Чудеса случается

В туре время ощущалось иначе. Оно превращалось в бесконечный цикл из света софитов, гула стадионов и стерильной тишины отелей. Чонгук всегда ориентировался на Чимина. Чимин был его маяком: если хён улыбается — значит, всё в порядке. Если хён танцует в полную силу — значит, мир стоит на месте. Первый раз Чонгук заметил это в Осаке. После трехчасового шоу они ввалились в гримерку, тяжело дыша. Чимин, обычно первым бегущий к мониторам, чтобы проверить запись выступления, в этот раз просто осел на диван. Его кожа казалась пугающе прозрачной под слоем сценического грима. — Хён? Ты в порядке? — Чонгук подошел к нему, протягивая бутылку воды. Чимин поднял голову. На его губах застыла привычная мягкая улыбка, но глаза... в них была какая-то странная, мутная дымка боли. — Просто устал, Гук-и, — Чимин попытался взять бутылку, но его пальцы заметно дрожали. — Шоу было жарким, я немного перегрелся. Чонгук нахмурился. Он знал Чимина слишком хорошо. Он знал, как тот умеет прятать усталость за профессионализмом. Но этот дрожащий выдох, этот едва уловимый хрип в легких — это было что-то новое. — Ты почти ничего не съел на обед, — Чонгук сел рядом, игнорируя шум вокруг. — И на репетиции ты споткнулся. Дважды. — Не ворчи, макнэ, — Чимин слабо толкнул его в плечо и медленно поднялся. — Иди в душ, от тебя пахнет как от марафонца. Я сейчас приду, просто посижу минуту в тишине. Но когда Чонгук закрыл за собой дверь, он не ушел. Он замер в узком коридоре, прижавшись ухом к тонкой перегородке. Внутри гримерки раздался звук. Глухой, надрывный кашель, который Чимин явно пытался заглушить полотенцем. Это был не простудный кашель — в нем слышалось что-то металлическое, тяжелое, будто каждое сокращение легких стоило ему неимоверных усилий. Сердце Чонгука пропустило удар. Холодный пот, не имеющий отношения к танцам, прошиб его спину. Вечером в отеле ситуация не улучшилась. Чонгук зашел в номер Чимина без стука, неся с собой поднос с едой. Он застал хёна у окна. Тот стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и его плечи мелко дрожали. — Чимин-а... — тихо позвал Чонгук. Старший вздрогнул и быстро обернулся, вытирая лицо. — Чонгук? Я же просил... — Перестань, — Чонгук поставил поднос на стол и подошел вплотную. — Перестань врать мне. Ты горишь. Он приложил тыльную сторону ладони к лоб Чимина. Температура была высокой. Но что пугало больше — это то, как Чимин тяжело опирался на стол, словно собственные ноги его больше не держали. — Это просто грипп, — прошептал Чимин, закрывая глаза от приятной прохлады рук младшего. — Пропью курс антибиотиков и всё пройдет. У нас еще пять городов, Гук-и. Я не могу подвести группу. Я не могу подвести тебя. — Ты подведешь меня, если свалишься прямо на сцене! — голос Чонгука сорвался. Он схватил Чимина за плечи, заставляя смотреть на себя. — Завтра мы идем к врачу. Никаких «но». Чимин хотел возразить, но новый приступ кашля скрутил его пополам. Чонгук подхватил его, прижимая к себе, чувствуя, как под тонкими слоями домашней одежды выпирают лопатки. Его Чимин, его сильный, грациозный Чимин таял на глазах, а Чонгук, со всей своей силой, не понимал, как это остановить. — Пожалуйста, — выдохнул Чонгук в макушку старшего. — Сделай это ради меня. Чимин лишь слабо кивнул, утыкаясь носом в грудь Чонгука. Он еще не знал, что этот «грипп» — начало долгого пути в темноту, из которой им придется выбираться вместе. ***** Больница встретила их тишиной, которая звенела в ушах громче любого стадиона. Они приехали ночью, через черный ход, скрытые масками и капюшонами. Чонгук шел на полшага позади, готовый подхватить Чимина в любую секунду — он видел, как тот едва переставляет ноги, хотя отчаянно старается идти ровно. Обследование длилось вечность. Чонгук мерил шагами узкий коридор, сжимая в кармане телефон. Ему хотелось позвонить остальным мемберам, но Чимин взял с него слово: «Сначала узнаем всё сами». Наконец дверь кабинета открылась. Пожилой врач с усталыми глазами жестом пригласил их войти. Чимин сел на край стула, сложив руки на коленях. Он выглядел маленьким и беззащитным в свете люминесцентных ламп. Чонгук встал за его спиной, положив ладони ему на плечи. Он почувствовал, как Чимин мелко дрожит. — Результаты анализов... — врач замялся, поправляя очки. — Чимин-ши, это не грипп и не простое переутомление. В комнате словно выкачали весь кислород. Чонгук сжал плечи хёна сильнее. — Это редкое аутоиммунное поражение, — врач начал говорить сложные термины, но в голове у Чонгука засело только одно слово: прогрессирующее. — Ваши легкие и сердце работают на пределе. Те нагрузки, которые вы давали себе в туре, ускорили процесс. Нам нужно немедленно начинать агрессивную терапию. — Я смогу выступать? — голос Чимина был тихим и надтреснутым. Врач посмотрел на него с тяжелым сожалением. — В ближайшие полгода об этом не может быть и речи. Сейчас задача стоит иначе — нам нужно сделать так, чтобы вы могли просто дышать без боли. Чимин словно сдулся. Его голова опустилась, а плечи поникли. — Вы свободны на минуту? — вдруг резко спросил Чонгук, глядя на врача. — Я хочу уточнить детали. Когда Чимин на негнущихся ногах вышел в коридор, Чонгук подошел к столу врача. Его глаза горели лихорадочным, почти безумным огнем. — Скажите правду, — прохрипел он. — Без смягчений. Он может... умереть? Врач