Дурацкие вещи

В жизни Минхо дурости не место. Он взрослый и серьёзный, недавно закончивший университет с отличием, и уже работающий в студии танцев с утра до ночи. У него своя квартира в центре Сеула, абонемент в спортзал на год и всякие взрослые проблемы, типо оплаты счетов и покупки продуктов по воскресеньям. В его жизни есть место только для пробежек на рассвете, нескончаемых стаканов с кофе, трёх котов и группы маленьких детей, которых он обучает уже несколько месяцев. А ещё есть место для Чана, который, вообще-то, уже давно занимает его намного больше, чем должен бы. Ложка опускается в ведёрко с подтаявшим мороженым почти монотонно, чтобы после оставить на языке мятную сладость и холод. Дорама по телевизору шумит на фоне почти неслышно, чисто для вида того, что Ли не слишком погряз в мыслях, чтобы услышать, о чём говорят актёры. Капля мятного цвета не сразу оказывается замечена на футболке, но вызывает раздражённое шипение, когда её всё-таки обнаруживают. Попытка стереть её оставляет за собой облизанные сладкие пальцы и влажный след на ткани, а время на часах почти переваливает за полночь, хотя сна ни в одном глазу примерно часов с шести утра. Интересно, спит ли Чан? Под боком тихо мурчит Дори, прося ласки, а Минхо звонит, следуя какому-то внутреннему порыву, сам не до конца понимая, что хочет услышать больше — знакомый голос, что в последнее время только бабочек в животе беспокоит раз за разом, или тихие гудки без ответа — такие же, как и собственные глупые чувства. На самом деле, жизнь Чана не отличается от жизни Минхо. В ней тоже есть место в основном только сидению в офисе до поздна, качалке, в которую они ходят вместе по вторникам и пятницам, литрам кофе, и редким встречам в давно устоявшемся кругу самых близких друзей. И если у Ли в его однотипной серой жизни бывают довольно частые встречи с родителями, то у Бана семья далеко в Австралии, и такое удовольствие ему знакомо лишь раз в полгода. Иногда Минхо кажется, что они с Чаном слишком одинаковые, слишком давно и хорошо знающие друг друга, и именно поэтому не могут быть кем-то большим, чем друзьями. — Хо? — раздается внезапное, немного хриплое с другого конца после долгих длинных гудков — почему не спишь? — А ты? — Ли ответа уже не ожидал, поэтому немного теряется, пустым взглядом смотря на мельтешение актёров на экране. — Работаю ещё. У тебя всё хорошо? Минхо поджимает губы, недовольно закатив глаза, будто Бан может видеть его лицо. Трудоголизм старшего иногда больше походит на одержимость и желание загонять себя настолько, чтобы в тридцать лет уйти на пенсию и выращивать собственный сад где-нибудь за городом, живя в маленьком домике у реки. Иногда Ли представляет это, и тихо усмехается своим мыслям, потому что в них Бан в дурацкой соломенной шляпе и потрёпанной клетчатой рубашке с тростинкой в зубах и удочкой. Это очаровательно. — Нет. Нет, не всё хорошо. — Что случилось? — голос Чана звучит с едва заметной тревогой и Ли представляет, как нахмурилось его лицо — я могу помочь? — Можешь. Мы не виделись уже неделю, хён. Я соскучился. Давай встретимся? — Эм, да… Да, конечно. Когда тебе будет удобно? — Сейчас. — Что? — Сейчас, хён. Мне удобно сейчас. — Но сейчас ночь, а тебе завтра на работу, да и мне… — Я буду ждать тебя через полчаса в парке, Чанни. Поторопись. И отключается. На самом деле, Минхо уверен, что Чан придёт — бросит работу, закрыв документ там, где остановился, накинет своё пальто, укутавшись в шарф, и покинет офис так быстро, как позволит широкий шаг и тихо едущий лифт с восьмого этажа. Он будет ворчать, скажет при встрече пару ласковых, глаза закатит или фыркнет так, будто Ли ребёнок маленький и капризный. Но он точно придёт. Минхо на встречу буквально летит, поддерживаемый каким-то внутренним порывом и чувством тепла от мысли, что он скоро увидит Бана. Ли не помнит, когда в последний раз выходил на улицу позже десяти, потому что у него режим, и десять — это как раз то время, когда начинает клонить в сон после тяжёлого дня. Он не помнит, когда так быстро бежал куда-то кроме работы два дня назад, ведь из-за пробок жутко опаздывал. Не помнит, когда вокруг было настолько безлюдно и тихо, настолько свежо, а звёзды были такими красивыми и яркими, что хотелось остановиться, просто чтобы посмотреть на них. Он даже не удосужился переодеть серую клетчатую пижаму — лишь напялил сверху куртку, криво повязал шарф и натянул кроссовки, в спешке чуть не забыв ключи. Пустое ведёрко от мятного мороженого так и остаётся на диване, словно игрушка для котов, которые из любопытства суют в неё морды и лапы, пачкаясь в остатках сладкой жижи, но быстро теряя к ней интерес. Офис Чана находится ближе к месту встречи — парку, в котором они иногда гуляют вечерами, смотря на закаты под хаотичный шум прохожих людей, и через который Ли по утрам ходит на работу — поэтому Минхо не