гребаный Леопольд. // fucking leopold.

Так было всегда, когда они заваливались к Токену – своему чертовски богатому другу. В подвале было полно горячих напитков. Чай со льдом и травка смешивались с безошибочным запахом подросткового пота, не оставляя сомнений в характере мероприятия: эксклюзивный вечер для мальчиков. Очевидно. Светодиоды мягко переливались на стенах, окрашивая комнату в туманные тона, в то время как какая-то игра Контр-Страйк – на Xbox, конечно – траслировались на экране, который, вероятно, стоит больше, чем весь дом МакКормиков. Косяк прошел между дрожащими пальцами, густой серо-голубой дым клубился в тусклом сиянии. Баттерс Стотч парил в параллельном измерении, его мозг превратился в теплый мед от свежего, незнакомого кайфа. Его стеклянные глаза метались по сторонам, отчаянно ища что-нибудь, за что можно было бы зацепиться, прежде чем реальность и фантазия окончательно сольются воедино и утащат его на дно. Если его разум все еще цеплялся за какое-то подобие контроля, его тело, казалось, двигалось по собственной воле — все еще реагировало на его желания, но более свободно, безудержно. Ужасающе. Изысканно. Особенно для такого парня, как он. – Я чувствую себя действительно… Действительно странно. – Он хихикнул, его голос казался странно далеким для его собственных ушей, как будто кто-то другой говорил вместо него. Картман фыркнул, как мудак, которым он всегда был. Правда, старая, как мир. Этот сочащийся презрением смех, от которого Кайлу всегда хотелось оторвать ему яйца, сочился из каждой поры. – Черт возьми, Баттерс, ты такой слабак. Первый раз куришь или что? Баттерс почувствовал, как горят его щеки, но отказался от идеи ответить. Вместо этого его затуманенный, расширившийся взгляд блуждал по подвалу в поисках чего-нибудь, что могло бы вернуть его обратно. Потом он увидел его.  Кенни МакКормик, развалившийся на диване со своей фирменной раскованностью, выглядел как единственный устойчивый остров в море головокружения. Его куртка слегка соскользнула с него, обнажив слишком тонкую шею. Линии загара поблекли от часов, проведенных на стоянке за солнцем, в погоне за очередным исправлением, за очередной дурацкой идеей сделать следующие двадцать четыре часа менее болезненными. Полуприкрытые глаза лениво следили за пиксельными взрывами на экране, белки уже налились кровью от неприличного количества косяков, которые они скурили с Крейгом. – Иди сюда. – Тихо позвал Кенни, похлопывая себя по бедрам, словно приглашая в рай. Предложение, исполненное обычным непринужденным очарованием, на несколько секунд повисло в воздухе. К счастью, мозг Баттерса отключился несколько минут назад. Он пересек комнату на автопилоте, уворачиваясь от разбросанных по полу шапочек, контроллеров и свитеров, прежде чем рухнуть на колени своему спасителю. Он выглядел маленьким, послушным и восхитительно невежественным – тот вид кайфа, который заставил его забыть, кем он должен быть. В кои-то веки все слои беспокойства и сдержанности, которые он обычно носил, растаяли. Его легкая фигурка блаженно прижалась к твердому телу Кенни, его спина нашла свое естественное место на твердой груди позади него. Обнадёживающий. Невероятно знакомый среди всего этого хаоса. Проблема была в том, что Баттерс только что приземлился прямо на промежность Кенни. Та запретная зона, где до него сидело бесчисленное количество девушек, исключительно для того, чтобы немного помучить Кена, подразнить его. У Кенни перехватило дыхание. Из него почти вырвалось проклятие, которое он тут же проглотил, замаскировав под сдавленный кашель. Он отреагировал мгновенно, кровь прилила к горлу, несмотря на все его усилия. Черт бы тебя побрал. Волна жара поползла вверх по его бедрам, желание – вот сука – разливалось подобно лесному пожару внизу живота. Подождите. Ему это... Нравилось?  Да, блядь. – С тобой удобно. – Пробормотал Баттерс, этот маленький грязный ангелочек – да, тот, – неосознанно подпрыгивающий на его члене, откинув голову на неприлично широкие плечи. Кенни стиснул зубы. Текстура джинсовой ткани царапала его растущую твердость, каждое крошечное движение Баттерса посылало ударные волны по позвоночнику, вверх по шее и между ног. Итак, это была пытка на электрическом стуле. Он попытался сосредоточиться на экране, считая виртуальные убийства, думая о любом отвратительном дерьме, чтобы уменьшить давление в коленях. Мертвые тела. Его обнаженная бабушка. Картман избивает свою мать. Констебль в леопардовых стрингах. Мадонна, старая анорексичная шлюха, которая не смогла бы довести его до стояка, даже если бы попыталась. Нет. Его тело уже предало его, член пульсировал и настойчиво упирался в джинсы, одержимый желанием испортить ему вечер.  К черту все. С таким же успехом можно пойти ко дну вместе с кораблем. – Эй, Кайл! – Картман заорал, швыряя в рыжего пустую банку из-под Редбулла. – У твоей мамы такие отвисшие сиськи, что она кормит красных муравьев грудью! Вся комната взорвалась смехом, уже захлебываясь в творческих оскорблениях. Кенни ухмыльнулся.  Божественное вмешательство, подумал он. Или, может быть, просто удача. Одним плавным движением он заправил наполовину выкуренный косяк за ухо, тлеющий уголек быстро затух. Его руки, нетерпеливые и нуждающиеся, нашли бедра Баттер, достаточно узкие, чтобы обхватить их большими и указательными пальцами. Больше никаких колебаний. Разрешения не нужно. Просто прикосновение мозолистых ладоней к острым костям, длинные пальцы, обхватывающие эту тонкую талию, как будто она уже принадлежала ему. Возможно, ему не следовало этого делать, но к черту это – что бы, черт возьми, это ни было, это заставляло Лео чертовски сильно качаться, а его спортивные штаны были слишком тонкими и поношенными, чтобы что-то скрыть. Некоторые не зашли бы так далеко, но это был просто классический Кенни — бери то, что предлагают, без места для вины или раздумий. Баттерс на долю секунды замер от неожиданного прикосновения, но не отстранился. Не протестовал. Вместо этого он поерзал, пытаясь устроиться поудобнее — потираясь, невинно или нет, о твердость, которая быстро становилась очевидной, вызывающей подергивания проблемой. – Черт. – Прошипел Кенни себе под нос, находясь на грани взрыва. Тем не менее, его другу было наплевать, он продолжал болтать с остальными, как будто ничего не происходило, как будто его сладкая маленькая задница в данный момент не согревала болезненно твердый член Кенни. Это был сводящий с ума экстаз, своего рода ад с кисло-сладким вкусом, который поднял температуру в подвале на несколько градусов. И ему это понравилось. Зачем размахивать лакомством перед собакой и ожидать, что она не будет вести себя как собака? Ему не было стыдно за то, что он похотливый ублюдок, жаждущий своего лучшего друга. Нет — он сдерживался из-за Баттерса. Его Баттерса, самого мягкого мальчика в этом забытом богом городке, не могло не шокировать то, что Кенни с радостью сделал бы, если бы ему позволили. Верно?