вздохнул, снимая очки. — Если мы не добьемся ремиссии в ближайшие месяцы — да. Риск остановки сердца слишком велик. Чонгук вышел из кабинета, пошатываясь. Он увидел Чимина в конце коридора — тот стоял у окна, глядя на ночной город. Чонгук подошел к нему со спины и обнял, вжимаясь лицом в его шею. — Мы вылечимся, — прошептал Чонгук, и его голос был полон такой яростной решимости, что Чимин на секунду поверил. — Я найду лучших врачей. Я буду спать у твоей кровати. Я не дам тебе уйти, слышишь? Никому тебя не отдам. Чимин накрыл его руки своими, и Чонгук почувствовал, как на его ладони упала горячая слеза. ***** Их общая квартира превратилась в крепость, изолированную от внешнего мира. Чонгук настоял на том, чтобы Чимина не везли в общую палату, пока это возможно. Он скупил всё необходимое оборудование: бесшумные концентраторы кислорода, мониторы, целые горы медикаментов. Группа взяла бессрочный перерыв, но Чонгуку было плевать на карьеру. Весь его мир теперь сузился до размеров одной спальни и одного человека. Утро начиналось не с кофе, а со звука таблеток, выщелкиваемых из блистеров. — Хён, нужно выпить это перед завтраком, — Чонгук присел на край кровати, осторожно приподнимая Чимина за плечи. Чимин выглядел болезненно хрупким. Его ключицы остро выпирали под домашней футболкой, а кожа приобрела оттенок дорогого фарфора. Он поморщился, глядя на горсть таблеток. — От них меня мутит, Гук-и, — прошептал он, едва шевеля губами. — Я знаю, родной. Знаю. Но надо. Потом я сделаю тебе твой любимый яблочный сок, обещаю. Чонгук был идеальной сиделкой. Он научился делать уколы, не дрогнув ни единым мускулом, хотя в первый раз его самого тошнило от ужаса. Он выучил графики приема лекарств лучше, чем тексты собственных песен. Но самым тяжелым были ночи. Чонгук не спал на своей кровати. Он перетащил кресло в спальню Чимина и сидел там, вслушиваясь в каждый вдох. Когда дыхание Чимина становилось слишком свистящим или прерывистым, Чонгук мгновенно оказывался рядом. Однажды ночью он проснулся от того, что Чимин метался в лихорадке. — Холодно... Боже, как холодно, — бредил он, сжимая одеяло побелевшими пальцами. Чонгук, не раздумывая, сбросил обувь и забрался под одеяло. Он обнял Чимина со спины, притягивая его ледяное тело к своей груди. Он пытался согреть его собственной кожей, своим дыханием, своей жизнью. — Я здесь, Чимин-а. Я держу тебя. Спи. — Чонгук... — Чимин немного пришел в себя, чувствуя тепло. — Тебе нельзя... ты заразишься моим отчаянием. Уходи, отдохни нормально. — Моё место здесь, — отрезал Чонгук, утыкаясь носом в затылок старшего. — И я не уйду, пока мы снова не будем стоять на сцене. Помнишь? Осака. Мы должны туда вернуться. Чимин горько усмехнулся в темноту. Он чувствовал, как с каждым днем силы покидают его, как мышцы, которыми он так гордился, слабеют. Но преданность Чонгука была его единственным якорем. — Ты ведь страдаешь больше меня, — тихо сказал Чимин, нащупывая руку Чонгука под одеялом. — Я вижу твои глаза. Ты выглядишь так, будто умираешь вместе со мной. Чонгук ничего не ответил. Он только сильнее сжал его в объятиях. Чимин был прав: Чонгук действительно умирал. Каждая вспышка боли в груди Чимина отзывалась в нем физическим ударом. Он страдал от того, что его сила — его знаменитая сила «золотого макнэ» — здесь была бесполезна. Он не мог победить клетки крови или заставить сердце биться ровнее. — Просто дыши, — прошептал Чонгук. — Пожалуйста, хён. Просто продолжай дышать. Остальное я возьму на себя ***** Зима в том году была беспощадной. Ледяной ветер бился в окна их квартиры, словно пытался прорваться внутрь и забрать то немногое тепло, что еще теплилось в теле Чимина. Состояние Чимина ухудшалось не внезапно, а мучительно медленно, словно кто-то по капле выцеживал из него жизнь. Он перестал выходить из спальни. Потом — перестать вставать с кровати. Его мир сузился до четырех стен и лица Чонгука, которое становилось всё более осунувшимся и серым. В тот вечер в квартире было пугающе тихо. Только мерное шипение кислородного концентратора нарушало тишину. — Чонгук... — голос Чимина был настолько слабым, что Чонгук, дремавший у его ног, мгновенно вскочил. Чимин лежал на спине, его грудная клетка судорожно поднималась, но вдохи были короткими и поверхностными. Его губы приобрели пугающий синеватый оттенок. — Хён? Что? Болит? — Чонгук бросился к монитору, показатели на котором начали стремительно падать. Цифры пульса мигали тревожным красным. — Мне... страшно, — выдохнул Чимин. В его широко открытых глазах застыл первобытный, детский ужас перед темнотой, которая начала обступать его. — Я не... не могу... вдохнуть. Чонгук схватил кислородную маску, дрожащими руками прижимая её к лицу Чимина. — Дыши, Чимин-а! Ну же, посмотри на меня! Глубже! Пожалуйста! Но Чимин только хрипел, его пальцы вцепились в простыни, а потом вдруг бессильно разжались. Монитор зашелся в истерическом писке. — Нет... нет-нет-нет! Только не сейчас! — закричал Чонгук, хватая телефон. Его руки так дрожали, что он дважды ронял аппарат на пол. Он вызвал реанимацию, сорванным голосом выкрикивая адрес, а потом упал на колени перед кроватью. — Чимин, не смей! Слышишь? Не оставляй меня здесь одного! — Чонгук прижал лоб к холодному лбу Чимина. — Помнишь, ты обещал? Мы еще должны увидеть море! Мы должны... Он начал делать непрямой