Слышать и греть

      И столько людей, а ты ищешь кого-то,

      Кто будет сквозь них тебя слышать и греть.

      

      Нежность на бумаге — «Твоё одиночество»

                    Сюань просыпается в чужой кровати.              Просыпается и смотрит в высокий белый потолок. Чужой, конечно, у нее такого не было никогда. У нее трещины в штукатурке, обои отклеиваются и с окон дует, а тут бледно-серые стены, явно дизайнерский минимализм, тяжелые портьеры, свет почти не пропускающие, и двуспальная, широкая кровать куда более удобная, чем ее диван, едва втиснутый между кухней и шкафом на съемной квартире.              Одеяло — теплое, тяжелое. Вылезать вечно мерзнущей Сюань из него не хочется вовсе, и она к окну идет, завернувшись по самый нос.              Надо же понять, куда ее занесло.              Адрес ей вчера называли. Только она его забыла тут же — был серьезный отвлекающий фактор. Сюань давно никто так не целовал.              Да и не целовал вообще. Тоже давно, надо сказать.       А за окном небоскребы. Такие же, видимо, как этот. Как те, что в центре города стоят — и с окраин хорошо видны. Высоченные, стеклянные, теряющиеся верхушками в густых облаках. Выглядящие так дорого, что на квартиру здесь Сюань и за всю жизнь, наверное, не заработать в ее районном полицейском участке.              Отсюда они еще выше. Река внизу слишком узкой кажется и люди больше похожи на муравьев, копошащихся у дверей. На работу торопятся, наверное.              Ей тоже стоит, так-то. В метро бы протолкнуться… И вещи свои по комнате собрать.              — Уйдешь, даже не попрощавшись? — лениво с кровати доносится, и высовываются из-под вороха подушек две тонкие руки, а после, потянувшись с довольным стоном, их хозяйка. — Да еще и в моем одеяле? Это как-то невежливо.              Сюань засматривается: есть на что. Аккуратные черты лица, густые, спадающие на правый глаз волосы — там вчера вечером была повязка, — черные смеющиеся глаза. И полное отсутствие смущения, когда на нее — на сползшее с небольшой, но так приятно ложившейся ночью в ладонь, груди одеяло, на мягкое, стройное тело с парой царапин на плечах, у Сюань самой таких, наверное, полно, — пялятся.              Хуа Чэн, вспоминает Сюань. Ее зовут Хуа Чэн.              Как, черт возьми, она оказалась в одной постели с ней? Богатой, успешной, владелицей «Призрачного города» — одного из лучших развлекательных кварталов… и крайне удобной кровати с панорамным видом на центр Шанхая?              Они знакомы — заочно. Сюань по службе регулярно в подобных местах оказывается, но чтоб вот так дело кончилось — первый раз…              А. Точно. Черт бы побрал Цинсюань с ее идеями. Развеяться собиралась она, но, на возражения наплевав, потащила с собой Сюань: «Ты ж из полиции, сходи в казино со мной, тогда точно ничего не случится!..»              Да, конечно. Для Цинсюань, может, и ничего. Она вообще любит шататься по таким местам. Шанхай — центр всей китайской ночной жизни, как для нее специально. И попробуй отпусти одну!..              Но не она вчера полвечера облизывала глазами красавицу-хозяйку, в толпе понадеявшись затеряться, не к ней вчера подошли поинтересоваться, нет ли у них проблем, раскусив полицейского в гражданском с полувзгляда, не с ней полвечера неприкрыто флиртовали после, проигнорировав все колючие «я не знакомлюсь» и закончив решающим «Поехали ко мне?».              Сюань не стала отказываться — ни от нее, таким не отказывают, ни от предложения. Тем более, когда это — приятно проведенная вместе ночь.              И не она проснулась после секса в кровати с полузнакомой девушкой — очень красивой полузнакомой девушкой — да еще и не успела уйти раньше. Ну просто блеск.              Сюань ведь не наивная, знает, когда ей что-то светит. Это — явно не тот вариант. Переспали — на этом, простите, все. О ней наверняка забудут уже к вечеру, птица не ее полета явно. Не с ее зарплатой следователя рассчитывать на что-то. Не с такой, как Хуа Чэн.              Так оно, может, и к лучшему. Отношения, романтика не заканчиваются хорошо. Сюань проверяла, больше не хочет.              Думать об этом все равно неприятно.              — Я на работу опаздываю, — выдает наконец. Это даже не отмазка, ей правда надо, начальство не потерпит опозданий, а лишиться квартальной премии очень не хочется, ей еще за аренду платить. Но и посвящать в такие подробности она всех подряд не собирается. — Одеяло я верну.              Хуа Чэн смотрит на нее с интересом. И не пытается отвернуться, стоит Сюань забрать с торшера у кровати свой лифчик, натянув его прямо так, с одеялом на плечах.              — Если хочешь, тебя отвезет мой водитель, — предлагает.              Сюань на это справедливо настораживается — у нее на работе и не так обводили, спасибо большое. Да и с утренними пробками на метро шансов успеть больше.              — Я лучше на метро, — подбирает с пола свои джинсы. Рядом — темно-алая рубашка, и Сюань тут же вспоминает, как ночью почти вытряхивала из нее Хуа Чэн.              Благо, не видно за волосами лица. Пусть краснеть она не умеет, менее неловким утро от этого не становится.              — Ну, как знаешь, — не слишком довольно как будто. Или Сюань просто кажется. Но и разбираться ей некогда, ей всего через час на другом конце города надо быть, а потому и собирается, затягивает волосы в высокий хвост, как может, быстро. Следующий вопрос ее уже в дверях догоняет: — Понравилось же, м-м?              Над ним долго думать не приходится.              — Да, — и уходит, не дожидаясь ответа.              Чтобы потом, на улицу выйти в промозглое зимнее утро, повыше натянуть воротник черного пушистого свитера, от ветра спрятавшись, понять: правда. И тут же пожелать провалиться сквозь землю — этого только Сюань сейчас не хватало.              Ей с Хуа Чэн правда понравилось.              Обидно, что вряд ли повторится еще хоть раз.                            На сообщение через пару дней на телефон пришедшее Сюань пялится, как на ядовитую гадюку, не меньше. Давится своим утренним кофе, когда понимает, от кого.              «Повторим?» — с неизвестного номера.              Она ведь с того раза, как могла, игнорировала, все упоминания, от Цинсюань отмахивалась с её вопросами. Не было там, кроме секса, ничего и быть не может. Как и продолжения.              Или что?..              «Откуда у тебя мой номер?» — печатает в ответ. Пусть и догадывается, где найти смогла. И убеждается лишний раз: если Хуа Чэн что-то надо, она добьется своего.              Как не отставала от Сюань в казино, пока не согласилась.              Это вот Сюань-то ей сдалась? Неужели и правда хорошо было аж настолько или что? Никого получше не нашла, чтоб писать ей, побитой жизнью следачке со стаканом дешевого кофе из ближайшей кофейни, в который так и тянет подлить виски из заначки в сейфе? Которую видела один раз?              «Твоя милая подружка дала», — а, разумеется.              Цинсюань она звонит сразу же.              — И какого черта ты раздаешь мой номер кому попало? — раздраженно.              — Вы так быстро ушли, что я подумала, ты заинтересовалась, — смеется Цинсюань над шипением. — Тем более Хуа Чэн мне показалась хорошей. Грубоватой, конечно, резкой. Но хорошей. Прям как ты.              Сюань давится кофе во второй раз и злобно зыркает на настороженно разглядывающего ее бариста. Да они сговорились, что ли?              — И не смей отказываться, тебя и так с работы не вытащить, — вставить успевает, перед тем как Сюань вызов сбрасывает. — Может, хоть она тебя расшевелит?..              Хотя, конечно, кому как не Цинсюань знать, какой Сюань может быть, когда не рычит на окружающих.              Про то, что раньше ее всюду таскала Цинсюань, она не упоминает. До того, как Сюань посадила ее брата — за контрабанду наркоты. А потом ещё и связи с Триадой вскрыли, так что у нее особая своя мотивация была: в этих мафиозных разборках перестреляли семью. Родители, сестра — там никто не выжил.              А Сюань осталась. И Цинсюань.              Она вообще хорошая. Уютная, мягкая — и трещит без умолку. Ее терпит каким-то чудом.       Они с ней встречались, долго достаточно, когда свалились на Сюань по очереди новости о перестрелке и сложное дело следом. Сложное, потому что контрабанда — всегда сложно, но ей тогда только на руку было, спряталась в работе от горя подальше. Цинсюань почти игнорировала, а когда дело закрыла — и братца ее, мудака этого, расстаться предложила.              Не встречаются со следаками, проревев на плече час, после того как те закрывают родственников единственных, только и смогли уговорить, чтоб не все счета арестовывали и отсрочку дали от приговора.              Потому друзьями и остались — больше никого у обеих.              А теперь кто-то усиленно ей личную жизнь устроить пытается. Чтоб не общалась только с коллегами и то на работе. Вот просил кто-то?!              «Ну так что?» — нетерпеливо звенит уведомлением телефон. — «Сегодня вечером, что скажешь?»              «Не смей отказываться!» — прилетает следом от Цинсюань.              Да чтоб вас!..              «У меня смена до девяти», — отвечает она Хуа Чэн.              