотрели как на замену. И впервые она поняла, что хочет не просто мира между их государствами. Она хотела чего-то настоящего. Чего-то, что имело бы значение. Она просто не знала, имеет ли она право этого желать, ведь вся её жизнь по-прежнему казалась ей чужой. За дверью Леви прислонился к прохладной каменной стене, сжав кулаки. Её вопросы не давали ему покоя, а проницательный взгляд ярко запечатлелся в его памяти. Когда она заговорила о Ниваре, это поразило его, словно лезвие в живот.  Он не хотел её расстраивать. Но в своём раздражении он именно это и сделал: поднял защиту и оттолкнул её. И, возможно, это тоже сыграло свою роль. Чувство вины. Не за то, что он когда-то испытывал чувства к Ниваре, а за то, как всё закончилось. За боль, которую он причинил, выбрав долг вместо неё. Вместо того, что у них могло бы быть. Разговоры о ней сейчас только всколыхнули бы всё это. И что ещё хуже, казалось, что это обесценило бы всё, во что превращались отношения с Ханджи. Потому что то, что он чувствовал сейчас, было непростым. Не было чистым. Оно было острым. Постоянным. Он медленно выдохнул. Ханджи и половины не знала; как далеко она зашла. В его жизнь. В его мысли. Во всё. Нивара казалась другой жизнью. Далёкой. Невесомой. Что бы он тогда ни чувствовал, это была лёгкость. Простота. Детская любовь. Конечно, он заботился. Думал, может быть, из этого что-то получится. Но вот что… что он чувствовал к Ханджи… Дело было не только в том, что ему было не всё равно. Быть рядом с ней, знать, что она в безопасности, слышать её голос… это была потребность. Тихая. Постоянная. Тяжёлая, от которой он не мог избавиться. И эта мысль, словно лезвие ножа, вонзилась ему в грудь: в этот момент он уже не был уверен, что сможет жить без неё. Леви закрыл глаза, и в его сознании всплыли яркие образы Ханджи. Он увидел её, величественно стоящую в Восточном регионе, с сияющим посохом, бесстрашно сражающуюся с чудовищными зверями. Её вера в себя горела ярче, чем окружающее её безумие.  Он помнил, как она склонялась над ранеными жителями деревни, как нежно прикасалась к ним, исцеляя своей магией. Как её мягкие руки касались его кожи, когда она залечивала его собственные раны; он всё ещё чувствовал тепло её пальцев, нежную заботу в прикосновении. А затем было её неповиновение Королеву Люминара. Она стояла лицом к лицу со своим народом, её голос был твёрдым и непреклонным, когда она отстаивала его права. Воспоминание о её решительном лице, её просьбе о помощи навсегда запечатлелось в его памяти. Он восхищался ею за это, за силу, мужество, чувство справедливости. Губы Леви дрогнули, когда в его голове промелькнули новые образы Ханджи: розовый румянец на щеках, когда она смущалась, то, как каштановые волосы мерцали в лунном свете, превращаясь в нечто неземное. Её широко раскрытые, выразительные глаза, полные эмоций, которые он никак не мог расшифровать; завораживающие, даже когда они сбивали его с толку.  Ему даже нравилось, как она покусывала нижнюю губу, когда была погружена в размышления, полностью поглощена своими идеями. Её страсть к жизни, к справедливости, к знаниям, ко всему… Это было заразительно. Он любил это в ней. …Любовь? Это слово поразило его как гром среди ясного неба. Леви выпрямился, его серые глаза сузились, когда он уставился в пол. Нет. Это не так. Дело было не в этом. Этого не может быть. Любовь — это для тех, у кого есть выбор. Для тех, кто может чего-то желать. Он женился на ней не по любви, а из чувства долга. Ради мира. Ради Обсидианового Королевства. Всё остальное было бы безответственно. Глупо. Жалко. И всё же, лёгкие сжимались, воздух словно окаменел. Он прижался ладонью к стене, уперевшись в стену, словно весь коридор накренился под ним. Не будь глупым. Не имело значения, что он чувствовал. Ханджи не любила его. Большую часть дней она едва терпела его. Она не испытывала к нему никаких чувств. Он это знал. Она ясно дала это понять: каждый холодный взгляд, каждое сдавленное оскорбление. Она не хотела этого. Она не выбирала его. Какой же жалкий идиот влюбится в того, кто его не любит? Он сильно потёр лицо, словно пытаясь выбить эту мысль из головы. Это было безответственно. Слабо. Он был здесь не ради любви. Эта связь была не об этом. Ему предстояло служить определённому миру. У него была работа, которую нужно было выполнить. Он не мог позволить себе желать большего. И всё же… Он помнил, как она смотрела на него сегодня вечером: свирепый взгляд, голос, дрожащий от ярости, когда она защищала его народ, словно он был её собственным. Он не мог перестать видеть это. Не мог перестать чувствовать это. Возможно, это было просто восхищение. Благодарность. Что-то ещё. Но это ощущение ничем не отличалось от всего остального. Ощущение резкости. Постоянное. Тяжёлое. Он не хотел, чтобы это произошло. Он не просил об этом. Но между их ожесточёнными спорами и неловким молчанием, между её неповиновением и всеми этими сводящими с ума, ослепительными вспышками уязвимости, что-то в нём треснуло. Он ослабил бдительность, и она проникла в его жизнь. Полностью. Безвозвратно.  И всё же… это была не любовь. Любовь была мягкой. Нежной. Избранной. То, что он чувствовал к ней, не было ничем из этого. Это была потребность. Тихая, всепоглощающая тоска по её голосу, по осознанию того, что она в безопасности. По желанию сидеть рядом с ней в тишине и оставаться с ней. Его рука скользнула к шраму на ладони. Кровь и клятва. Долг и огонь. Вот что свело их. А не любовь. Не эта потребность. Не это невыносимое желание. Он не на это рассчитывал. Он должен был защищать её, защищать их связь. А не ввязываться в то, что уже никогда не удастся восстановить. Тем не менее, в нём зародилась надежда, предательская и настойчивая. Тихая, сводящая с ума боль, которая отказывалась быть похороненной. Он не хотел в ней нуждаться. Но, чёрт возьми, он нуждался. Может быть, когда-нибудь… если бы всё было иначе. Может быть, тогда. Но пока что это чувство останется тем, чем оно всегда было. Тихим. Невысказанным. Непризнанным. Он оттолкнулся от стены, пробормотал ругательство, схватил плащ и накинул его на плечи. Он понял, что с некоторыми вещами невозможно бороться в одиночку, чтобы заставить их замолчать. - - - В этот час улицы были пусты, Обсидиановое Королевство было залито серебристым лунным светом. Ботинки Леви почти не издавали звука, когда он направлялся к дому Эрвина, плотно закутанный в плащ, под которым была мятая ночная одежда. Он выглядел почти как призрак, целеустремленный, но в то же время неуверенный, словно решение прийти сюда окончательно сформировалось за мгновения до того, как он постучал. Через мгновение дверь со скрипом открылась, и показался Эрвин, одетый в простую ночную одежду, со свечой в оставшейся руке. Его голубые глаза слегка сузились от беспокойства, когда он увидел Леви, стоящего там, растрёпанного и напряжённого, с едва заметным следом отчаяния, скрытым под его обычным бесстрастным взглядом. — Леви? — голос Эрвина был тихим, осторожным. Он оглянулся назад, в сторону зала. — Мари и девочки уже спят. Я как раз направлялся сам. Леви поёрзал, его ботинки заскрежетали по порогу.  — Прости… Мне не следовало приходить... — пробормотал он, сжав челюсти. — Нет, нет. Всё в порядке, — Эрвин тут же отступил назад, жестом приглашая его войти, не сказав больше ни слова. Леви вошёл скованно, закрыв за собой дверь. Тепло дома окутало его, словно напоминание обо всём том, чего, как он и не подозревал, ему так не хватало: свет, тишина, знакомая обстановка. Внимательно осмотрев Леви, Эрвин тихо произнес: — Пойдём. В кабинете ещё тепло. Леви следовал за ним, его ботинки почти бесшумно стучали по деревянному полу. Его руки были засунуты в карманы плаща, плечи сгорблены не только от холода. Когда они добрались до кабинета, Эрвин указал на очаг, где ещё слабо горел огонь. Леви стоял, словно