***

Тридцать минут. Тридцать гребаных минут Кенни терпел эту медленную, беспощадную агонию, добровольный узник под невинным весом Баттерса. Его умелые пальцы выводили узоры на этой шелковистой коже, нажимая, лаская, опускаясь опасно ниже. Тридцать чертовых минут, вдыхая этот опьяняющий аромат ванили и клубничных конфет, считая родинки на этой теплой от молока шее, сопротивляясь желанию провести языком по этой хрупкой жилке, прикусить так, что это казалось совершенно греховным. Эта случайная близость выкристаллизовала всю их гребаную трагедию. Украденные моменты, когда Кенни мог притворяться, что Баттерс принадлежит ему, когда он мог представить, как тащит его в какую-нибудь гостевую комнату и тупо трахает. Он цеплялся за эти моменты, как будто они что-то значили: то, как сбилось дыхание Баттерса, то, как его собственные бедра с такой легкостью удерживали это хрупкое тело, владея пространством, как будто оно всегда было предназначено для этого. Но он знал, чем это закончится: сольным занятием дрочкой в ванной, преследуемый горьким разочарованием. Вишенка на торте. Гребаный Леопольд Стотч. Когда Токен вызвал Баттерса на другую игру, расставание оставило Кенни с такой острой пустотой, что стало больно. Его руки, теперь бесполезные, парили в воздухе, как призраки, ищущие тепло, которого там больше не было.  Стэн попросил зажигалку, и Кенни, моргнув, вернулся с небес на землю. Он кивнул, протянул ее, как пустяк, затем взял косяк, который отложил в сторону. Его движения были рутинными, лицо непроницаемым. Никто бы не догадался, что он только что провел полчаса, сходя с ума, фантазируя о мальчике, которого не мог позволить себе хотеть. Жизнь в Южном парке, чувак. Жестокая комедия, по сценарию пытающая Кенни МакКормика, раз за разом.