В конце концов, от ещё одного раза не будет ничего, наверное. Сюань жадная и эгоистичная, такую удачу отпускать не собирается, когда она сама в руки идёт. Ей тоже хочется, и, думает Сюань, лица у коллег будут забавные — согласиться стоит только ради этого. Раз уж с работы в этот раз её заберут: на требовательное: «Адрес?» — она вписывает свой участок.              Когда ровно в девять перед ней появляется красный спорткар, лицо вытягивается у Сюань.              — Попроще не было ничего?! — шипит она, заскакивая побыстрее на заднее сидение.              — Не размениваюсь на мелочи, — а Хуа Чэн весело. Её ждет, тут же за поцелуем тянется, мажет красной помадой по губам.              У нее вообще все красное — машина, помада, камни в звенящих сережках-цепочках. Ей красный цвет идет, как никогда не шел Сюань, — что-то про богатство, успех, страсть, кому как не Хуа Чэн его носить?.. И даже в своём строгом деловом костюме все равно рядом с Сюань, вечно в чёрном, закрытой по горло, выглядит ярким, живым пятном.              След от помады на щеке остаётся — она видит себя в отражении в окне, — и смотрится он неожиданно уместно.              Хуа Чэн разглядывает ее с чем-то голодным и жадным, так же, наверное, думает, просит водителя поднять шторку и лезет мимо распахнутой куртки руками под чужой свитер. Ладони у нее оказываются удивительно теплыми.                            Следующим утром Сюань натыкается на собаку.              На звук открывшейся двери в спальню из коридора показывается морда, гулко гавкает и с важным видом подходит обнюхать нового человека, навернув вокруг пару кругов. Когда решает, что запах устраивает, начинает облизывать ей пальцы.              — Не знала, что у тебя есть доберман, — да еще и такой общительный. У нее на работе есть парочка служебных, но к Сюань они не подходят. И она к ним — тоже, незачем.              — Инь Юй ночью Эмина привез, — сообщает ей Хуа Чэн, в дверях появляясь. — Мне надо было пару ночей остаться в казино, кассу проверить, бар, так что я попросила за ним присмотреть, чтоб он тут не сидел один.              — Эмин? — переспрашивает Сюань, и пес, услышав свое имя, радостно подставляет голову под ее ладонь и почесывание между ушами-стоечками.              — А ты ему понравилась, — или от нее его хозяйкой пахнет, она как раз ночью Сюань будто заклеймить пыталась, столько укусов на шее оставила, только и радует, что воротник высокий, а ночь, как в прошлый раз, того стоит. Но чесать ластящегося ей под руку Эмина ничуть не хуже, и до двери они с Хуа Чэн ее провожают вместе. — И мне тоже, так что следующего раза мы будем ждать.              Если он, конечно, еще будет, этот следующий раз, думает про себя Сюань и на прозрачный намек не отвечает.              На сообщение, потом пришедшее, — да.              Хуа Чэн скидывает ей фотку Эмина с грустными глазами и подписывает, что, кажется, это он ее ждет. И не только он, очевидно. Логику ее Сюань понимать все еще отказывается.              Ладно. Ладно, хорошо. Тем более, хороший регулярный секс полезен для здоровья. Особенно, пока ничего, кроме него не было.              Поэтому они встречаются снова. И снова. И снова.              И к середине зимы Сюань ловит себя на мысли, что начинает к их встречам привыкать.              Конечно, они становятся частыми и регулярными: раз в три-четыре дня приходит сообщение, иногда с собачей мордой в дополнение, с вопросом откуда и когда ее забрать. Сюань отвечает — только если не на дежурстве или на задержании — и к указанному времени ее уже ждет красная Феррари. К полному восторгу ее коллег и бариста из любимой кофейни — но на них почему-то даже не хочется шипеть, как раньше.              Цинсюань говорит, что она теперь огрызается на людей чуть меньше. Да и настроение у нее в целом улучшается.              От вопросов о том, что у них, Сюань все равно предпочитает отмахиваться.              Она сама не очень-то понимает, что. Но точно знает, что ее все устраивает. Ох, ладно, ей нравится. Хуа Чэн, судя по всему, тоже.              Сюань за это время узнает о ней довольно много. Она любит деньги, красный цвет и серебряные украшения, особенно звенящие цепочки, любит хороший секс и своего пса, хоть и часто на него ругается, когда тот почти сбивает ее с ног на пороге — и Сюань очень, очень удивляется, когда в одно утро ее, не поднимаясь с постели, просят:              — Выгуляй Эмина, — и, подумав, добавляет: — Пожалуйста.              Она честно в шоке: у нее на работе служебных собак коллеги и тех другим не доверяют, а тут свою собственную. Эмин, впрочем, не против и перед прогулкой встает на Сюань лапами и вылизывает ей ухо и шею — до чего дотягивается.              Чем-то они с Хуа Чэн похожи, если так подумать.              