готовился к удару, которого ещё не произошло. Эрвин долго изучал его пронзительным взглядом, а затем мягко сказал:  — Ты выглядишь так, будто несёшь на своих плечах бремя всех миров. Леви резко выдохнул. — Похоже на то. — Начнём с самого начала, — сказал Эрвин, устраиваясь в кресле. Его тон был спокойным, но взгляд оставался острым. Леви помедлил, а затем наконец заговорил низким, хриплым голосом:  — Заседание Совета Света. Ханджи... выступила против них. Обличила их в том, что они отвернулись от Обсидианового Королевства. Ничего не скрывала. На лице Эрвина мелькнула едва заметная улыбка.  — Она хороша. Леви напряжённо кивнул.  — Они угрожали ей. Сказали, что если она не подчинится, они разорвут кровный союз. Убьют её. — И тебя. — тихо сказал Эрвин. Леви кивнул один раз. Остальное объяснять не нужно было. Выражение лица Эрвина оставалось спокойным, задумчивым. Он изучал Леви с той же точностью, с которой делал это в военных штабах Цитадели.  — Есть… ещё кое-что, — наконец произнёс он. Челюсть Леви напряглась. Он сбросил плащ с плеч, позволив ему упасть на стул. Без него он выглядел моложе, меньше походил на неприкасаемого командира и больше на молодого человека, которого Эрвин знал много лет; на того мальчика, который однажды предстал перед советом, беспомощный и пылающий яростью. — Они поставили под сомнение её преданность. — Леви сжал кулаки. — Они больше не считают её одной из них. И уж точно не считают её одной из нас. Эрвин слегка наклонился вперёд.  — Но ты считаешь. — Это был не вопрос. Леви отвёл взгляд, напрягая мышцы челюсти. Он выдохнул, в его голосе звучало разочарование.  — После этого мы поговорили. О мечтах. Обо всём, что мы потеряли, когда нас втянули в эту игру. Он снова замолчал, слова сжимали ему горло. Эрвин ждал. Всегда терпеливый, всегда, казалось, знал, когда Леви нужно самому подобрать слова. Леви раздражённо выдохнул. — Она спросила о моих мечтах. О… о том, чего я хотел. Раньше. — Слова показались ему чужими, резкими и неуместными. Он покачал головой. — Я сказал, что ничего. Что это не имеет значения. Взгляд Эрвина слегка сузился — не в осуждении, а в тщательном анализе.  — Но…? Леви сжал кулаки по бокам. Его голос понизился до шёпота, словно, произнеся это слишком громко, оно станет слишком реальным.  — Теперь это так. Эрвин слегка откинулся на спинку кресла, его лицо выражало задумчивость.  — Что изменилось? Леви посмотрел на него, по-настоящему посмотрел, и впервые за долгое время в его броне появилась трещина. Трещина уязвимости, настолько глубокая, что у Эрвина сжалось сердце. — Я не знаю, — просто ответил Леви. Его голос был тихим, почти подавленным. Между ними повисла тишина, но она не была неловкой. Она была наполнена тяжестью чего-то нового, чего-то священного. Наконец, Леви пробормотал:  — Я понял… Кое-что. Выражение лица Эрвина было нечитаемым.  — Что ты понял? Взгляд Леви метнулся к огню. Сначала он ничего не ответил. Тепло от очага было слабым, но кожа казалась слишком стянутой, словно он к чему-то готовился.. — Не знаю, — пробормотал он. Затем, немного помедлив, более твёрдо добавил. — Просто… я не хочу, чтобы это заканчивалось. Брови Эрвина слегка приподнялись. — Я имею в виду… её. Вот это. — Леви поёрзал, сжав челюсти. — То, как загораются её глаза из-за всякой ерунды. То, как она жестикулирует руками. Даже тот беспорядок, который она оставляет повсюду. Всё это… — Он резко выдохнул через нос. — Это уже не просто шум. Он замялся, поглаживая большим пальцем шов перчатки.  — Я ловлю себя на желании рассказать ей кое-что. Хочу показать ей кое-что. Чёрт, я никогда не думал, что мне будет важно, увидит ли это кто-нибудь. — В каком смысле? — тихо, но с любопытством спросил Эрвин. Леви пожал плечами, движение было напряжённым.  — Поляна у хребта. Чайные смеси, над которыми я работал. Названия созвездий с наших старых карт звездного неба. — Он слабо фыркнул, почти с иронией. — Она бы из-за этого сошла с ума. — Затем его голос понизился. — И я беспокоюсь о ней. Больше, чем следовало бы. Леви не смотрел на Эрвина. Его взгляд был прикован к огню, медленное мерцание которого отражалось в напряжённой линии его челюсти. — После миссии в восточном регионе она была без сознания почти неделю. Едва дышала. — Его горло с трудом вылавливало эти слова. —Я… я едва мог дышать. Пауза. Огонь резко треснул в тишине. — Я всё ждал, когда она проснётся. Просто чтобы услышать, как она пожалуется на еду. Или попросит свой блокнот. Или… — Он покачал головой. — Что угодно. Я не знал, что это будет так ощущаться. Его рука слегка сжалась в кулак. — Я всё думал, если она не проснётся… — Леви замолчал, остальная часть фразы застряла где-то глубоко в груди. Эрвин помолчал немного, а затем сказал:  — Леви, это не похоже на человека, которого ты просто терпишь. Леви не ответил. Его мысли уже переключились с света огня на неё. Её улыбка. Такая, которая заставала его врасплох и надолго оставалась в его памяти. Он хотел её увидеть. Чёрт возьми, он хотел стать причиной её улыбки. Ему нравилось, как она, в порыве волнения, странно и ярко видела мир. Как она наклонялась вперёд, забывая поесть, когда была погружена в работу. Даже как она иногда разговаривала во сне: недоработанные теории и дикие вопросы, уносящиеся во тьму. А ему хотелось большего. Узнать, что не давало ей спать по ночам. О чём она мечтала. Чего боялась. Что он мог сделать, чтобы она почувствовала себя в безопасности. Или счастливой. Или свободной. Иногда ему просто хотелось протянуть руку и коснуться её костяшками пальцев. Почувствовать, как её тепло остается на его коже. А иногда, когда она спала, слегка приоткрыв рот, а волосы, словно спутанный нимб, лежали на подушке, это вызывало в его груди одновременно боль и облегчение. Он не сказал, как часто представлял себе, каково это — обнять её. Провести пальцем по изгибу её плеча. Позволить себе нуждаться в этой близости. Иметь право этого желать. Быть желанным в ответ. Но он не мог озвучить эти мысли. Не здесь. Не Эрвину. Эти слова звучали слишком слабо. Слишком похоже на уязвимость, которую он не хотел выставлять напоказ. Он вцепился пальцами в ладони. — Значит, ты на самом деле хочешь сказать, — начал Эрвин, внимательно наблюдая за ним, — что твои чувства к ней изменились, верно? Леви сжал кулаки ещё сильнее. Он ненавидел этот хриплый голос. Ненавидел то чувство незащищённости, словно его кости были выставлены напоказ всему миру.  — Я… — Он тяжело сглотнул. — Полагаю, я забочусь о ней. Одна светлая бровь медленно и многозначительно приподнялась.  — Тебе она небезразлична? — мягко повторил Эрвин, на его губах едва заметно появилась улыбка. Леви тяжело вздохнул, проведя рукой по волосам. Голос Эрвина смягчился, приобретя тот тон, которого Леви не слышал много лет, тот самый, которым он говорил, когда Леви был молод, неопытен и ещё пытался осмыслить всё, что потерял.  — В моей жизни было много близких людей, — сказал он, не отрывая взгляда. — Но единственный человек, к которому я когда-либо испытывал такие сильные чувства, единственный, с кем я хотел построить жизнь… это Мари. Взгляд Леви на мгновение скользнул по его рукам, сжатым в кулаки на коленях, после чего он снова поднял глаза. Эрвин позволил тишине повиснуть на мгновение, сохраняя невозмутимый взгляд. Он слегка наклонился вперёд, оперевшись локтями на колени, и продолжил тихим, ровным голосом. — Есть люди, которые приходят в твою жизнь и меняют её. Они заполняют пустоту, о существовании которой ты даже не подозревал. Заставляют чувствовать себя более живым; не на мгновение, а глубоко, на всю жизнь. Это чувство жизни делает всё остальное, будь то долг, боль или прошлое… терпимым. Его взгляд встретился со взглядом Леви, спокойный и многозначительный.  — И когда мысль о потере этого человека кажется такой, что может сломить тебя… обычно именно тогда ты понимаешь, что произошло. Он позволил тишине повиснуть на мгновение, а затем мягко, без всякого требования, сказал:  — Это любовь, Леви. Брови Леви нахмурились, он почти рефлексивно покачал головой.  — Нет, это не… Это не… Но он остановился, заметив взгляд Эрвина. Не скептический. Даже не сочувственный. Просто спокойный. Неподвижный. Как у человека, который уже знает ответ и ждёт, пока Леви его поймёт. Протест замер у него в горле. Леви надолго закрыл глаза, челюсть напряглась, словно правда застряла у него в горле. Его пальцы слегка сжались на колене, а затем расслабились. Когда он снова открыл глаза, они были спокойными, но отстранёнными, словно он всё ещё обдумывал правду. Когда он наконец заговорил, его голос был едва слышен:  — …Да. Он выдохнул, устремив взгляд куда-то далеко за пределы комнаты.  — Да. Так и есть. Признание вызвало ощущение, будто его разорвали и сшили заново за один раз. На мгновение Эрвин промолчал. А затем, к глубокому раздражению Леви, улыбнулся. Настоящая улыбка, мягкая, одобрительная, поразительно понимающая. Леви нахмурился.  — Не смотри на меня так. — Я не смеюсь над тобой, Леви, — сказал Эрвин, и в его голосе слышалась доброта, от которой у Леви ещё сильнее сжалось сердце. — Я горжусь тобой. Леви резко отвернулся и сделал несколько шагов к камину, словно одно движение могло прогнать сдавливающее горло чувство. — Ты ведёшь себя так, будто это хорошо, — пробормотал Леви, повернувшись спиной к Эрвину. — Это не так. Это всё усложняет. Голос Эрвина был спокойным. — Нет, Леви. Любовь не усложняет вещи. Она проясняет то, что действительно важно. Леви напрягся. — Ты не понимаешь... — Понимаю, — мягко перебил Эрвин. — Лучше, чем ты думаешь. Леви закрыл глаза, позволяя тишине обрушиться на него. Всё казалось слишком хрупким, слишком реальным. Эрвин медленно пересёк комнату, положив руку на плечо Леви, точно так же, как и много лет назад, когда Леви впервые поклялся в верности королевству, и на его руках ещё была свежая кровь.  — Почему ты думаешь, что это проблема? Леви издал грубый, горький смех. Он уставился на огонь.  — Она не чувствует того же. Она не может. Она не выбирала этого. Она не выбирала… меня. — В конце его голос слегка дрогнул, и он сдержал его, крепко сжав зубы. — Леви, — тихо сказал Эрвин, — Ханджи не выбирала эту жизнь. Это правда. Но каждый день она выбирает остаться. Сражаться. Защищать чужое королевство. Стоять рядом с тобой, даже когда проще было бы уйти. Руки Леви сжались в кулаки. Его дыхание перехватило, едва слышно. Голос Эрвина понизился, стал тише.  — Ты думаешь, ей всё равно на тебя? Открой глаза. Плечи Леви поникли, из него медленно вытекала вся энергия. Он чувствовал себя опустошенным, беззащитным так, как не позволял себе уже много лет. — Ты всю жизнь считал, что тебя трудно любить, — сказал Эрвин невероятно мягким голосом. — Но это не значит, что это так. В очаге тихо потрескивал огонь. Леви какое-то время молчал, он не мог ничего сказать. В горле перехватило дыхание. Он просто стоял, поверхностно дыша, пока правда не обрушилась на него, словно тяжёлый, ноющий груз.  — Она заслуживает большего, чем я, — наконец произнёс Леви, едва слышно. — Она заслуживает будущего. Она заслуживает выбора». — Возможно, она заслуживает большего, — сказал Эрвин тихим, уверенным голосом. — Но тебе никогда не приходило в голову, что она хочет… может быть, тебя? Она решила сражаться за это королевство, Леви. Она решила встать рядом с тобой, хотя у неё были все основания отвернуться. Ты думаешь, она сделала это, потому что была обязана? Леви ничего не сказал, его сердце болезненно колотилось в рёбрах. Рука Эрвина сжала его плечо, успокаивая.  — Ты не заставляешь её что-либо чувствовать. Ты не крадёшь её будущее. Она создаёт новое. И, возможно… она хочет построить его вместе с тобой. Леви опустил взгляд на пол, его тело напряглось в борьбе, в которой он не знал, как сражаться. Голос Эрвина смягчился, в нём появилась тихая уверенность, которая разрушила что-то глубоко внутри воина. — Ты имеешь право хотеть этого, Леви. Руки Леви сжались ещё крепче, ногти впились в ладони. Имеет право. Словно эта фраза могла разрушить многолетние убеждения самого себя в том, что он не заслуживает большего. Словно надежда могла просто дароваться ему безвозмездно. Он тяжело сглотнул, ощущение было острым и ноющим в груди. Эрвин не стал настаивать. Он просто стоял рядом с ним, неподвижно и уверенно, проявляя редкую для Леви милость, с которой тот не знал, что делать. Долгое время ни один из них не двигался. Когда Леви наконец поднял голову, его серые глаза горели чем-то опасно близким к надежде. Пока что он будет хранить эти чувства как секрет, которым ещё не готов поделиться. Но когда-нибудь... возможно, когда-нибудь... - - - Когда Леви вернулся, в доме царила тишина; единственным звуком был едва слышный щелчок закрывающейся за ним двери. Он бесшумно прошёл по коридору, устало сбрасывая плащ. Приближаясь к спальне, он замедлил шаг, одной рукой зависнув над полузакрытой дверью. Вероятно, она уже спала. Так было бы лучше, не правда ли? Проще. Легче. Ему не пришлось бы объяснять, куда он пошёл и зачем. Не пришлось бы сталкиваться с последствиями всего того, о чём он не сказал. Он упёрся рукой в дверной косяк. Дверь в спальню была приоткрыта, в коридор проникал тонкий луч лунного света. Он осторожно толкнул её. Ханджи сидела там, прислонившись к изголовью кровати, ноги были поджаты, что говорило о том, что она ждала его. Её посох стоял, нетронутый, у стены. Она даже не накрылась одеялом. Леви подошёл ближе, его взгляд задержался на ней; на подъемах и опусканиях её груди, на едва заметной морщинке между бровями даже во сне. Она выглядела неловко, голова была наклонена под странным углом, очки сползали с носа. В груди у него что-то сжалось. Она заснула, ожидая его. Леви медленно приближался, каждое движение было обдуманным. Он наклонился над кроватью, немного помедлив, прежде чем поддержать её за плечо и осторожно уложить в более удобное положение. Она что-то невнятно пробормотала себе под нос и слегка пошевелилась, нахмурив брови. Леви немного помедлил, затем осторожно и медленно снял с неё очки. Он аккуратно сложил их и положил на столик рядом с кроватью, чтобы они не сломались. Рука зависла у её виска. После небольшой паузы он протянул руку и откинул выбившуюся прядь волос за ухо, задержав пальцы на секунду дольше, чем нужно. Её кожа была тёплой под его прикосновением, дыхание — ровным. Она снова что-то пробормотала, какое-то слово, неразборчивое и тихое. Этот звук задел что-то в нём. Он не улыбнулся, не совсем, но что-то в выражении лица смягчилось, почти незаметно. Его рука почти инстинктивно приблизилась к её щеке. Затем, словно вспомнив о себе, Леви отдернул её. Он сжал руку в кулак и опустил. Выпрямился, натянул одеяло и аккуратно заправил его, разглаживая по плечам. Она больше не шевелилась. Свет от огня отражался в мягких линиях её лица, подчеркивая усталость, тонкие морщинки беспокойства даже сейчас. При виде этого у него сжалось сердце, от простого факта, что она ждала его возвращения домой. Никто никогда раньше его не ждал. Эта мысль тронула что-то глубоко внутри него, что-то непривычное и болезненное. Он задержался ещё на мгновение, разглядывая её в приглушенном свете, запоминая её образ: в безопасности, в тепле, здесь. Затем, тихо выдохнув, он отвернулся и опустился на кровать на полу рядом. Он подтянул колени, положив руки на них. Она выглядела такой умиротворенной, свернувшись калачиком в том пространстве, которое они теперь делили. Возможно, именно это и означало желать чего-то для себя. Чтобы кто-то ждал тебя по возвращении домой. Он долго сидел, уставившись в потолок, словно там могли храниться ответы, которые он нигде больше не мог найти.  Ханджи ждала его, и Леви не совсем понимал, что с этим делать.