массаж сердца, как учили на курсах первой помощи для персонала. С каждым нажатием он чувствовал, насколько хрупкими стали ребра Чимина. Чонгук рыдал, слезы капали прямо на бледное лицо хёна, смывая остатки жизни. — Пожалуйста, Боже, если ты есть, возьми меня вместо него! — молил он, задыхаясь от собственной боли. — Я не смогу без него. Я просто не смогу. Когда парамедики ворвались в спальню, они застали жуткую картину: Чонгук, обезумевший от горя, отказывался отходить от тела Чимина. Его пришлось оттаскивать силой, пока врачи разворачивали дефибриллятор. — Мы его теряем! Загружай! — выкрикнул один из медиков. Чонгука выставили в коридор. Он стоял там, в одних носках на холодном полу, прижимаясь лбом к закрытой двери. Он слышал глухие удары разрядов и механические команды врачей. Каждая секунда этой тишины между разрядами ощущалась как гвоздь, вбиваемый в его собственное сердце. В этот момент он понял, что его жизнь закончилась там, в спальне. Что если Чимин не выйдет из этой комнаты живым, то и Чонгука больше не будет. Останется только оболочка, пустая тень человека, который когда-то умел любить. Именно в эту ночь, в стерильном и холодном приемном покое госпиталя, куда Чимина доставили в состоянии клинической смерти, Чонгук впервые увидел его. Молодой врач, доктор Кан, вышел к нему спустя три часа. Его халат был помят, а на руках остались следы талька от перчаток. — Вы Чон Чонгук? — тихо спросил врач. Чонгук поднял на него глаза, в которых не осталось ничего, кроме выжженной пустыни. — Он жив? Врач долго молчал, и эта секунда была самой страшной в жизни Чонгука. — Мы смогли восстановить ритм, — голос доктора Кана звучал ровно, почти механически, но для Чонгука эти слова стали первым глотком воздуха за последние часы. — Но состояние крайне нестабильное. Ваш друг находится в глубокой коме. Его мозг и сердце перенесли колоссальный стресс. Чонгук не ответил. Он просто сполз по стене, закрывая лицо руками. Его плечи сотрясались в беззвучных рыданиях. Он не чувствовал облегчения — только тупую, высасывающую силы боль от осознания того, как близко была черта. — Вы можете зайти к нему. Буквально на пять минут, — добавил врач. В его голосе проскользнула неожиданная мягкость. Кан подошел ближе и на мгновение положил руку на плечо Чонгука. Чонгук вздрогнул и резко сбросил руку врача. Он поднял глаза — покрасневшие, полные ярости и подозрения. Ему было больно даже от того, что кто-то чужой смеет прикасаться к нему или проявлять сочувствие, когда Чимин там, за стеклом, борется за право просто существовать. — Не трогайте меня, — прошипел Чонгук. — Просто делайте свою работу. Кан не обиделся. Он лишь поправил очки и внимательно посмотрел на Чонгука. В этом взгляде было что-то, что Чонгуку не понравилось сразу — смесь профессионального интереса и какой-то странной, слишком личной оценки. В палате интенсивной терапии стоял специфический шум: мерное шипение аппарата ИВЛ, который дышал за Чимина, и ритмичный писк монитора. Чимин казался в этой огромной кровати совсем крошечным. Его лицо было почти скрыто под маской и трубками. Чонгук сел на высокий табурет рядом, осторожно беря Чимина за руку. На пальцах остались следы от датчиков. — Хён... — прошептал он, прижимаясь губами к его ладони. — Ты же обещал. Ты обещал не уходить. Посмотри, какой я слабый без тебя. Пожалуйста, вернись. Дверь тихо скрипнула. Вошел доктор Кан. Он не стал подходить к Чонгуку, а остановился у мониторов, быстро считывая показатели. — Он очень красивый, — вдруг негромко сказал врач, не отрываясь от экрана. — Даже сейчас. Я видел ваши выступления раньше. Но в жизни... в нем есть какая-то удивительная хрупкость, которую хочется защитить. Чонгук медленно повернул голову. Его пальцы на руке Чимина сжались чуть сильнее. — Что вы сказали? Кан наконец посмотрел на Чонгука. — Я сказал, что сделаю всё возможное, чтобы он снова танцевал. Это будет моим личным вызовом. Чимин-ши заслуживает того, чтобы жить. — Его зовут Пак Чимин. Для вас — пациент Пак, — голос Чонгука стал ледяным. — И не нужно делать это своим «личным вызовом». Просто лечите его. И держите свои комплименты при себе. — Вы слишком напряжены, Чонгук-ши, — Кан едва заметно улыбнулся. — Это мешает выздоровлению. Пациенты в коме чувствуют атмосферу. Если вы будете транслировать только агрессию и страх, ему будет труднее вернуться. — Вы психолог или кардиолог? — Чонгук встал, нависая над врачом. Он был выше и шире в плечах, и его гнев был почти осязаемым. — Я тот, кто сейчас держит его жизнь в своих руках, — спокойно ответил Кан, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Постарайтесь это запомнить. А теперь уходите. Ему нужен полный покой. Чонгук вышел из палаты, чувствуя, как внутри закипает новый вид страдания — ревность. Она была абсурдной, неуместной в декорациях реанимации, но она жгла не хуже горя. Ему казалось, что этот врач смотрит на Чимина не как на больного, а как на сокровище, которое он только что нашел. Чонгук прислонился к стеклу палаты, глядя на неподвижное тело Чимина. — Только попробуй проснуться ради него, а не ради меня, хён, — прошептал он, и горькая слеза скатилась по его щеке. — Я этого не переживу. ***** Прошла неделя. Чимин пришел в себя, но это было не мгновенное пробуждение, а болезненное возвращение из небытия. Он был слишком слаб, чтобы говорить, и общался с Чонгуком только глазами — в них застыла бесконечная благодарность и тихая мольба о прощении. Но настоящий конфликт разгорелся, когда Чимину стало чуть лучше и его перевели в общую VIP-палату. Чонгук вошел в палату после короткого перерыва на душ и замер. Чимин полулежал на подушках, а доктор Кан стоял совсем рядом, почти касаясь его коленей. В руках врача был фонендоскоп, но он не слушал сердце — он держал Чимина за руку и о чем-то тихо рассказывал. Чимин, бледный и осунувшийся, слабо улыбался. — ...