А когда после Сюань насыпает ему корма, то и вовсе начинает ее любить всей собачей душой.              У Хуа Чэн со своей едой оказываются примерно такие же отношения: на дорогущей кухне, на которую Сюань остается только молча облизываться, почти пустой холодильник, а использовался только стол, да и то не по назначению. Хотя на это она жаловаться, пожалуй, не станет.              Зато, когда Сюань случайно проговаривается, что из-за дежурства забывает поесть целый день, то Хуа Чэн ей карточку в руки почти всовывает:              — Закажи нам тогда что-нибудь на свой вкус, а я в душ, — и, выглянув из-за двери, договаривает с ухмылкой: — Присоединяйся, как закажешь.              Запеченные роллы из доставки у них, конечно же, остывают. Сюань они и так устраивают, но сделать как-нибудь самой она все же обещает, ведь готовить умеет и любит, но времени не хватает почти никогда. С комментарием, что у нее получится лучше, а уж на такой кухне — тем более.              Она их потом делает — и с дивана за ее готовкой следят две пары одинаково восхищенных и голодных глаз. Но кусочки рыбы из-под ножа достаются только Эмину, к великому возмущению Хуа Чэн. Она потом требует отработать эту страшную обиду несколько иначе, и роллы там тоже фигурируют.              Практику эту они потом повторяют, особенно, когда решают устроить себе марафон, и Сюань остается у нее в свои редкие выходные. Тогда же долго спорят о том, какой фильм включить на фон: и если сопливые драмы и скучные комедии они отметают сразу, то выбирать между ужасами и катастрофами приходится долго.              Сюань ухмыляется самодовольно, когда включает подборку лучших фильмов-катастроф десятилетия.              Хуа Чэн вообще на удивление много ей позволяет: выбирать фильмы, использовать ее кухню и кредитку, когда они обе с работы и голодные, носить не подошедшие сережки…              Последние вообще становится неожиданностью — очередной. Хуа Чэн в одно утро протягивает ей их и говорит:              — Я заказывала себе, но мне размер швензы не подошел. Попробуй, вдруг тебе пойдут.              Сережки ей действительно подходят. Небольшие, серебряные, с мелким камнями и английским замком — такой может давить, но на Сюань вдруг садится, как влитой. Хуа Чэн отчего-то выглядит куда более довольной.              Следующим появляется букет тюльпанов. Черных — кто-то и тут проявляет оригинальность.              — Просто захотелось, — отмахивается от вопроса Хуа Чэн. — Увидела в витрине, напомнили этот твой тотал-блэк стиль.              Букет Сюань увозит утром на работу.              И это незаметно это превращается в традицию: она просыпается в кровати Хуа Чэн, которая спит еще на соседней подушке, тихо одевается, варит себе кофе, проходя мимо, насыпает в миску корм Эмину, выгуливает его и вместе с букетом едет на работу обновлять предыдущий.              Возвращаться от нее к себе домой с каждым разом становится все труднее.              Сюань просто в какой-то момент с отвратительной ясностью понимает, что домой не хочет.              Не в свою маленькую холодную квартирку с облезшей штукатуркой, продуваемым окном и диваном, на котором просто невозможно лечь удобно. Не в привычную ругань соседей сверху и гул машин за стенкой. И не туда, где совершенно никто не будет уютно сопеть по утрам под боком — и никакая собачья голова не будет укладываться ей на колени, выпрашивая кусочки со стола.              От одной мысли, что туда придется вернуться, начинает тошнить.              На коллегу, притащившего ей толстую папку с новым делом, она почти рычит. Но в работу закапывается по уши — так привычнее. Лучше уж очередные портовые драки или наркопритон, стихийно появившийся в заброшенной стройке, чем в собственных раздражающих чувствах разбираться.              К концу смены она ожидаемо напоминает себе же выжатый до последней капли лимон. Настолько, что не сразу замечает ждущую ее знакомую Феррари — Сюань даже забыла, что они договаривались и на сегодня.              Можно было бы, конечно, плюнуть и не ехать никуда — она не обязана. Но все равно как-то неудобно, и ее ждут, и человека уже за ней отправили специально, так еще и не в первый раз… Ему за это зарплату платят, но тем не менее.              Инь Юй вежливо открывает ей дверь. С ним она успела познакомиться — Хуа Чэн не всегда приезжает вместе — и на начальство он ей часто жалуется. Шутливо скорее, чем действительно возмущенно, потому и говорить с ним весело: у него целая куча историй.              Но сейчас у Сюань для них совершенно не то настроение, и Инь Юй понятливо поднимает шторку, давая ей возможность подремать в относительной тишине.              