удивляется, когда видит его, только подходя. Вокруг тихо шелестят деревья, где-то позади проезжает одинокая машина, а Бан стоит точно под тёплым светом высокого фонаря, рядом с облезшей от времени лавочкой, на которой они сидят всякий раз, если она не занята. Это вроде как давно уже «их» лавочка. Его фигура вдруг кажется такой нереальной, призрачной будто, и Минхо неожиданно срывается на бег, тяжёлыми шагами нарушая ночную тишину. Хочется быстрее оказаться рядом: почувствовать родное тепло, запах парфюма — немного терпкий, но приятный, родной уже — ощутить объятия сильных рук. То небольшое расстояние, что разделяет их, вдруг кажется таким огромным, просто гигантским и болезненным, что Ли бежит, не заботясь о дыхании, о горящих лёгких и расстёгнутой куртке, под которую забирается ветер, до мурашек холодя кожу, лишь бы скорее его преодолеть. — Чанни! Бан только обернуться успевает, убрав телефон в карман, как Ли уже врезается в него со всей силы, руками обхватывая шею. Где-то недалеко с веток деревьев в небо взлетают птицы, напуганные внезапным криком, а фонарь вдруг мегает едва заметно, после снова освещая пространство вокруг. Но Минхо не замечает ничего: ни птиц, ни фонаря, ни проходящую мимо девушку, стук каблуков которой звучит приглушённо и совсем незначимо. Она лишь бросает на них мимолётный взгляд и спешит дальше, не оборачиваясь. А Минхо плевать. На всё плевать, потому что он чувствует тёплые, немного шершавые губы Чана на своих и это самая дурацкая вещь, которую он сделал в своей жизни. Это тепло почти обжигает, пуская мурашки, кажется, прямо под кожу. Ли думал об этом так давно, что и сам боится себе признаться. Чужие руки скрывают от окружающего холода, прижимая близко-близко, будто пряча от всех, а губы ощущаются такими приятными, с привкусом бальзама, который Бан всегда носит с собой. Ли чувствует, что всё равно ощутимо дрожит, то ли от ветра, то ли от эмоций, что так бешенно бьются где-то внутри вместе с неугомонным сердцем, и наверное, Чан тоже это чувствует, когда отстраняется — удивленный и озадаченный — так и не ответив. Минхо ощущает себя хуже, чем когда-либо. Это действительно самое дурацкое, что он сделал в жизни. — Эй, не плачь, снежинка… — шепчет вдруг Чан, кончиками холодных пальцев стирая влагу с чужой щеки. Ли её даже не заметил. Как и внезапно начавшийся снег. Первый этой зимой. — Чанни… — зовёт едва слышно, сквозь влагу смотря в чужие глаза. Маленькая снежинка падает на кончик чужого носа, сразу превращаясь в капельку. А Бан только натягивает на него капюшон, чтобы защитить голову от снега, обхватывает покрасневшие от холода щёки ладонями и целует сам, пряча нежную улыбку в привкусе сладкой мяты. Минхо рассыпается на тысячи маленьких снежинок, которые тают от тепла чужих губ. Он шепчет бесконечное: «Чанни, Чанни…» между мягкими чмоками, которыми Бан покрывает его холодные щеки, после снова возвращаясь к губам, чтобы растопить маленькую снежинку, что так опрометчиво приземлилась на нижнюю. Ли хватается за чужое пальто так крепко, что почти не чувствует обледеневших пальцев, будто Чан убежать может в любой момент, и просто ловит его губы снова и снова, словно утопающий глотки жизненно необходимого воздуха, пока тот обнимает крепко-крепко, забирая очередной рваный вздох. — Соскучился, значит? — шепчет Бан и улыбается с нежностью, поглаживая чужие щёки — неужели так сильно? — Очень сильно… — отзывается Минхо немного сбивчиво, смотря на красивые желтоватые блики в глазах напротив — хён, я… — Спасибо, что нашёл смелость, снежинка — Чан целует кончик холодного носа, на секунду даря тепло — не уверен, что смог бы сделать это сам. — Это просто… это была дурацкая вещь… Как съесть целое ведро мороженого, знаешь… — Ты съел ведро мороженого, серьёзно? Без меня? — Э, да… Да, оно было мятным. — Я почувствовал. И я намерен посчитать это за серьёзное предательство, Хо. — Поцелуй сойдёт за извинения? — А ты проверь. Минхо смеётся приглушённо и снова тянется вперёд. На этот раз Чан ловит его ладони, пытаясь согреть ледяные пальцы своими — такими же ледяными — и немного кусается, оттягивая нижнюю губу. Ли ловит его усмешку губами, кусаясь в отместку, и вздрагивает, когда особо пронизывающий порыв ветра бросает горстку снежинок прямо в лицо. — Нужно домой, иначе ты совсем заледенеешь — шепчет Чан, оставляя лёгкий поцелуй в уголке чужих губ — совсем же легко одет. — Я не хочу прощаться… — лишь отзывается Минхо немного дрожаще, сжимая чужие ладони сильнее — пойдём ко мне, хён? У меня есть имбирный чай и печенье. — Пойдём. Конечно пойдём. Они целуются снова, мягко и нежно, залитые светом фонаря, в вихре маленьких, блестящих на свету снежинок. Одна из них падает Ли на нос, и Чан, сцеловывая её, шепчет тихое: «Она просто своего узнала. Жаль, что ты уже занят». Совсем не жаль. Минхо думает, что дурацкие вещи надо делать чаще.