в Париже в это время года небо точно такого же цвета, как ваши глаза на рассвете, Чимин-ши, — мягко произнес Кан. Чонгук с силой грохнул сумкой о тумбочку. Звук эхом разлетелся по стерильной комнате. — В Париже небо серое от смога, доктор, — отрезал Чонгук, подходя к кровати и буквально вклиниваясь между врачом и Чимином. — И у Чимина сейчас тихий час. Разве нет? — Чонгук-и, не груби... — прошептал Чимин, его голос всё еще напоминал шелест сухой листвы. — Я не грублю, хён. Я забочусь о режиме, — Чонгук бесцеремонно взял стакан с водой и поднес к губам Чимина, игнорируя протянутую руку врача. — Пей. Тебе нужно восстанавливать водный баланс, а не слушать сказки про парижское небо. Доктор Кан медленно убрал руки в карманы халата. На его лице не было и тени смущения — только спокойная, раздражающая уверенность. — Ваша забота похвальна, Чонгук-ши. Но пациенту нужны положительные эмоции. Стресс, который вы создаете своим присутствием, повышает его кортизол. А это плохо для сердца. — Моё присутствие — это единственное, что заставляет его сердце биться, — прорычал Чонгук, оборачиваясь к врачу. Его глаза опасно блеснули. — Не смейте говорить мне, что для него плохо. Я был рядом, когда он задыхался у меня на руках. А где были вы со своим Парижем? — Я был здесь и возвращал его с того света, пока вы рыдали в коридоре, — спокойно парировал Кан. В палате повисла такая тяжелая тишина, что казалось, воздух можно резать ножом. Чимин переводил испуганный взгляд с одного на другого. Ему было больно видеть Чонгука таким — издерганным, агрессивным, балансирующим на грани безумия от ревности и страха. — Доктор... — позвал Чимин, касаясь рукава Кана. — Спасибо за историю. Но Чонгук прав... я немного устал. Кан кивнул, бросив на Чонгука победительный взгляд. — Конечно. Отдыхайте. Я зайду позже, принесу альбом с фотографиями, о котором говорил. Вам полезно смотреть на что-то прекрасное. Когда дверь закрылась, Чонгук сорвался. Он упал на стул рядом с кроватью, закрывая лицо руками. — «На что-то прекрасное»... Он что, серьезно? Он клеится к тебе прямо у меня на глазах, в больничной палате! — Гук-и... — Чимин осторожно потянулся к его волосам, поглаживая их дрожащей рукой. — Он просто... он видит, как мне страшно. Он пытается отвлечь меня. — Я могу отвлечь тебя! Я! — Чонгук поднял голову, и Чимин вздрогнул от того, сколько страдания было в этом взгляде. — Почему ты позволяешь ему так на тебя смотреть? Почему ты улыбаешься ему? Ты знаешь, что я чувствую, когда вижу его руку на твоей? Мне кажется, что у меня снова забирают тебя. Только теперь не болезнь, а кто-то другой. — Никто меня не заберёт, — Чимин притянул Чонгука к себе, заставляя его лечь головой ему на плечо. — Слышишь? Я здесь. Я твой. Весь этот страх... он выжигает тебя изнутри, Чонгук-и. Пожалуйста, не дай ему победить. Чонгук уткнулся носом в шею Чимина, вдыхая запах лекарств, который всё еще перебивал его родной запах. Он сжимал Чимина так, будто тот мог испариться. — Я убью его, если он еще раз назовет твои глаза цветом неба, — глухо пробормотал Чонгук. Чимин тихо рассмеялся, и этот смех, прерывающийся легким кашлем, был самым прекрасным и самым болезненным звуком. Борьба продолжалась, и теперь враг был не только внутри тела Чимина, но и снаружи, в белом халате и с мягким голосом. ***** Ночь наступила внезапно, принеся с собой ледяной туман, который окутал здание госпиталя. В палате горела лишь тусклая лампа у кровати. Чимин спал беспокойно: его лицо было влажным от пота, а дыхание — рваным, словно он всё еще бежал от той тени, что едва не затянула его в пустоту. Чонгук сидел на полу, прижавшись спиной к кровати. Его пальцы судорожно сжимали край простыни. Он не спал уже вторые сутки, боясь, что если закроет глаза, то тишина снова взорвется писком мониторов. — Чонгук-и… — послышался слабый, захлебывающийся шепот. Чонгук мгновенно вскочил. Чимин не спал. Его глаза были широко распахнуты, в них блестели слезы, которые уже стекали на подушку. — Хён? Что случилось? Тебе больно? — Чонгук потянулся к кнопке вызова врача, но Чимин перехватил его руку. Его хватка была пугающе слабой, почти невесомой. — Не надо… не зови его. Просто… побудь со мной. Мне кажется, я ухожу. — Не говори так! — голос Чонгука сорвался на крик, который он тут же подавил, превратив в хриплый всхлип. — Ты только что вернулся. Доктор сказал, что показатели в норме. — Внутри… внутри всё не в норме, — Чимин зажмурился, и из-под его ресниц хлынули новые слезы. — Я так устал, Гук-и. Устал бороться за каждый глоток воздуха. Моё тело… оно больше не слушается меня. Оно болит. Каждая клетка болит от того, что я пытаюсь остаться ради тебя. Чонгук замер. Эти слова ударили его сильнее, чем если бы Чимин его ударил. Он понял ужасную истину: Чимин живет через невыносимую муку только потому, что знает — Чонгук не вынесет его смерти. Чимин страдает ради него. — Прости меня, — Чонгук упал на колени, утыкаясь лицом в ладонь Чимина. Его плечи начали судорожно вздрагивать. — Прости, что я такой эгоист. Прости, что заставляю тебя проходить через этот ад, потому что я слишком труслив, чтобы отпустить. — Нет… нет, — Чимин попытался погладить его по голове, но рука соскользнула и бессильно упала. — Я сам не хочу… не хочу оставлять тебя в этом холоде. Но мне так страшно, что однажды я просто не смогу открыть глаза. И ты останешься один в этой комнате. С этим пустым креслом. Чонгук поднял голову. Его лицо было залито слезами, глаза покраснели от соли и бессонницы. В этот момент он выглядел не как мировая звезда, а как сломленный ребенок. — Если ты уйдешь… — Чонгук задохнулся, хватая ртом воздух. — Если ты уйдешь, я не буду искать тебя в музыке или в небе. Я просто закончусь. Там, где остановится твое сердце, оборвется и моя нить. Пожалуйста, Чимин-а… умоляю. Попробуй еще раз. Один вдох. Всего один. Ради меня. Чимин смотрел на него с такой бесконечной, разрывающей душу нежностью, что воздух в палате, казалось, стал густым от горя. Он протянул руку, стирая слезу со щеки Чонгука своим большим пальцем. — Я попробую, — прошептал Чимин, и его голос сорвался в беззвучный плач. — Я буду дышать этим чертовым кислородом из трубок. Я буду пить эти горькие лекарства. Я буду терпеть этого врача, даже если ты его ненавидишь. Только не плачь так… Твои слезы… они ранят меня сильнее болезни. Они плакали вместе — долго, навзрыд, в этой стерильной полутьме. Это был плач двух людей, которые любят друг друга так сильно, что эта любовь становится их проклятием. Они оплакивали свои утраченные танцы, свои несбывшиеся мечты и ту легкость, которая никогда не вернется. В дверях стоял доктор Кан. Он пришел на ночной обход, но так и не вошел. Он стоял в тени коридора, сжимая в руках медицинскую карту. На его лице, обычно непроницаемом, отразилось что-то похожее на глубокое поражение. Он видел эту связь — болезненную, разрушительную, но абсолютно неразрушимую. И он понял, что в этом мире, полном медицины и фактов, есть вещи, которые он никогда не сможет вылечить и никогда не сможет присвоить. ***** Утро пришло не с солнцем, а с тяжелым, свинцовым светом, который обнажил всё: разбросанные по полу салфетки, пустые чашки и бледность их лиц, ставшую почти прозрачной. Слезы высохли, оставив на коже неприятное чувство стянутости и жгучую пустоту в груди. Чимин забылся тяжелым сном только под утро. Чонгук так и не поднялся с колен. Он спал, положив голову на край матраса, всё еще сжимая пальцы Чимина в своей руке. Тихий стук в дверь заставил Чонгука вздрогнуть. В палату вошел доктор Кан. В этот раз в его походке не было привычной уверенности, а в руках не было альбомов или книг. Он выглядел как человек, который провел ночь в раздумьях. Чонгук поднялся, разминая затекшую спину. Он приготовился к очередной колкости или холодному взгляду, но Кан лишь молча подошел к капельнице, проверяя настройки. — Ему нужно поспать еще пару часов, — тихо сказал врач, не глядя на Чонгука. — Ночью был кризис, я видел по мониторам в ординаторской. — Вы не зашли, — констатировал Чонгук. В его голосе не было злости, только бесконечная усталость. — Не зашел, — Кан наконец повернулся к нему. Его взгляд был серьезным и честным. — Есть моменты, в которые медицина не должна вмешиваться. Вы двое… вы держитесь друг за друга так, будто между вами натянута струна. Если она лопнет — погибнут оба. Чонгук горько усмехнулся, глядя на спящего Чимина. — Она не лопнет. Я скорее сам стану этой струной. Кан вздохнул и подошел ближе к Чонгуку. — Послушайте, Чонгук-ши. Я знаю, что вы меня ненавидите. И, честно говоря, я дал вам для этого повод. Но я врач. И я действительно хочу, чтобы он жил. Не ради моих амбиций или Парижа. А потому что такая любовь, как ваша… она встречается реже, чем те болезни, которые я лечу. Чонгук посмотрел на него с недоверием. — Сегодня придут результаты расширенного анализа, — продолжил Кан. — Есть один экспериментальный метод. Он тяжелый. Это будет еще один круг ада: боли, тошнота, слабость. Но это единственный шанс на полную ремиссию. Я не буду врать — многие отказываются, потому что не находят в себе сил бороться дальше. — Он найдет, — твердо сказал Чонгук. — И я найду. — Тогда нам нужно быть союзниками, — Кан протянул руку. В этом жесте больше не было соревнования или подтекста. Только профессиональное предложение. — Вы даете ему смысл жить. Я даю ему инструменты для этого. Чонгук долго смотрел на протянутую ладонь. Он вспомнил, как Чимин плакал ночью, как он просил прощения за свою слабость. Он понял, что его ревность — это дым, который мешает видеть главное. Главное — это чтобы Чимин снова мог улыбаться, даже если эту улыбку первым увидит врач. Чонгук медленно протянул руку и крепко пожал ладонь Кана. — Сделайте так, чтобы он снова смог дышать сам. И я прощу вам всё. Даже импрессионистов. В этот момент Чимин на кровати слабо пошевелился и приоткрыл глаза. Он увидел их — стоящих рядом, двух самых важных людей в его нынешней жизни, которые больше не воевали. — Чонгук-и… — позвал он. Чонгук мгновенно оказался рядом, садясь на край кровати. — Я здесь, солнце. Мы только что договорились. Мы начинаем новое лечение. Будет трудно, хён. Очень трудно. Но я буду