Как выясняется, для секса тоже. Хуа Чэн замечает не сразу, ведь вытаскивать Сюань из ее закрытых шмоток ей нравится самой, иногда отвлекаясь на то, чтобы прикусить тонкую кожу под челюстью или ключицей или пересчитать пальцами все проступающие ребра. Но, когда, навалившись на нее сверху в кровати, тянется дразниться к тазовым косточкам и Сюань ее от себя отталкивает, спрашивает мгновенно:              — Что такое? — тем же тоном, как в первые разы, когда привыкали они друг к другу, спрашивали постоянно, кому и где хорошо. — Я делаю что-то не то?..              Да, не то. Настроение у нее совсем не то. И Сюань совершенно не хочется лежать бревном, когда отозваться на все уже точно выверенные изученные действия куда приятнее, а притянуть Хуа Чэн поближе, намекая, что можно и продолжить, — тем более. Но сейчас на них просто не хватает энергии.              — Устала, — выдает Сюань под взволнованным взглядом. — Сильно. Прости.              Хуа Чэн скатывается с нее на кровать тут же. И ругается:              — Так ты бы хоть написала. Или сказала сразу, зачем издеваться над собой?.. И нечего извиняться, все люди, со всеми бывает. — Когда не дожидается ответа, все-таки решается спросить: — Расскажешь, что случилось?              Сюань молчит — вот что тут рассказывать? И вообще, она здесь не за этим, а за чем, так от нее толку мало. Ну, сейчас, по крайней мере. Но натыкается боковым зрением на ничуть не менее заинтересованную в ответе Хуа Чэн и вдруг вываливает все: и про дело сложное, и про вечные неудобные вопросы, и даже про то, как домой не хочется.              На последнее Хуа Чэн как-то слишком понятливо хмыкает.              — Не смотри так, я раньше и не в таких местах жила. — На незаданный вопрос сама же и отвечает: — Уличное детство как-то не слишком способствует хорошей жизни.              Сюань от удивления давится воздухом, что даже собственная усталость отходит на второй план. Это вот она-то, воплощение роскоши и богатства — и улица?! Да быть такого не может!..              — Может, — убеждает ее Хуа Чэн. — Мне просто повезло нарваться на работу в одном баре, а там как-то разобралась в управлении, помогала начальству… Дослужилась так до управляющего, деньги приличные стала получать, выкупила со временем и бар, и казино, и еще пару заведений из того же разряда… Так и появился «Призрачный город». — и, посмотрев на ее неубежденный вид, вдруг показывает на свой правый глаз, обычно скрытый под повязкой или волосами. — В детстве в уличной драке выбили — и дразнили потом. Мне было шесть.              Договаривает, улыбается криво и от Сюань отворачивается. Закрывается.              Она думает оправдаться, да и правда считала, что это просто прихоть или элемент образа, но давится острым, колючим сочувствием к маленькой девочке, так рано встретившейся с человеческой жестокостью. Сюань вот с ней тоже регулярно встречается. Но у нее долг, обязанности и свое собственное желание посадить тех мудаков, которые отстреливают гражданских в порту, чтоб не мешали контрабанду возить — успешно выполненное, прошлых отношений ей стоившее.              А Хуа Чэн прямо сейчас очень хочется обнять. И ту ее, младшую версию, спрятать и защитить. От всех.              Этого Сюань, конечно, сделать не может. Зато может кое-что еще, откровенность за откровенность. И, приподняв колено, тыкает пальцем в большую, во всю длину бедра, татуировку рыбьего скелета с летящими плавниками. Хуа Чэн она вот очень нравится — никогда ее вниманием не обходит.              — Здесь был шрам, большой, сантиметров двадцать, неудачная поножовщина, глубокая рана, чуть-чуть не задета артерия — и вот результат. Когда швы сняли, остался след, очень на скелет похожий. Я и набила его поверх. — У нее так-то и других шрамов поменьше полно, но перекрывать их все больно дорого. Да и не такие они и большие… — Так он стал украшением, а не только напоминанием, что не добили. Тебе твоя повязка тоже идет. Красиво. Эстетично. Мне нравится.              «Тебя тоже в той драке не добили, вот что это значит», она не договаривает, Хуа Чэн и так на нее таращится, как на восьмое чудо света. О, черт, неужели ей этого и правда раньше никто не говорил?              Ладно, теперь будут. Регулярно. Она проследит.              — Спасибо, — говорит негромко. И перекидывает через Сюань руку, свободно и некрепко, что легко можно вывернуться, если непривычно слишком. Но рука теплая, а Хуа Чэн сама почти горячая — во всех смыслах, — и Сюань пригревается у нее под боком.              — Обращайся, — и засыпает прямо так.              А после замечает: касаться друг друга стали чаще — случайно, специально, регулярно. То рукой волосы пригладят выбившиеся, то, мимо пройдя, в щеку губами ткнутся, то снова в обнимку уснут.              