Остаточные явления разума

Год спустя в магическом мире заговорили о странном феномене. В самых отдалённых уголках — в горах Южной Америки, в скандинавских фьордах, в пустынях Австралии — начали появляться небольшие, прекрасно замаскированные исследовательские станции. Они не принадлежали ни одному министерству, ни одному университету. Они занимались тем, что официальная наука либо боялась, либо считала невозможным: изучением пограничной магии, взаимодействия тёмных и светлых артефактов, лечением магических шрамов войны, очищением проклятых земель. Работали там талантливые, анонимные специалисты. Их отчёты, подписанные лишь инициалами, периодически появлялись на столах глав магических правительств, поражая глубиной и безупречной методикой. Институт не искал славы. Он искал решения. Слухи, конечно, ходили. Говорили, что возглавляет эту сеть кто-то с огромным, почти пугающим знанием тёмных искусств и не менее глубоким пониманием защитной магии. Кто-то, кто прошёл через ад и вынес оттуда не только шрамы, но и карты. А его правой рукой, его интеллектуальным двигателем, была молодая исследовательница, маглорождённая гений, чьи теоретические работы по реструктуризации магических полей уже начинали менять фундаментальную науку. Никто не мог подтвердить имён. Но те немногие, кто что-то подозревал — как Миневра МакГонагалл, получившая однажды анонимный, бесценный трактат о защите разума для обучения авроров, — только качали головой с mixture уважения и тревоги. Они отпустили их в свободное плавание. И, кажется, не прогадали. --- В одной из таких станций, затерянной в шотландских лесах, поздно вечером горел свет. В лаборатории, уставленной приборами невиданной конструкции, Гермиона Грейнджер снимала показания со сложного кристаллического резонатора. Её волосы были собраны в беспорядочный пучок, на лице — сосредоточенность и лёгкая улыбка удовлетворения. Гипотеза подтверждалась. Дверь открылась, впуская струю холодного ночного воздуха и высокую, сухопарую фигуру в тёмном. Северус Снейп поставил на стол рядом с ней кружку с дымящимся, горьковатым чаем. — Прогресс? — спросил он, заглядывая через её плечо в записи. Его голос был низким, привычно сдержанным, но в нём появились новые, мягкие обертона. — Ошеломляющий, — ответила она, откидываясь на спинку стула и беря кружку. — Твоя теория о нейтральном проводнике была верна. Мы можем стабилизировать магический резонанс проклятой земли почти на 80%. — «Почти» — недостаточно для поля боя, — заметил он, но в углу его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Для первого года работы «почти» — это революция, — парировала она, улыбаясь в ответ. — Не будь перфекционистом. — Без перфекционизма, мисс Грейнджер, мы бы до сих пор варили зелья по учебнику для третьего класса, — отозвался он, но его пальцы легли ей на плечо, и это прикосновение было тёплым и твёрдым. Они стояли так в тишине лаборатории, глядя на мерцающие кристаллы и графики — плод их совместного, невероятного ума. Здесь, вдали от чужих глаз, осуждений и прошлых обид, они были не профессором и ученицей, не грешниками и не героями. Они были Северусом и Гермионой. Партнёрами. Соавторами самой сложной и важной работы их жизни — работы по исцелению мира, который когда-то так жестоко искалечил их обоих. И по строительству своего собственного, хрупкого, сложного, абсолютно реального счастья, которое не нуждалось ни в чьём одобрении, кроме их собственного. За окном падал первый снег, тихо укрывая землю, несущую на себе шрамы прошлого, но уже готовую к новому росту. Внутри было тепло, и тихо, и наполнено смыслом. Их история не закончилась. Она только начиналась. И каждый новый день в этой лаборатории, каждый спор, каждое открытие и каждый тихий вечер у камина после долгой работы был новой главой в книге, которую они писали вместе. Книге под названием «Мы».