держать тебя за руку каждую секунду. Обещаю. Чимин посмотрел на доктора Кана, затем на Чонгука. Его губы дрогнули в самой слабой, но самой искренней улыбке за долгое время. Он видел, что Чонгук больше не «умирает вместе с ним». В его глазах снова зажегся тот яростный, защищающий огонь, который когда-то покорил Чимина. — Если ты рядом… я справлюсь, — прошептал Чимин. — Я попробую еще раз. За окном наконец-то пробился первый луч солнца, разрезая серый туман. Это не было концом их страданий, но это было началом их долгого, мучительного, но всё же пути домой. Экспериментальная терапия началась через два дня. Это не было похоже на обычное лечение — это была настоящая война препарата против клеток Чимина. Капельницы работали по двенадцать часов в сутки, вливая в вены Чимина тяжелую, ядовитую надежду. Через неделю Чимин перестал узнавать себя в зеркале. Его лицо осунулось так сильно, что скулы стали острыми, как лезвия, а под глазами залегли несмываемые чернильные тени. Волосы, которыми он так гордился, начали оставаться на подушке — тонкими, безжизненными прядями. В одну из самых тяжелых ночей Чимина не переставая рвало. Его тело сотрясали судороги, а в перерывах он просто лежал, уткнувшись лицом в тазик, который держал Чонгук. — Всё, — прохрипел Чимин, откидываясь на подушки. Его кожа была липкой от холодного пота. — Я больше... не могу. Чонгук, скажи им, чтобы остановились. Пусть... пусть всё просто закончится. Чонгук молча взял влажное полотенце и начал бережно вытирать лицо хёна. Его руки не дрожали, хотя внутри всё кричало от ужаса. Он видел, как Чимин ломается. Видел, как его воля рассыпается в пыль под ударами боли. — Не остановлю, — тихо, но твердо ответил Чонгук. — Ты сказал, что справишься. И ты справишься. — Тебе легко говорить! — Чимин внезапно вспыхнул, в его глазах блеснул гнев, порожденный отчаянием. — Ты не чувствуешь, как твои внутренности горят! Ты не задыхаешься от собственного сердца! Ты просто сидишь и смотришь! Уходи! Видеть тебя не хочу! Эти слова были как удар под дых. Чонгук замер, сжимая полотенце в кулаке. Он знал, что это говорит боль, а не Чимин. Но от этого не было легче. Страдание Чонгука перешло в новую стадию — стадию молчаливого самопожертвования. Он не ушел. Вместо этого он подошел к кровати, поднял Чимина на руки, игнорируя его слабые попытки оттолкнуть, и сел вместе с ним, прижимая к своей груди. — Кричи на меня, — шептал Чонгук, покачивая его, как ребенка. — Бей меня. Ненавидь меня. Но я не уйду. Я буду твоими легкими, если ты не сможешь дышать. Я буду твоими ногами, если ты не сможешь стоять. Но я не позволю тебе сдаться за шаг до финиша. Чимин зарыдал. Это были горькие, надрывные рыдания сломленного человека. Он вцепился в футболку Чонгука, сминая ткань, и прятал лицо на его плече. — Мне так больно, Гук-и... Так страшно... — Я знаю, солнце. Я знаю. В дверях появился доктор Кан. Он принес новую порцию обезболивающего. Увидев эту сцену, он помедлил, а затем подошел к капельнице. — Показатели критические, — негромко сказал Кан, глядя на Чонгука. — Но кровь начала очищаться. Препарат работает. Еще два дня, Чонгук-ши. Вы должны продержать его еще два дня. Чонгук поднял на врача взгляд — пустой, лишенный эмоций, сосредоточенный только на человеке в его руках. — Мы продержимся. Следующие 48 часов превратились в один бесконечный кошмар. Чимин почти не приходил в сознание, проваливаясь в тяжелое забытье. Чонгук не выпускал его руки ни на минуту. Он перестал есть, только изредка прихлебывал воду, которую ему насильно подсовывал доктор Кан. Когда на третье утро Чимин открыл глаза, в палате было необычайно тихо. Солнце заливало комнату золотом. — Чонгук... — прошептал Чимин. Чонгук, спавший сидя, мгновенно поднял голову. — Хён? Как ты? Чимин прислушался к себе. Та тяжесть, та свинцовая плита, которая давила на грудь месяцами... она стала легче. Он сделал вдох — глубокий, полный, без того раздирающего кашля, который был его спутником так долго. — Я... я дышу, — Чимин широко открыл глаза, и в них впервые за долгое время блеснула не слеза боли, а искра жизни. — Чонгук, мне не больно дышать! Чонгук замер. Он смотрел на Чимина, боясь пошевелиться. А потом он просто закрыл лицо руками и заплакал — впервые за всё время терапии. Это были не те тихие слезы отчаяния, это был громкий, захлебывающийся плач человека, который только что вытащил свою душу из пасти смерти. Чимин потянулся к нему, обнимая за шею, прижимаясь своим исхудавшим телом к его крепким плечам. Они сидели так долго, пока в палату не вошел доктор Кан с результатами анализов в руках. Он не улыбался, но его глаза сияли. — Ремиссия, — коротко сказал он. — Чимин-ши, вы победили. ***** Период восстановления шел на удивление быстро. С каждым днем к Чимину возвращались краски: щеки розовели, взгляд становился яснее, а его знаменитый аппетит заставлял Чонгука проводить на кухне по несколько часов, готовя всё — от калорийных стейков до изысканных десертов. Но вместе с физической силой к Чимину вернулось и его природное очарование. И вот здесь для Чонгука началось новое испытание, порой более изматывающее, чем сама болезнь. Чимин сидел на физиопроцедурах в отдельном кабинете реабилитационного центра. Доктор Кан, который теперь курировал его восстановление, помогал ему делать упражнения для растяжки мышц. — Вот