Хуа Чэн вообще оказывается очень тактильной и дурачиться любит. Особенно обнять со спины и отвлекать Сюань от плиты, с рук ей скармливая свежие, только остывшие ягоды в карамели. Попытки увернуться с хохотом игнорирует.              Сюань возмущается, но скусывает со шпажки половинку клубники. И делает вид, что это не она урчит, как большой и черный кот. Сравнение это, конечно, не ее.              Говорят тоже чаще. Обо всем: о работе, доставших коллегах, готовке и Эмине, выпрашивающем лакомства, узнают, что на многие вещи смотрят одинаково. И на подчиненных ругаются с той же периодичностью.              А еще Хуа Чэн в шутку зовет ее рыбкой и всеми производными, а когда в ответ от Сюань получает неожиданно ласковое А-Чэн, улыбается ярко-ярко. И только лучше от того, что она становится тому причиной.              Улыбка у А-Чэн очень красивая.                            Подарки тоже стали появляться чаще и уже даже без попыток прикрыть, просто честно: «Это тебе!» — и все.              Сюань последовательно обзаводится парочкой удобных для носки кулонов под сережки, набором острейших кухонных ножей, пополнением коллекции букетов в кабинете и — вдруг — телефоном новейшей модели, когда роняет свой старый на очередном задержании, поскользнувшись на зимней грязи, прямиком в Хуанпу.              Коробочку с ним приносит курьер, чуть позже того, как она наконец добирается до своего ноутбука и может ответить на все уже прилетевшие «Чего не отвечаешь?» — А-Чэн вполне справедливо интересуется, ведь обычно Сюань ее может хоть предупредить, а не уходить в радиомолчание на целый день.              А на объяснение ситуации выдает это.              На резонный вопрос в сообщении отвечает коротко: «Ну старый же явно ремонту не подлежит».              А Сюань и думать не знает, что. Нет, ей приятно, когда дарят цветы там, конфеты, мелочь всякую… Но телефон, который больше, чем три ее зарплаты стоит? Это что вообще? Это как?.. Она же никогда за него не расплатится!..              Чувство какое-то мерзкое. Как от намека, что вот, она-то его себе явно не в этой жизни позволить сможет — потому что это так и есть. Ее этим что, купить, что ли хотят?.. Как, простите, кого? Содержанку, которой только и дают денег, чтоб ни к кому другому не ушла?              Это так-то о ней думают?!              Бесится Сюань мгновенно — и идет за ответами. К Цинсюань, она куда лучше разбирается… во всем этом.              А-Чэн видеть не хочет. Не сейчас точно.              На пороге ее встречает незнакомый парень и запах дыма. Цинсюань появляется следом, целует его в щеку и обалдевшей Сюань представляет его, как своего нового парня. А еще извиняется, что дымом пахнет, — он ей умудрился духовку спалить — и идет наливать им чай. Сюань — кофе, помнит же, что ей нравится больше.              Ладно, об этом она подумает потом.              — Мы познакомились в том же казино, что и ты со своей А-Чэн, — Сюань хочется зашипеть, что она не ее и вообще на Хуа Чэн она никаких прав не имеет, а теперь и вовсе не… Но сначала надо только от шока отойти: как она могла не заметить, что за Цинсюань увивался кто-то левый?! — Но ты так была увлечена, что и не заметила, что я отошла за коктейлями. А Се Лянь в баре рядом со своими друзьями был, спорил еще про важность сбора мусора для экологии… Там и встретились. А у тебя что? Случилось что-то? Вы поссорились? А ну рассказывай!..              У нее так всегда, болтает-болтает, а потом с вопросами накидывается — и тоже не заткнешь. Но Сюань сюда за ними пришла и вытаскивает на всеобщее обозрение новый телефон. И все свои домыслы в придачу.              — Ты понимаешь, это выглядит как… плата. За работу, сама понимаешь, какую!.. — шипит, гоняет по чашке остатки кофе и разве что ядом не плюется. Да, не было ведь ничего у них по сути, кроме секса и скольких-то разговоров, да, никак это иначе не назвать. А неприятно все равно! — Кто дарит такие дорогие подарки людям, с которыми просто спят, ты мне скажи?!              Что Сюань сама по этому поводу думает — другой вопрос.              Цинсюань — разумеется — начинает с ней спорить. Она почти никогда с ее мнением не соглашается, когда они про Хуа Чэн говорят.              — Слушай, ты может, все не так поняла. А теперь сама же себя накручиваешь.              И тут в их разговор встревает Се Лянь, до того изображавший статую Будды:              — А ты не думала, что она тебя просто любит? — с каменным спокойствием. — И что дарит тебе это все, потому что хочет порадовать и может себе это позволить?              