так, Чимин-ши, медленнее. Ваше тело должно вспомнить эластичность, но не через боль, — Кан придерживал Чимина за талию, помогая ему удерживать равновесие на одной ноге. Чонгук стоял в дверном проеме, сжимая в руках спортивную сумку. Его челюсть была так плотно сжата, что на скулах играли желваки. Он видел, как Чимин, смеясь, оперся рукой о плечо врача, когда его нога слегка дрогнула. — Ох, я совсем как новорожденный олененок! — весело воскликнул Чимин, глядя на доктора Кана своими сияющими глазами-полумесяцами. — Вы очаровательный олененок, — мягко ответил Кан, и Чонгук готов был поклясться, что врач намеренно задержал руку на бедре Чимина чуть дольше, чем того требовала страховка. — Мы закончили? — голос Чонгука прозвучал как раскат грома в маленькой комнате. Чимин обернулся, его лицо просияло: — Чонгук-и! Посмотри, я уже могу стоять на одной ноге целых десять секунд! Доктор Кан говорит, что с такой скоростью я вернусь в танцевальный зал уже через месяц. — Доктор Кан слишком много говорит, — пробормотал Чонгук, подходя к ним. Он бесцеремонно перехватил Чимина под руку, отстраняя его от врача. — На сегодня хватит. Тебе нельзя переутомляться. — Напротив, — Кан поправил очки, в его глазах блеснул знакомый азарт. — Чимину нужно больше общения и активности. Я как раз предлагал ему завтра пойти на небольшую выставку в центре. Там будет презентация моей знакомой художницы. Это отличная терапия светом и цветом. Чонгук почувствовал, как внутри него закипает раскаленная лава. — Завтра у нас по плану... — он лихорадочно соображал, — ...глубокая чистка увлажнителей воздуха. И лечебный сон. Весь день. Чимин надул губы, глядя на Чонгука: — Но Гук-и, я три месяца видел только потолок этой больницы! Я хочу увидеть что-то красивое. Доктор Кан так интересно рассказывает об искусстве... Чонгук почувствовал укол прямо в сердце. «Интересно рассказывает?» — Я тоже могу рассказывать интересно! — выпалил макнэ. — Я... я вчера смотрел документалку про миграцию китов. Хочешь, расскажу? Это очень... терапевтично. Чимин не выдержал и звонко рассмеялся, утыкаясь носом в плечо Чонгука. Доктор Кан лишь понимающе покачал head: — Ревность — плохое лекарство, Чонгук-ши. Но я настаиваю: Чимину нужна социализация. Вечером дома Чонгук был необычайно молчалив. Он старательно раскладывал витамины по ячейкам, гремя крышечками сильнее обычного. — Ты злишься? — Чимин подошел к нему со спины и обнял, прижавшись щекой к его лопаткам. От Чимина пахло персиковым кремом и домом. — Я не злюсь, — буркнул Чонгук, не оборачиваясь. — Просто не понимаю, почему ты так радуешься, когда этот... «доктор-импрессионист» крутится рядом. — Потому что он помог мне выжить, — тихо сказал Чимин. — Но, Чонгук... Чонгук наконец развернулся. Его взгляд был полным боли и собственничества. — Я знаю, что он помог. Но когда он трогает тебя... когда он делает тебе комплименты... я чувствую себя так, будто у меня крадут часть моей души. Я столько боролся за тебя не для того, чтобы какой-то парень в халате звал тебя на выставки. Чимин улыбнулся — той самой особенной, нежной улыбкой, которая предназначалась только одному человеку во всем мире. Он взял лицо Чонгука в свои ладони. — Глупый макнэ. Неужели ты не понимаешь? Все эти врачи, выставки, киты... это просто фон. Моё сердце бьется только потому, что ты держишь его в своих руках. Если хочешь, я никуда не пойду. Мы можем весь вечер смотреть твою документалку про китов. Главное — чтобы ты был рядом. Чонгук вздохнул, его гнев мгновенно испарился, сменяясь привычным обожанием. Он притянул Чимина к себе, усаживая его на кухонный стол и вставая между его коленей. — Мы пойдем на эту выставку, — нехотя признал Чонгук. — Но я надену самый дорогой костюм, буду стоять рядом с тобой и держать тебя за руку так крепко, чтобы этот Кан даже не думал подойти ближе чем на три метра. Чимин рассмеялся, обнимая его за шею. — Договорились, мой ревнивый охранник. ***** День выписки стал для Чонгука личным днем победы. Когда тяжелые стеклянные двери госпиталя закрылись за их спинами, он почувствовал, как с плеч окончательно свалился груз последних месяцев. Но вместе с облегчением пришло и яростное желание заявить на Чимина свои права — так, чтобы ни у кого, включая медперсонал и случайных прохожих, не осталось сомнений. У машины, припаркованной прямо у входа, стоял доктор Кан. Он пришел проводить своего «особенного» пациента. — Помните о режиме, Чимин-ши, — сказал врач, делая шаг вперед, чтобы пожать Чимину руку. — И... если вам станет скучно или захочется обсудить что-то, кроме «китов», мой номер у вас есть. Чонгук среагировал мгновенно. Вместо того чтобы позволить Чимину пожать руку врачу, он перехватил ладонь Чимина, сплетая их пальцы так крепко, что костяшки побелели. Свободной рукой он притянул Чимина к себе за талию, прижимая его исхудавшее, но уже живое тело к своему боку. — Нам не будет скучно, доктор, — голос Чонгука был глубоким и вибрирующим от скрытой угрозы. — У нас слишком много планов на двоих. На ближайшие лет пятьдесят. Чонгук наклонился и, глядя врачу прямо в глаза, медленно и демонстративно поцеловал Чимина в висок, а затем — в уголок губ. Это не был обычный нежный поцелуй; это была метка. — Садись в машину, солнце, — прошептал он, открывая перед Чимином дверь. Как только они переступили порог своей квартиры, Чонгук не дал Чимину