Сюань от такой постановки вопроса натурально коротит. Кофе она допивает залпом, просто чтоб хоть на время лицо спрятать — на нем-то явно все степени удивления видны. Это вот ее-то любят? Не хотят, не просто заводят интрижку на пару месяцев, чтоб потом разбежаться, не что-то еще — любят?!              Да ну нет. Быть такого не может.              — А ты сама у нее спроси, — советует Се Лянь. — Вдруг я не так уж и неправ.              — А еще ты ее тоже любишь, — добивает Цинсюань и забирает у нее пустую чашку. — Иначе бы не сидела здесь, а сразу бы ушла, я ж тебя знаю.              Провожают они ее, все еще обалдевшую от таких предположений, вдвоем. Они даже удивительно хорошо вместе смотрятся: оба низкие, с волосами, скорее русыми, и с одинаковой любовью к светлой одежде, которую Сюань не разделяла никогда, и к спорам.              Но сейчас ей не до них, сейчас ей надо подумать. Переварить всю информацию полученную. В одиночестве. И тишине.              Потому и отрубает звук уведомлений, даже по работе, подождут. Им там есть, чем заняться, не зря же она бегала по набережной за очередным контрабандистом, а опросы провести они и без следователя смогут… И неважно, если за этими идиотами половину потом переделывать придется.              Съемная квартира встречает темнотой. Неуютной, холодной, а главное — где-то глубоко неправильной. Чужие высокие белые потолки и светло-серые стены Сюань кажутся куда роднее, каким этому месту никогда не стать.       Удивительно, как она так смогла привязаться — к квартире в том числе. И к Эмину, так радостно ее встречающему каждый раз, и к его хозяйке. Как бы не отговаривала себя, не убеждала, что не кончается любовь ничем хорошим, что, если кому и везет, так не ей точно, — и привязалась.              Вот угораздило же, на свою голову!..              Цинсюань ведь права: не хотела бы продолжения, не ответила бы и на то первое сообщение. И на все последующие. А то и просто послала бы, не Сюань за словом в карман лезть.              Но не послала. Ответила. Захотела ещё. Привыкла. А может и правда полюбила, черт его знает. Не заметила, когда это случилось. Думает только: иначе быть не могло. И, налив себе гадкого растворимого кофе, забирается на подоконник с ногами. Вид-то красивый, пусть едва видно в низких облаках светящиеся в центре высотки.              Может, в одной из них её ждут? Или и вовсе любят?              А любят ли?              Поверить сложно. Это ж кем быть надо, чтоб в себя влюбить демонически привлекательную красавицу А-Чэн? Ангелом, наверное, не меньше. А Сюань о себе не настолько хорошего мнения.              Да и мало ли у А-Чэн вариантов, кроме неё? Кого угодно только пальцем поманит, сами перед ней штабелями лягут, Сюань на себе эту магию проверяла — работает безотказно.              Теперь почти наверняка проверит кто-то другой: после того, что она выдала, вряд ли с ней дальше захотят дело иметь, раз на подарки — просто подарки, без контекста, без требований, без чего-то еще — надумали черт знает что.              Особенно, если там правда от простого желания помочь.              Наверняка где-то среди всех непрочитанных висит что-то вроде «Больше можешь не писать». И видеть это очень-очень не хочется. Сюань потому не включает звук.              Не хочется думать, что скоро все закончится и она снова из своей квартиры только и будет, что на работу выходить, пусть и видеть уже не может эту облетающую штукатурку. Будет так же иногда встречаться с Цинсюань — сейчас, очевидно, реже, у нее же отношения новые, ей не до Сюань — и так же запивать чувство одиночество кофе с капелькой долитого из заначки в сейфе виски.              С ним Сюань знакома уже давно, ей не привыкать одной быть. Тошнит от этого, правда. Но если это гарантия, что не будет так гадко, как ей сейчас, то она согласна. Одной лучше. Безопасней.              Терять некого. Разве что себя.                             Домофон звонит на всю квартиру так, что Сюань вздрагивает, чуть с подоконника не сваливается. В окно смотрит: темно ещё, кого там принесло в такую рань?! Мельком телефон смотрит: полпятого утра, под сотню непрочитанных, пропущенные звонки. От А-Чэн, конечно, большинство.              Но в домофон звонят настойчиво, приходится идти открывать.              На пороге тоже оказывается она. Причём с Эмином вместе — и пес, по Сюань явно успев соскучиться, упирается ей лапами на вовремя подставленную руку, радости своей не скрывая, все лицо облизывает, умываться теперь.              Только бы из ступора ещё выйти для начала.              — Может, хоть зайти пригласишь? — насмешливо. Сюань все так же молча с порога отходит, шарит рукой по стене, выключатель ищет. И почти инстинктивно тянется стряхнуть с чужих волос снежинки. Ночью, оказывается, выпал снег. Для Шанхая — чудо, не иначе. И ещё одно такое же перед ней стоит. Спрашивает, едва куртку сняв: — Ну, и что это было?              Сюань чуть не переспрашивает «Что именно?», но вовремя прикусывает язык. От её язвительности сейчас пользы мало будет только хуже сделает.              — Я… — А вот оправдываться не умеет. И извиняться тоже. Не перед кем было.              А-Чэн ставит сапоги на коврик и начинает за нее:              — Нет, я понимаю: не дарил никто раньше таких подарков, ну так надо же когда-то начинать? И стесняться тут нечего, я знаю, дорогая игрушка, но мне она в убыль не пойдёт, а дарить хрень, которая сломается через месяц, как-то не очень. Чего я не понимаю, так что ты там себе надумала такого, что не отвечаешь ни на звонки, ни на сообщения.              — Ничего, — вылетает почти автоматически. Сюань после этой тирады даже и делиться не хочется, что ей там в голову пришло. Особенно, после того, как Се Лянь ей альтернативный вариант озвучил.              Очень удобно, что можно спиной развернуться, махнув им с Эмином в сторону дивана — сидеть у нее все равно негде больше — а так хоть в глаза смотреть не надо, пока закипает заново чайник. Внезапных гостей с холода ведь надо чем-то напоить, так?              — От ничего так не бегают, — говорит А-Чэн ей в спину неожиданно ласково.              — Ничего, правда, ерунда, — отбиться пытается. Скажет ведь — и что? Так и обидеть недолго, подозрениями идиотскими. Но она свою А-Чэн знает, знает, что не отстанет. Поэтому говорит: — Решила, что это как… оплата какая-то. Неприятно.              Сзади вдруг смеются, звонко так, заразительно.              — Серьёзно, что ли? — просмеявшись насилу. — Рыба моя, мне если бы надо было, я любую сняла б, честно. Мне несложно. Но хочу-то я тебя. Это, знаешь ли, совсем другое.              Сюань ее взгляд лопатками чувствует и почти не двигается, дышит через раз. Чтоб не спугнуть ненароком. Чтоб правда не ушла.              — Нет, ладно, так не пойдёт. Повернись ко мне, — просит и в глаза заглядывает, только Сюань разворачивается. — Я немного по-другому это хотела сказать, но будем так. Я знаю, тебе будет трудно в это поверить — мне бы вот было, кто только ради денег мне не врал. Но, рыба моя, я тебя люблю. И хочу делать так, чтоб ты была со мной счастлива. Не без косяков, конечно, но, знаешь ли, у меня такое тоже первый раз.              Сюань ее уже после «я тебя люблю» не слушает, в голове белый шум сплошной. Зато сомнений нет: не поверить Се Ляню было легко, не поверить А-Чэн — никак. Сама ведь знает, с какой убийственной честностью она и к себе зовет, и отшивает, проверяла же.              А потому — да. Да, верит.              — Может, скажешь уже что-нибудь? Нет, я конечно знаю, что неотразима, ну там, за некоторым исключением…              — Не прибедняйся, — перебивает её Сюань. — Ничего не исключением, твоя особенность не делает тебя некрасивой. И… И я, кажется, тоже. Тоже тебя люблю.              А-Чэн от удовольствия почти светится, и с плеч падает что-то ощутимое — только, чтоб его место заняли теплые ладони, потянули к себе на диван.              Они целовались много, десятки раз, может, сотни, но этот особенным кажется. И не только потому, что обычно к ним дверь закрыта и между ними не пытается влезть сидевший до того смирно у ног хозяйки Эмин. Как подтверждение какое.              Или, скорее, обещание.              Что вот они обе здесь, любят и любят взаимно. Не за деньги или выгоду, не за что-то еще, а просто за то, какие есть, грубоватые, упрямые, со вздорным характером, и совершенно точно не собираясь отпускать. Что есть кому слышать и греть.              — Нет, а все-таки, — не получается от вопроса удержаться, кое-как на слишком узком для двоих диване устроившись. — Эмина-то ты с собой зачем потащила?              Он как раз уютно укладывается на куске пледа в ногах тёплой и мягкой грелкой, что Сюань даже не хочется его сгонять. И неважно, что потом отдирать замучается постельное.              — Как зачем? — фыркнув. — Инь Юй был занят, он адрес искал!..              А, понятно, как они тут оказались. Цинсюань снова подсказала, небось.              — А еще я придумала, что буду дарить в следующий раз. Ключи от своей квартиры. — И, зевнув, на непонимающее молчание поясняет: — У тебя просто ужас, а не диван.              — Совесть имей!..              Но ключи потом возьмет, так правда гораздо проще будет. И засыпать рядом все-таки куда приятнее. Даже на ее узком диване.              Они потом все равно просыпаются только к обеду.