даже снять куртку. Он прижал его к закрытой входной двери, блокируя своим телом любой путь к отступлению. В квартире пахло только ими, и это сводило Чонгука с ума. — Гук-и? — Чимин удивленно выдохнул, глядя на потемневшие глаза младшего. — Ты чего? — Мой, — выдохнул Чонгук, утыкаясь носом в шею Чимина и оставляя там глубокий, горячий след. — Ты даже не представляешь, как сильно я хотел сделать это там, при этом враче. Чонгук начал покрывать лицо Чимина быстрыми, собственническими поцелуями: лоб, веки, кончик носа, подбородок. Его руки блуждали по спине Чимина, сминая ткань свитера, словно он пытался убедиться, что под ней действительно живое, теплое тело, которое больше не принадлежит больничным койкам и капельницам. — Чонгук-и, я никуда не денусь, — Чимин рассмеялся, обхватывая шею Чонгука руками и зарываясь пальцами в его густые волосы. — Я же обещал. — Я хочу, чтобы на тебе не осталось ни одного места, которого бы я не коснулся, — пробормотал Чонгук, подхватывая Чимина под бедра и заставляя его обхватить свою талию ногами. — Чтобы каждый раз, когда ты смотрел в зеркало, ты видел только меня. Он пронес Чимина через всю квартиру в спальню. Там уже не было медицинских приборов — только их огромная кровать, заваленная мягкими подушками. Чонгук осторожно опустил его на простыни и навис сверху, удерживая вес на локтях. — Весь этот мир... — Чонгук нежно убрал челку с глаз Чимина. — Врачи, фанаты, сцена... это всё подождет. Сейчас есть только ты и я. И я собираюсь напоминать тебе каждую секунду, кому ты принадлежишь. Чимин потянул его за воротник на себя, сокращая последние миллиметры между их губами. — Я принадлежу тебе, Чон Чонгук. С первого вдоха и до последнего. Показывай... я весь твой. В этот вечер в их доме не было места боли или страху. Только тихая музыка, тепло двух тел и абсолютная, осязаемая уверенность Чонгука в том, что его Чимин — его жизнь, его страдание и его исцеление — наконец-то вернулся домой. Навсегда. ***** Дом наконец-то перестал быть местом ожидания и превратился в тихую гавань. В воздухе больше не пахло антисептиками — только свежезаваренным кофе, уютным парфюмом Чонгука и тем самым ароматом свободы, который бывает только тогда, когда всё самое страшное осталось позади. Вечер абсолютной нежности Чонгук обустроил гостиную так, чтобы Чимину не хотелось её покидать. Повсюду были разбросаны мягкие подушки, пушистые пледы, а на столике всегда стояли свежие фрукты. Чимин сидел на диване, поджав под себя ноги. Он лениво листал ленту в телефоне, но его мысли были далеко. Он чувствовал на себе взгляд Чонгука — тот сидел на полу рядом, прислонившись спиной к коленям Чимина, и перебирал его пальцы, словно драгоценные четки. — О чем ты думаешь? — прошептал Чимин, запуская свободную руку в густые, отросшие волосы Чонгука. — О том, что я хочу выкинуть твой телефон в окно, — Чонгук развернулся и положил подбородок на колени Чимина, глядя на него снизу вверх своими огромными, полными обожания глазами. — Ты уже целых пять минут не смотрел на меня. Чимин тихо рассмеялся — теперь его смех был чистым, без тени хрипоты. — Я смотрел новости, ревнивый ты мальчишка. Нам скоро нужно будет вернуться к работе, ты же знаешь. Чонгук нахмурился и, потянувшись вверх, мягко забрал телефон из рук Чимина, откладывая его подальше на стол. — Работа подождет. Мир подождет. Сейчас я хочу просто знать, что ты здесь. Что ты теплый. Что ты улыбаешься мне, а не экрану. Он поднялся и сел на диван, притягивая Чимина к себе на колени. Чимин уютно устроился в его объятиях, чувствуя, как сильное сердце Чонгука бьется ровно и уверенно прямо под его ухом. — Помнишь, как в больнице ты обещал, что зацелуешь каждый сантиметр моей кожи? — лукаво напомнил Чимин, обводя пальцем татуировки на руке Чонгука. — Я никогда не нарушаю обещаний, — голос Чонгука стал ниже. Он начал с ладоней. Медленно, благоговейно он целовал каждый пальчик, каждую линию на руке Чимина, словно запечатывая там вечное здоровье. Затем его губы переместились на запястье, туда, где раньше были следы от капельниц, а теперь осталась только нежная кожа. Он целовал эти места особенно долго, стирая своим теплом память о боли. — Чонгук-и... — выдохнул Чимин, закрывая глаза и откидывая голову на плечо младшего. — Тише, — прошептал Чонгук, перемещаясь к его шее. — Я просто возвращаю себе то, что принадлежит мне. Он целовал его ключицы, скулы, кончик носа, пока Чимин не начал тихо мурлыкать от удовольствия, как согретый солнцем кот. В этих ласках не было спешки — только бесконечная, тягучая, как мед, любовь и облегчение. — Знаешь, — Чимин приоткрыл глаза и посмотрел на Чонгука с такой нежностью, что у того перехватило дыхание. — Я только сейчас понял, что по-настоящему выздоровел. Не когда анализы стали хорошими, а когда увидел, что ты перестал бояться за меня каждую секунду. Чонгук замер, а затем крепко зажмурился, прижимаясь лбом к плечу Чимина. — Я всегда буду немного бояться, хён. Потому что ты — это и есть моя жизнь. Но теперь... теперь я просто счастлив. Они провели этот вечер в своей маленькой вселенной, где не было врачей, камер и чужих взглядов. Только два человека, которые прошли через ад, чтобы снова научиться просто дышать друг другом. Чонгук наконец-то расслабился, чувствуя, как Чимин засыпает в его руках — спокойный, защищенный и бесконечно любимый.